Строго по тексту

      Декабрь в Москве выдался колючим. Снег не ложился мягким покрывалом, а шуршал по асфальту, как наждачная бумага, вбиваемый в углы домов резким ветром. В огромной квартире на Тверской время словно застыло: здесь пахло крепким чаем, старыми книжными переплетами и едва уловимо — дорогим табаком «Герцеговина Флор». Василий сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В свете уличных фонарей метались тени, и город казался живым, в отличие от этой комнаты, где даже мебель, казалось, требовала почтительного почтения. Борис Николаевич, монументальный и величественный даже в домашнем шелковом халате, медленно отложил газету. На столе в серебряном подстаканнике мелко задрожал стакан с чаем — отец тяжело оперся на край столешницы. — Четверка по истории театра, Вася? — голос отца заполнил пространство, как органный бас, от которого вибрировали стекла в книжных шкафах. — Для Ливанова это не оценка. Это вежливое «удовлетворительно». Тебе не хватило глубины или ты опять решил, что фамилия вывезет за тебя на одних интонациях? — Мне не хватило веры в то, что Античность можно пересказать по учебнику, — глухо ответил Василий, не оборачиваясь. — У Захавы Эсхил выглядит как гипсовый бюст, а я не хочу играть с гипсом. Евгения Казимировна, замершая в кресле с вышивкой, едва слышно вздохнула. В этой семье даже тишина была многослойной, пропитанной мхатовскими паузами, которые весили больше, чем любые слова. Она поправила шаль на плечах, бросив на сына тревожный, умоляющий взгляд. — Боря, ну зачем ты так… — мягко произнесла она. — Вася старается. Третий курс — это всегда кризис, поиск своего пути. — Свой путь начинается с дисциплины, Евгения, — Борис Николаевич достал папиросу и размял её мощными пальцами. — А у Василия я вижу только гордыню. Ты споришь с профессорами, Вася, но на зачетах за тебя говорит твое происхождение. Это опасно. Ты привыкаешь к снисходительности. Отец выпустил плотную струю дыма. В этом седом облаке Василий видел лица предков, чьи портреты смотрели со стен. Они были здесь повсюду. Каждая их победа была его долгом, который он не знал, как оплатить. — Кстати, — Борис Николаевич взглянул на сына поверх очков. — Заходил Рубен. Говорит, твой однокурсник, Лановой, уже работает так, что щепки летят. У парня горит глаз, он не спорит о трактовках — он пашет. А ты всё философствуешь в углах. Василий почувствовал, как внутри всё сжалось, будто его ударили под дых. Фамилия однокурсника в этом доме прозвучала как приговор. — У Ланового свой глаз, у меня — свой, — Василий резко обернулся. Его лицо в тусклом свете абажура казалось бледным и острым. — Если пахать — это значит просто красиво носить плащ, то я лучше буду молчать. — О, посмотрите на него! — Борис Николаевич горько усмехнулся, обращаясь к жене. — Он брезгует успехом. Гамлет из комнаты на Тверской. Запомни, Вася: в театре нет ничего хуже, чем «глубокий» артист, которого никто не хочет смотреть. Если ты не научишься подавать свою правду так, чтобы она захватывала зал, грош цена твоим исканиям. Василий чувствовал, как на плечи давит невидимый груз. Ему стало нестерпимо душно от этого фарфорового уюта, от запаха «Герцеговины», от этой любви, которая больше походила на тиски. — Я пойду, — он сорвался с места, едва не задев стул. — Куда? На ночь глядя? — Евгения Казимировна всплеснула руками. — Подышать. Вашим МХАТовским воздухом можно отравиться. Он не дождался ответа. В прихожей Василий рывком набросил пальто, даже не застегнув пуговицы. За спиной он слышал тяжелый вздох отца и шорох ткани — мать, должно быть, пыталась его успокоить. Выскочив на улицу, Ливанов жадно глотнул ледяной воздух. Мороз тут же обжег легкие, но это была приятная боль. Он шел по улице Горького, глядя на огни Москвы, и чувствовал, как в кармане сжимаются кулаки. Ему нужно было смыть с себя этот вечер. И почему-то в голове, вопреки всему, крутилась наглая, дерзкая улыбка Ланового и запах тех мандаринов в прокуренной комнате общежития. Там, по крайней мере, не было портретов великого деда и отца, которые ждали от него невозможного. Там была просто жизнь. Колючая и честная. **** На следующий день в «Щуке» было не продохнуть от запаха мокрых шинелей, дешевой пудры и разлитого в воздухе предэкзаменационного страха. Сессия выжимала из студентов последние соки. В главном коридоре Василий столкнулся с Лановым. Вася Лановой шел навстречу так, будто под ним был не щербатый, сто лет не циклеванный паркет, а сцена Большого театра. Его красота в эти дни казалась почти агрессивной — резкие, как высеченные из камня, черты лица, безупречный разворот плеч в поношенном, но тщательно отглаженном пиджаке. — Что, Ливанов, всё думы думаешь? — Лановой притормозил, небрежно опершись плечом о косяк. В его глазах горел тот самый огонек — наполовину издевка, наполовину вызов. — Видел твою зачетку. Четверка. Видимо, папины гены на истории театра взяли выходной? Или фамилия в этот раз оказалась слишком тяжелой для профессора? — Твоя забота о моей успеваемости трогательна, Вася, — Ливанов прищурился, и его голос приобрел ту самую опасную, «треснувшую» хрипотцу. — Но ты лучше о своих «хвостах» по французскому подумай. Или ты планируешь играть героев-любовников исключительно на языке жестов и белозубых улыбок? Лановой усмехнулся, шагнув ближе. От него пахло холодным ветром и тем самым резким хозяйственным мылом — честный, грубый запах человека, который сам стирает свои рубашки. Этот запах почему-то выбивал Ливанова из колеи сильнее, чем любые колкости. — Я-то выучу, — тихо, почти интимно сказал Лановой. — Я привык зубами выгрызать свое место под софитами. А ты, Вася, весь как из воска. Красивый, умный, но тронь — и поплывешь. Смотри, как бы тебя эта твоя «глубина» на дно не утянула. *** Вечером группа забилась в крохотную комнатушку Кати. На столе, застеленном старыми газетами, теснились две бутылки «Портвейна 777», порезанный черствый батон и вскрытая банка кильки в томате, соус от которой уже успел испачкать чью-то тетрадь. Радиола крутила заезженную пластинку с джазом — звук был тихим, заговорщицким, под стать обстановке. Ливанов сидел в углу на табурете, чувствуя себя здесь лишним элементом в кадре. Его раздражало всё: и этот липкий запах дешевого вина, и чересчур громкий, нервный хохот сокурсников. Лановой, конечно, был душой компании. Он травил байки со съемок «Аттестата зрелости», и каждая его фраза, каждый взрыв смеха вокруг него были как легкий, унизительный щелчок по носу Ливанову. — А помните, как наш «аристократ» на репетиции Тихона чуть не рухнул, когда Катерину обнимал? — Смирнов заржал, толкая Ланового в бок. — Руки задрожали, как у первокурсника перед комиссией! — Не задрожали, — Лановой посмотрел прямо на Василия через всю комнату, поверх чужих голов. В его взгляде не было хмеля, только странная, колючая сосредоточенность. — Он просто испугался, что она настоящая. Ливанов у нас привык к декорациям, к бархатным занавесам, а тут — живой человек, пахнет потом и страстью. Да, Вась? Не по Станиславскому вышло? Ливанов резко поставил стакан. Стены комнаты, увешанные вырезками из журналов, начали давить. — Пойду покурю. Слишком много «правды» на один квадратный метр. На балконе царило ледяное безмолвие. Снег таял на горячем лице, превращаясь в капли, стекающие за воротник. Дверь скрипнула — Василий и без взгляда знал, кого занесло следом. — Сбегаешь? — Лановой встал рядом, привалившись к перилам. — Опять уходишь в свою внутреннюю эмиграцию? Тебя задевает, когда вещи называют своими именами? — Твои «имена» пахнут завистью, Лановой, — процедил интеллигент, не глядя на него. — Завистью человека, который знает, как играть, но не знает, зачем. — Завистью? К чему? — парень вдруг резко, по-рабочему перехватил его за локоть и развернул к себе. Его лицо было в нескольких сантиметрах, в глазах — не шутки, а какая-то тягучая, темная злость. — Чему завидовать, Ливанов? Твоему вечному страху ошибиться? Ты же дышать боишься не по канону. Ты на меня смотришь так, будто я — зараза подвальная, а сам глаз отвести не можешь. Думаешь, я не вижу, как ты меня ловишь в толпе? — Ты бредишь. Слишком много портвейна, Вася, — Василий попытался вырвать руку, но пальцы Ланового впились в предплечье. — Я вижу, как ты меня ненавидишь. И как ты этого ждешь. Каждую мою подколку, каждое касание в коридоре. Потому что я — единственный, кто тебя здесь по-настоящему задевает за живое. Ливанов замахнулся — рука сама пошла в замахе, не то чтобы ударить, а чтобы просто разрушить это невыносимое давление. Но Лановой, привычный к дракам, легко перехватил вторую руку, прижимая Василия к стене балкона. Металл перил обжег спину через тонкое пальто. — Ну давай, — прошептал Лановой, и его дыхание, смешанное с запахом табака и мороза, коснулось губ Василия. — Покажи, какой ты настоящий. Ударь. Или признай наконец, что ты сейчас не о зачетах думаешь. Между ними зазвенела тишина, такая острая, что казалось — тронь, и пойдет кровь. Василий смотрел в эти наглые, невыносимо красивые глаза и чувствовал, как мир раскалывается. Это было не по правилам, это было грязно, неправильно для советского студента, для сына Бориса Ливанова. Но это было реальнее, чем вся история театра вместе взятая. — Ты чего такой дерганый, а? — Лановой вплотную привалился к перилам, запирая Василия в углу. — Что, страшно, что я прав? Или просто… тянет? — Ты совсем берега попутал?! — у интеллигента даже дыхание сбилось от такой наглости. — А ты не ори. Ты в глаза посмотри. У тебя ж дыхание сбоит, когда я рядом стою. Что, Ливанов, страшно, что я прав? Вася видел каждую черточку на его лице, каждую пору. Это было невыносимо. Его это не просто злило — его это пугало какой-то новой, пугающей правдой о самом себе. Он не стал спорить. Василий просто резко, со всей накопившейся яростью, ударил ладонями в грудь Ланового. Тот не ожидал такой силы — отшатнулся назад, едва не зацепив стопку старых газет. Ливанов, не произнося ни слова, рванул на себя дверь. Он прошел через шумную комнату, не глядя на сокурсников, сорвал с вешалки пальто и вылетел на лестничную клетку.