Строго по тексту

1956 год

      В курилке «Щуки» было не продохнуть. Сизый дым папирос «Беломор» смешивался с резким запахом дешевого одеколона и влажной шерсти пальто — сентябрь в этом году выдался промозглым. Голоса студентов перекрывали друг друга, создавая тот особый гул, который бывает только в театральных вузах: смесь восторженного шепота и нервного смеха. — Нет, вы видели, как Захава на него посмотрел? — Смирнов, вихрастый парень с вечно испачканными мелом пальцами, нервно чиркнул спичкой. — «Кузнецов, в вас правды меньше, чем в газетном некрологе». Я думал, Кузнецов прямо там, на паркете, и останется. — Борис Евгеньевич сегодня в ударе, — отозвался парень у окна. Он стоял спиной, глядя в мутное стекло, по которому ползли капли дождя. Его фигура, задрапированная в длинное темное пальто, казалась чужеродной в этом тесном, пропахшем табаком помещении. — Захава не терпит, когда вместо чувства показывают его чертеж, — продолжал он, не оборачиваясь. — А Кузнецов сегодня не жил, он конструировал. — Легко тебе, Вася, — Петров, староста курса, примирительно похлопал фигуру у окна по плечу. — Тебе даже играть не надо — стой себе, кури, и все поверят, что ты только что из Лондона или из девятнадцатого века. Генетика, черт её дери. А нам, простым смертным, приходится связки рвать. Василий Ливанов наконец повернулся. Он прищурился от дыма, и в уголке его губ застыла едва заметная, чуть усталая улыбка. — В том-то и беда, Петя. Что если я просто «стою», то я — это я. А Захава требует, чтобы я исчез. А исчезать гораздо больнее, чем рвать связки. Это как кожу с себя снимать, понимаешь? А вы всё про манеры... — Ой, Ливанов, не набивай цену! — Маша, комсорг группы, решительно протиснулась сквозь толпу ребят. Маша была из тех девушек, чья вера в идеалы читалась даже в идеально отглаженном воротничке серого платья. Она не признавала богемной расхлябанности и искренне считала, что путь к искусству лежит через железную дисциплину. Рядом с ней, как тень, всегда была Марина — полная её противоположность. Марина умудрялась даже в строгой форме выглядеть так, будто она только что сошла с обложки модного журнала, а в её сумочке рядом с томиком Станиславского всегда соседствовала заветная помада, купленная у фарцовщиков за полстипендии. — Твоя «кожа» всегда при тебе, — Маша строго сложила руки на груди. — Лучше бы подумал, как нам завтра зачет по этюдам вытягивать. Группа разваливается, Смирнов текст забывает, ты в облаках витаешь. Мы же зачет сорвем, Василий! А это позор для всего курса. — Дисциплина, Машенька, — это для парадов, — мягко парировал интеллигент, стряхивая пепел в жестяную банку. — А в театре важнее созвучие. Если мы друг друга не слышим, то хоть маршируй по сцене — толку не будет. * * *       Вечерняя Москва обдала их запахом мокрого асфальта и прелой листвы. Студенты шумной гурьбой вышли на Бульварное кольцо. Марина, придерживая полы модного плаща, семенила рядом с Машей, то и дело поглядывая в зеркальные витрины магазинов. — Маш, ну не злись ты на него, — вполголоса сказала Марина, перепрыгивая через лужу. — Ливанов же прав, он видит всё иначе. Ты всё хочешь по линеечке, а в театре линеек не бывает. — В театре бывает ответственность, Марина! — отрезала Маша, кутаясь в поношенное пальто. — Если каждый будет «видеть иначе», мы вместо спектакля получим балаган. — Ой, да брось... Слушайте, ребята! — Марина обернулась к парням, её глаза азартно блеснули. — Говорят, Охлопков ищет новые лица для «Гамлета». Прямо в Маяковку! Представляете? Это же путевка в жизнь. — Лица-то он ищет, да только на главные роли все равно возьмет «зубров», — скептически заметил Смирнов. — Сейчас смотрят не на то, как ты этюды крутишь, а на то, сколько раз твое лицо на афише мелькнуло. Кино всё перебивает. — Вот кстати о кино! — Марина понизила голос, дожидаясь, пока они поравняются с Ливановым. — Вы же знаете, что в деканате говорят? Про того, кто теперь будет с нами учиться? Маша вдруг замедлила шаг. Она знала, что Марина любит сплетни, но в этот раз в голосе подруги было что-то особенное. — Про кого ты? — спросила Маша, стараясь сохранить равнодушие. — Про Ланового, Маш. Про Васю Ланового, — Марина сияла, предвкушая эффект. — Слышала точно: его к нам на курс спускают. Не потянул программу на своем из-за бесконечных съемок, хвостов накопил — и вот, пожалуйте. Сам Корчагин в наших рядах! На мгновение в группе воцарилась тишина, прерываемая только звоном далекого трамвая. Маша замерла, и Ливанов заметил, как её щеки моментально залил нездоровый, жаркий румянец. — К нам? — выдохнула она, и в этом вопросе было столько благоговения, что Василию стало не по себе. — Настоящий Лановой? — Ну а какой же еще, — усмехнулся Смирнов. — Будет теперь с нами у Захавы «правду жизни» искать. Интересно, каково это — из кумиров миллионов снова в студенты, этюды про «встречу на вокзале» играть? Ливанов почувствовал странный укол — не то зависти, не то предчувствия. Фамилия «Лановой» прозвучало в этот холодный вечер как вызов. Он представил этот безупречный, словно высеченный из мрамора профиль в их тесной, прокуренной курилке. — Тяжело ему будет, — негромко произнес интеллигент, поправляя воротник. — Трудно играть простого человека, когда на тебе уже застыл грим героя. — Ой, Вася, вечно ты всё усложняешь! — Маша обернулась к нему, и её глаза, обычно строгие, сейчас горели странным, лихорадочным светом. — Это же событие! Мы сможем учиться у человека, который уже знает, что такое успех. — Или мы поймем, как этот успех убивает живого актера, — отрезал он. Группа свернула к Арбату, обсуждая уже только одну новость, а Василий шел чуть поодаль, глядя на золотые листья под ногами. Маша шла впереди, и её походка стала необычно легкой, почти летящей. Ливанов понимал: спокойная жизнь их курса закончилась сегодня. И дело было не в кинозвезде, а в том, как легко мир его однокурсников рухнул перед лицом глянцевой афиши.