Строго по тексту

      Субботнее утро выдалось прозрачным и хрупким, как старое стекло. Подмосковье встречало чету Ливановых густым, почти осязаемым покоем. Воздух здесь был совсем иным, чем в Москве: он не толкался в грудь гарью и суетой, а входил в легкие мягко, принося с собой горьковатый дух догорающей листвы и едва уловимую сырость засыпающей земли. — Мать всё переживала, не забыли ли мы пледы, — отец, Борис Николаевич, поправляя кепку, окинул взглядом поляну. — Сентябрь обманчив: сверху пригревает, а снизу уже тянет холодом. Насквозь проберет, не заметишь. Василий помогал выгружать корзины. В движениях отца чувствовалась привычная, почти сценическая основательность. Пикники в их семье никогда не были стихийными вылазками на природу — это был своего рода ритуал, где каждый предмет имел свое законное место. — Кстати, Вася, — отец на мгновение задержал руку на ручке багажника, глядя куда-то поверх леса. — Сегодня будут Энгельгардты. С дочерью. Алина заметно повзрослела, настоящая барышня. Профессор очень ею гордится. Василий едва заметно кивнул, продолжая вынимать тяжелый термос. Имя его хорошей приятельницы с раннего детства прозвучало мягко, почти вскользь, но он уже тогда почувствовал, как в эту ясную субботу вплетается нить посторонней воли. Слишком знакомым был этот тон — так объявляют о вводе нового актера в спектакль, который уже давно идет на сцене. Пикник напоминал пастораль, разыгранную опытными мастерами. Скатерть на траве, серебряные ложечки, негромкий смех. Алина действительно была безупречна: светлое пальто, аккуратно уложенные волосы и та особая манера слушать — чуть склонив голову, — которая так ценится в хороших домах. — А помнишь, Вася, как ты два года назад пытался убедить моего отца, что Шекспир понимал в химии больше, чем весь его институт? — Алина улыбнулась, протягивая ему чашку с чаем. Она была старше его на три года, и эта разница, когда-то казавшаяся в детстве пропастью, теперь превратилась в едва уловимый шлейф её превосходства. Пока он только доучивался в «Щуке», Алина уже уверенно чувствовала себя в лабораториях, занимаясь серьезной наукой. — Я и сейчас в этом уверен, — ответил Василий, принимая чашку. — В химии человеческих чувств он точно не имел равных. Хотя, возможно, в твоих колбах всё гораздо логичнее. — В колбах — предсказуемо, — Алина присела рядом, расправляя полы пальто. — Если ты смешиваешь правильные реагенты в правильных пропорциях, ты всегда знаешь результат. В этом прелесть науки. — И скука, — добавил Ливанов, глядя на неё сквозь пар от чая. — Театр интересен именно тем, что реакция всегда непредсказуема. — Непредсказуемость хороша на подмостках, Вася. В жизни люди всё же предпочитают устойчивые соединения. Она смотрела на него спокойно, без кокетства, как смотрят на старого знакомого, чьи будущие шаги уже заранее просчитаны. В её взгляде не было давления — только твердая уверенность женщины, которая привыкла доводить любой эксперимент до конца. — Пройдемся к реке, Василий? — Борис Николаевич прервал эту странную беседу, поднялся, стряхивая невидимую пылинку с брюк. — Пока женщины тут нарезают пирог, подышим большой водой. ​Они шли по узкой тропинке, усыпанной рыжей, уже не пахнущей хвоей. Отец шел впереди, заложив руки за спину. Тишина между ними была плотной и многослойной. Лишь хруст веток под ногами да далекий, тоскливый крик птицы нарушали покой. Река показалась внезапно — серая, спокойная, несущая на себе опавшие листья, как крошечные плоты. ​Они остановились у самого обрыва. Борис Николаевич долго смотрел на течение, прежде чем заговорить. ​— Как учеба? Захава всё так же суров? ​— Борис Евгеньевич верен себе, — ответил Василий, глядя на противоположный берег. — Требует правды даже там, где мы еще не научились не врать самим себе. ​— Это правильно. Театр не прощает фальши, — отец повернулся к сыну. Его лицо в мягком свете сентября казалось высеченным из камня. — Успехи в профессии — это фундамент, Вася. Но дом не стоит на одном фундаменте. Важно понимать, кто будет в этом доме рядом с тобой. Создать семью, продолжить род… это такая же ответственность перед именем, как и выход на сцену. ​Василий почувствовал, как воздух вокруг вдруг стал колючим. Он не стал юлить. — Ты про Алину, пап? ​Борис Николаевич не отвел взгляда. В его глазах не было открытого давления, только бесконечная, уверенная правота человека, знающего, как «надо». — Про неё. Хорошая семья, прекрасное воспитание. Созвучие, понимаешь? ​Василий ответил не сразу. Внутри него крепло холодное упрямство, скрытое за безупречным воспитанием. — Сейчас мне важно закончить университет. В следующем году диплом, первые роли… Я хочу сначала встать на ноги в театре, прежде чем брать на себя роль главы семьи. ​Он сказал это мягко, почти почтительно, но в голосе прозвучал тот самый ливановский металл. Борис Николаевич медленно подошел ближе. Его рука опустилась на плечо Василия. Это не было дружеское похлопывание. Пальцы крепко, властно сдавили сукно пальто, фиксируя сына на месте. ​— Я понимаю, — произнес Борис Николаевич. Голос его оставался ровным, но в этом «понимаю» слышалась вся тяжесть их фамилии. — Работа превыше всего. ​Отец убрал руку, и Василий физически ощутил, как на плече остался ядовитый жар от этого жеста. Борис Николаевич двинулся обратно, а Василий намеренно отстал. Ему нужно было время. Он остановился, делая вид, что поправляет шнурок, а на самом деле просто ловя ртом остывающий воздух. «Семья. Партия. Продолжение». Слова отца были правильными, логичными, отлитыми в граните столетних традиций. Но внутри, где-то под ребрами, зияла странная, холодная пустота. Василий прислонился плечом к стволу березы. Он попытался честно, без актерства, заглянуть в себя. Перед глазами поплыли лица. Вот Маша — комсомолка с её вечным стремлением к порядку. Она была красивой той строгой красотой, которую воспевали в газетах. Вот Марина — живая, пахнущая дорогими духами. В курилке ребята сворачивали шеи, когда она проходила мимо, а он… Он смотрел на них как на коллег. Мог оценить чистоту профиля или изящество жеста, но это было восхищение ремесленника, оценивающего качество материала. Ни разу у него не перехватило дыхание. Ни разу не возникло того самого «созвучия», о котором говорил отец, только в ином, плотском смысле. Почему? Василий достал папиросу, но зажигать не стал. Просто вертел её в пальцах. Он вспомнил, как Смирнов сбивчиво рассказывал о своей новой влюбленности, как у того дрожали руки. Ливанов слушал его с вежливым любопытством исследователя. Он понимал механику этого процесса, мог сыграть его на сцене — так, что зал бы рыдал, — но сам оставался абсолютно герметичен. Алина… Она была идеальным воплощением того, что он должен был желать. Василий смотрел на неё и чувствовал только глухое раздражение от того, что его заставляют оценивать её как товар. Или как партнершу в пьесе, которую он не заказывал. Он искал в себе хоть какую-то искру, хоть малейший отклик на её близость, но находил лишь тишину. Такую же глубокую и непроглядную, как вода в реке под обрывом. Когда тени от деревьев удлинились, и пикник начал клониться к завершению, Евгения Казимировна, его мать, подошла поближе. Она мягко взяла его под локоть, уводя чуть в сторону от пакующих корзины гостей. — Ты сегодня совсем притих, Вася, — она заглянула ему в лицо с той проницательностью, которую невозможно было обмануть никакой актерской игрой. — Как тебе Алина? Она стала очень интересной женщиной. Ум, такт… настоящая находка для серьезного человека. — Она блестящий химик, мама. И замечательный собеседник, — ответил Василий, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — И только? — Евгения Казимировна чуть приподняла бровь. Ливанов вздохнул, глядя на то, как Борис Николаевич вдали о чем-то оживленно беседует с профессором Энгельгардтом. — Отец снова завел речь про семью. Прямо там, у реки. Словно это роль, которую мне уже утвердили, а меня забыли спросить, хочу ли я её играть. Мать не возмутилась и не стала спорить. Она лишь мягко, почти невесомо улыбнулась и поправила ему шарф — тем самым жестом, которым поправляла его в детстве перед выходом на мороз. — Отец прав, Васенька, — тихо сказала она. — Семья — это не только чувства, это твой тыл. А Алина… она из тех, кто умеет беречь дом. Подумай об этом без юношеского упрямства. Она нежно провела своими пальцами по его по руке и вернулась к гостям. Василий остался стоять в сумерках, чувствуя, как невидимое кольцо замыкается. У него не было союзников в этой тихой войне за его собственное будущее. Текст был задан всеми сразу. Импровизация не предполагалась. * * *       Утром понедельника, когда Вася почти успокоился после злополучного пикника, в коридоре перед аудиторией было непривычно тесно. Студенты сбились в кучу, постоянно оглядываясь на входную дверь училища. Маша трижды проверила, плотно ли сидит берет, и теперь нервно теребила пуговицу на пальто. Марина, прислонившись к подоконнику, делала вид, что увлечена чтением афиши, но её глаза то и дело соскальзывали к вестибюлю. — Думаете, правда придет? — Смирнов крутил в руках пустую папку. — Говорят, он вчера на «Мосфильме» до полуночи был. Зачем ему наш паркет после съемок? — Затем, что Захава прогулов не прощает даже звездам, — отрезала Маша, не поворачивая головы. Василий стоял чуть поодаль, в самом конце коридора, где пахло пылью и старым реквизитом. Он медленно наматывал шарф на руку, наблюдая за этим коллективным помешательством. Его раздражало не само появление нового студента, а то, как легко его однокурсники превратились в массовку, ожидающую выхода главного героя. Наконец, внизу хлопнула дверь. Гул голосов в коридоре мгновенно стих. По лестнице, легко перепрыгивая через ступеньку, поднялся человек. Лановой вошел в коридор так, будто это была сцена Большого театра. На нем был серый пиджак, сидевший безупречно, и та самая улыбка, которую Василий видел на каждом втором плакате в городе. Он не выглядел уставшим после съемок; напротив, от него исходило какое-то избыточное, почти нагловатое здоровье. — Привет, народ! — Лановой кивнул всей группе сразу, ни на ком не задерживая взгляд. — Надеюсь, Борис Евгеньевич сегодня в духе? Маша что-то пролепетала в ответ, Марина ослепительно улыбнулась. Василий же просто смотрел, как Лановой проходит мимо, обдавая всех запахом дорогого табака и уверенности. В аудитории было душно. Сентябрьское солнце высвечивало каждую соринку, зависшую над паркетом. Василий сидел на последней скамье, в тени. Все его внимание было приковано к затылку человека в первом ряду. Лановой сидел прямо. Маша, оказавшаяся рядом с ним, то и дело роняла ручку, чтобы лишний раз заглянуть ему в лицо. Марина затихла. Центр тяжести в комнате явно сместился, и это невольное раболепство курса вызывало у Ливанова зуд под кожей. * * *       После занятий потянулись в сквер. Сбросились на ситро, кто-то вытряхнул из сумки газету с заветренной колбасой. Уселись на облупившиеся скамейки. Лановой уже вовсю травил байки про Крым. — …режиссер орет: «Вася, экспрессию давай!», а у меня кобыла под седлом чешется, — Лановой рассмеялся, и девчонки тут же подхватили. — В общем, дубль сорван, вся группа в мыле, один я в кадре красавец. Ливанов сидел на краю скамьи, прислонившись спиной к дереву. Он медленно обрывал этикетку с бутылки. — Что молчишь, Вася? — Лановой вдруг повернулся к нему. Взгляд был прямым и вызывающе ясным. — Или в «Щуке» не принято смеяться над актерскими историями? Ливанов поднял глаза. — Истории нормальные, — ответил он своим низким, надтреснутым голосом. — Только в них тебя маловато. Кобыла есть, режиссер есть, профиль твой есть. А работы не видно. На скамейке стало тихо. Смирнов перестал жевать. Лановой чуть прищурился, не снимая улыбки. — Работу в кинотеатре увидишь, Ливанов. Её там вся страна видит. Или тебе из последнего ряда не разглядеть? — Из последнего ряда как раз лучше видно, где заканчивается дело и начинается любование собой, — Василий достал папиросу, чиркнул спичкой. Дым поплыл в сторону Ланового. — Знаешь, Вася, у Захавы софитов не будет. И оператора, который выставит тебе ракурс получше, тоже. Придется как-то самому. Лановой лениво закинул ногу на ногу. — Ну, костыли у меня, положим, золотые, — он усмехнулся. — А ты, я смотрю, всё «правду жизни» в углах ищешь? Смотри, не задохнись. Пока ты тут над каждой мизансценой медитируешь, люди дело делают. И их любят. А тебя кто знает? — Тебя тоже знают только по роли героя в плаще, — Ливанов стряхнул пепел прямо на траву. — Но здесь плащей не выдают. Здесь придется быть голым. Сможешь? Или без аплодисментов голос пропадает? Лановой подался вперед, опираясь локтями о колени. В глазах мелькнула злость. — Пропадает, Вася. Но только у тех, кому сказать нечего. А мне есть что. И поверь, когда я выйду на зачет, ты первый будешь смотреть, не отрываясь. Из своего угла. — Я буду смотреть, — Ливанов поднялся, не дожидаясь ответа. — Главное, не перепутай паркет с ковровой дорожкой. Споткнешься — поднимать не станут. Он поправил воротник и пошел к выходу из сквера. Позади послышался голос Марины, пытавшейся разрядить обстановку, но Василий уже не слушал. Он шел по аллее, глядя на длинные тени деревьев, и думал о том, что завтра на этюдах будет очень тесно.