Демон жаждущий свет

Лондон померк. Перед глазами Сиэля возникли другие земли, иные времена.

***

В эту ночь вершина горы Брокен дышала древним ужасом. Между кострами и треском живого мха, среди теней и меж корней, людской страх воплощался в ритуалы — и каждый вдох сливался с ожиданием немыслимого. Ведьмы собирались здесь веками: дочери земли и воды, матери боли и мрака, те, кто вели за собой «слепых», и те, кто сам хотел быть ведомым. Они стекались к древнему трону, вырезанному сотни лет назад из корней древнего, исполинского дуба, взывали о Его присутствии в эту ночь.  Ждали своего Дьявола. Их лица скрывали звериные маски, рот был вымазан кровью и золой, по телам стекали капли ядов и тайн. Они отмечали друг друга резаными знаками, пели на сломанном, ином языке, что вызревал в дыму, как запретная мольба. Ритуалы были жестоки и прекрасны в своей первобытной наготе. На жертвенниках вырезались тыльной стороной ножа знаки дьявола.  В центре круга проливали кровь — козлиную, лисью, а иной раз и человеческую, если не повезло забрести в лес этой ночью. Кровь смешивали с ртутью, солью и углем, собирали по капле в серебряные чаши, которые передавались из рук в руки: кто-то пил, кто-то мазал ею глаза, чтобы "увидеть истину". Маленьких детей опутывали верёвками из волос и ногтей ведьм, в их волосы вплетали костяные амулеты и рыбьи зубы, чтобы продлить линию проклятия ещё на столетие. Женщины срывали с себя одежду, писали молитвы на коже друг друга горящим углём, сжигали свои волосы во славу того, чьё имя непостижимо. Под оглушающий вой кто-то бросал в костёр шкуры зверей — выпрашивал "дар оборота". Каждый плясал по кругу, сбивался в безумные хороводы, катался по сырой земле, кусал и разрывал свою плоть — всё ради минуты восторга, ради иллюзии силы, которую не даровала ни одна вера человеческая. Он никогда не являлся сразу. Сначала — лишь шорох в ветвях, ледяной стон среди мха и порыв ветра, перебирающий костяные ожерелья на шеях. Затем — густая тень, что становилась дымом, дым — плотью, заслоняющей даже багровую луну. В каждом из костров на миг вспыхивали глаза: чёрные, как прорехи в небе, не знающие жалости. Он — не человек и не зверь. Властитель всех кошмаров, медленно восходил на свой трон. Крепкие плечи исчезали в утробной чёрной мантии, копыта врастали в землю, а тяжёлые рога высились на метры, закрывая собой свет луны. Лицо — звериное, козлиное, чудовищно жёсткое: в нём не было ни одной мягкой черты.  Тело — человеческое, мощное, покрытое плотной тканью. Глаза, горящие как угли ада, с равнодушием скользили по лицам, пустым от ужаса или полным экстаза. Деревья, даже самые древние, кланялись Ему ветвями, словно признавали своего властелина. Каждый лесной зверь чуял Его присутствие и бежал прочь, оставляя за собой лишь треск костров и раскат ведьминого смеха.  Ведьмы падали ниц, выкрикивали титулы и имена — «Владыка Леса», «Повелитель Зверей», «Пастырь Мёртвых», «Король ночи», «Баал», «Билл-Чернорогий». Ещё сотня имён — забытых теперь даже безумцами. В Его честь чертили пентаграммы, рисовали козлиные головы, покрывали камни рунами боли. На алтарь несли кости, кровь, куски собственной души. Он не просил — они приносили сами. Тысячи потерянных, страшившихся Бога — и жаждавших иной свободы. Он был воплощением всех их просьб и всех их грехов разом, видел желания людей прозрачными, как вода в колодце: власть, любовь, гибель врагам. Его присутствие леденило кости. Он взирал с невыразимым хладнокровием: ни гнева, ни злорадства, лишь вечная, высшая усталость. Ведьмы ползли к Его копытам, целовали землю у трона, выкрикивали восхваления — в надежде услышать хотя бы шёпот ответа. Он молчал. Его ледяное спокойствие было страшнее любого порицания. Не мешал совершать ни одного ритуала, не прерывал жертвоприношений. Принимал любую дань — разум, плоть, кровь, тени душ. Но никогда не давал обещаний. Лишь смотрел — сквозь, до самой души, как нож по льду, оставляя внутри каждого пустоту, полную ужаса и сладостной истомы. Ведьмы плясали вокруг, кружились в безумии, воздух был пропитан зельями, запахами грибов и пота, разорван стонами и хриплым смехом. Тела переплетались, страсть наливалась тёмным вином оргий — всё в Его честь, чтобы хоть раз отведать бездонной энергии мира, ощутить восторг, забытый и невозможный, клокочущий под кожей мира. Чем продолжительнее были крики и стоны, тем слаще становилась ночь для Него.  Самых безумных ведьм Его взгляд иногда задерживал дольше; в их телах начинали жить чужие голоса, их дети рождались мёртвыми или потусторонне мудрыми. Некоторые исчезали в чаще, навсегда обезумевшие, другие плакали чёрными слезами до самой зари. Когда рассвет укрыл лес туманом, кто-то из ведьм уже сошел с ума, кто-то — умер, а кто-то покинул человеческий облик. Но их дым, их боль, их безумие становились тем, чем Дьявол питал своё бессмертие. А в сердце каждого, кто пережил эту ночь, оставался Его взгляд — чёрный, леденящий, и уверенность: никакой бог не ответит так близко, как Он.

***

Себастьян рассказал эту историю почти отчуждённо — будто речь шла не о нём самом, а о древней, мрачной легенде, что досталась этому миру от первородных времён. Сиэль сидел в старом кресле, поджав ноги под себя, не сводил взгляда от демона, чьи черты в полумраке казались чужими даже самому себе. Но юный граф смотрел сквозь маски, различая: в истории, спрятанной под личиной древнего, выдуманного предания, в силуэте на троне под тяжёлой чёрной мантией, в движениях властных и текучих, во взгляде, что вытягивал душу и одновременно манил — был Он, его демон. Сиэль уже давно перестал сдерживать вихрь вопросов в голове, но не решаясь произнести. Быть может, сейчас, пока над домом гремит гроза, а ветер проносит по крыше эхо забытых заклинаний, Себастьян восседает где-то на чёрном троне среди танцующих ведьм. Может быть этот трон и есть — неотъемлемая часть самой сути демона. Рассказы Себастьяна могли бы ужаснуть любого, если бы не тот алый, едва заметный огонь в его глазах — отголосок костров ночи, которым он владеет всеми, кто осмелился взглянуть. Но вокруг этого пламени теплилась медовая нежность, томная и внимательная. И Сиэль не испытывал страха. Наоборот, тянулся — впитывал каждое слово, каждый жест, и внутри разгоралась искра, чего-то гораздо более тягучего и неизведанного. Он закрывал глаза — и видел: ночь, разорванную тысячью костров; хороводы ведьм; Себастьяна, не просто дворецкого, не слугу, не стража снов Сиэля, а слившегося с центром вселенской силы, к которой стекаются желания и все страхи мира.  Он представлял, как их Дьявол скользит властным взглядом по горе — взглядом, лишённый милости; как одна его рука может обвить порабощённое, истомлённое существо, а другая — одарить или уничтожить. На этом троне был не только ужас, но и звенящий, изнемогающий зов, древнего и одинокого существа.  Сиэль прислушался к себе: в сердце не рождалось отвращения — только нечто большее: запретное, сладкое, как прикосновение жара сквозь грань дозволенного. Его тянуло, пугало и манило.  В груди таилось загнанное тепло, странная, заполошная радость осознания — тогда, давно, Он мог быть чудовищем, но для него был совершенно своим. Этот демон принадлежал только ему, как никому больше на свете. На миг Сиэль задержал дыхание, боясь выдать себя слишком откровенным вздохом, когда его тело замерло от осознания — он хотел быть там, в круге ведьм, в центре самой ночи, прикоснуться к Себастьяну хоть на мгновение в Его первородном обличии, почувствовать себя на фоне этого ужаса и величия, быть единственным, кому Владыка Леса дарует свой взгляд. Эта мысль и влекла, и страшила, сладко отзывалась где-то внизу живота. Всё перемешалось: страх и восхищение, желание исчезнуть и прижаться, подчиниться и забрать. Сиэль чувствовал, как напряжение растёт, как тело становится почти остро-чувствительным к малейшему движению — будто ночь между ними делается приоткрытой дверью в иной мир. Он взглянул на демона — и дрожь пробежала по телу. — Таковы мои витиеватые истоки, Сиэль, — Себастьян придвинулся ближе, и тень его легла на стол. Взгляд алых глаз напряженно светился в тусклом полумраке. — Ты помнишь их? — выдохнул Сиэль, —тех, кто склонял головы к твоим ногам? Демон скользнул по нему взглядом — в нём сплелись отблески огня и древний соблазн. — Помню только их страх… и их желание. — А если бы ты увидел меня… там? — Сиэль, сам не знал зачем задал этот вопрос, вышло нарочито легко, но голос его дрожал. — Среди этих ведьм, среди их проклятых молитв? Уголки губ Себастьяна дрогнули дьявольски притягательной улыбкой, он лукаво присмотрелся, оценивая.  — Ты был бы единственным, на кого я посмотрел бы дважды, — прозвучало почти шёпотом, почти рыком из другой жизни. Сиэль сжал подлокотник кресла, сердце его гулко колотилось. — Значит, даже среди тысячи ведьм ты заметишь только меня? Даже если я вовсе не похож на тех, кто плясал у твоих костров, возводя тебя в центр своего желания? — Быть центром желаний — слишком громкое определение, — усмехнулся Себастьян. — Иногда достаточно быть желанным для одного.  Сиэль, опираясь подбородком о ладонь, посмотрел на него снизу вверх — взгляд этот был опасно серьёзен. — Ну, если этому «одному» решительно некуда деваться, тебе это может быть очень удобно, не так ли? В глазах Себастьяна дрогнула уязвимость. — Удобство… никогда не было моим стремлением, — голос стал тише, интимнее. — Мне хотелось бы быть не… неизбежным. А избранным. Хоть раз. Сиэль медленно убрал чашку:  — Ты лелеешь своё желание, но думаешь, что я не вижу: ты ждешь, что я столкнусь с твоей тьмой и брошу тебя посреди урагана, как делали твои ведьмы и все другие до и после них. А что если мой выбор тебя разочарует? Себастьян склонился ближе, его жар коснулся щеки Сиэля. — Единственное разочарование для меня — не получить твоего решения вовсе. — Я бы сказал, ты намеренно подталкиваешь меня к ошибке, думая будто знаешь, что лучше для меня. А вдруг я хочу решить сам?  — Сиэль говорил так, как говорят те, кому впервые открывают свою вечную душу. Демон напряг плечи, но на лице появилась улыбка:  — Вечно мне выпадает быть виновником твоих ошибок, Сиэль. Сиэль мгновенно уловил попытку Себастьяна снова укрыться за привычной маской — разоружающей остротой, спасительной шуткой, что всегда разделяла их тонкой, почти незаметной гранью. Но в этот раз он не позволил этого. — О, у нас тут демон, который страсть как любит играть словами, — произнёс Сиэль, смотря в упор сквозь любые маски, — снова увиливаешь, изворачиваешься и обходишь правду кругами? — Это не игра, — серьезно ответил Себастьян, пристально глядя в глаза. И наконец выдохнул, тайное:  — Моя единственная молитва: чтобы ты, увидев меня настоящим, не отвернулся, а выбрал… Сиэль невольно улыбнулся, приглушённо, чуть иронично — не смеясь над демоном, а скорее согреваясь в этой глупой, чудесной честности.  В душе разлилось теплотой от двух истин: первая — его демон идиот, вторая — они хотят одного и того же.  — Ты боишься моего выбора, Себастьян? — вопрос звучит удивительно мягко, как приглашение в танец. — Любое твоё решение — мой удел, другого мне не дано, — Себастьян дрогнул на последних словах. — Но сегодня страшнее всего быть для тебя навязчивой мечтой, а не тем, кого ты… Он смолк — слишком много правды утекло в этот полутон. — Ты ждешь, чтобы я сам… — Сиэль чуть улыбнулся, вызывающе, — сделал этот шаг? Даже Ты? — Даже я. Твой выбор — не контракт, не заклятие, не изгнание. Это приглашение, от которого ты не сможешь отказаться, точнее… я не уверен, что найду в себе силы потом отпустить.   Сиэль уже знал: он уже выбрал свою сторону — там, где не страх, а влечение, не ужас, а желание быть рядом с тем, кто страшнее ночи, но бесконечно нужнее всех. Себастьян склонился ближе, спрятав взгляд за чёлкой. Сиэль встал. Себастьян не двинулся — позволил ему сделать этот последний, решающий шаг.  Прикосновение было почти невинным, но за ним скрывался весь ураган неизбежности. — Я выбрал, — твёрдо, в глаза. Теперь он знал: ни страх, ни непроглядная тьма, ни древние кошмары не изгонят это чувство — желание принадлежать Себастьяну.  Сильнее любого проклятия — это чувство горело внутри, запретно и бесстыдно, немым языком между их взглядами, — так, как и положено всему великому, вечному и недосказанному. Демон молчал. Но его взгляд выдавал больше, чем он когда-либо осмелился бы сказать. В нём была дрожь медового вина, он мягко скользил по коже Сиэля, очерчивал изгиб скулы, задерживался на губах — запоминал дыхание, трепет, нежность.  В уголках рта таилась улыбка — едва ощутимая, не демоническая, а настоящая, живая, как предательская дрожь за гранью вожделения. Себастьян был так близко, что Сиэль видел в его глазах всполохи света — алые искры желания, пронзающего сдержанность, словно сквозь толщу теней просачивался первый луч восхода.  Было непостижимо: как демон, умеющий хранить идеальный контроль, сейчас позволял собственному телу выдать то, что умел скрывать столетиями. Между ними в комнате едва тлели отсветы камина, а тени затаились по углам — и казалось, они дышали в такт этой невысказанной страсти. Воздух густел, как тягучий янтарь — напоённый чем-то древним, новым, пугающе честным; он звенел и привычной опасностью, и чем-то почти нестерпимо светлым, что невозможно было назвать словами. Сиэль ощущал себя у самой опасной черты — и только одна мысль пугала по-настоящему: что эту черту можно не переступить. Его жажда становилась древней, как все тайны, что видел демон; он хотел быть не просто свидетелем этой ночи, а её частью, раствориться в Себастьяне, как в том мраке, что греет сильнее огня. — Если… — Себастьян прошептал так тихо, что звук затерялся бы, если бы они не понимали друг друга даже в дыхании.  — Ты только прикажешь — вся эта ночь исчезнет. Никаких слов, ни движений, ни взгляда. Всё будет предано забвению… — он замолкает, взгляд его становится почти отчаянно-мягким, и в этой паузе Сиэль чувствует: демон даёт последний, шанс — вернуться, передумать, остаться на прежней стороне полутонов, взглядов и легких касаний по утрам.  — Себастьян, я приказываю… — голос Сиэля дерзко высекает искру в неподвижном воздухе. Несколько мгновений тишины — и в них зарождается не команда, а откровение: не требование, а признание. — Сейчас, этой ночью… не позволяй мне сомневаться. Будь со мной так, чтобы даже утро не стерло твоих прикосновений.  Не прячь ни слова, ни желания, ни самого себя. Пусть всё останется: и этот разговор, и твой взгляд, и каждый след твоих рук на моей коже. Я приказываю, Себастьян: сделай эту ночь нашей. В глазах Себастьяна отражаются столетия страха быть настоящим, целые эпохи ожидания быть выбранным — и там же росло то пламя, которому незачем было больше скрываться. Теперь между ними нет пустоты, нет границ — только сладкое, мучительно-нетерпеливое предчувствие того, что случается лишь однажды: когда бессмертие и смертность, мрак и свет встречаются в едином, неразрывном сплетении. Демон задерживает взгляд на печати, пылающей в глазу Сиэля.  В ту же секунду его левая рука отзывается лёгким покалыванием — таинственная связь между ними.  И Себастьян выполнит его приказ, но не по принуждению печати, не от холода контракта, что стягивал их судьбы ритуальным узлом, — не потому, что должен, а потому, что хочет. Древнейший демон мог бы ослушаться любой воли, вывернуть приказ наизнанку, если бы пожелал… Он делал так с многими. Но Сиэлю этого знать необязательно. Его движения становятся медленнее и плавнее, они пропитаны греховно-бережной нежностью, для которой нет в мире ни другого объяснения, ни оправдания — только желание быть рядом. Он склонился ниже, опускаясь на колено, принося желание — чистое, пылающее — на алтарь их двоих: — Да, мой Сиэль. В этот миг Сиэль уже знал: ни прошлого, ни будущего больше не существует — всё, что было, застыло в этой фразе, в одном хрупком настоящем. Дальше в их мире не будет сторонних взглядов, неторопливых пауз и удерживающих масок. Останутся только приглушённые шёпоты под кожей, руки, нашедшие свою истину в тихом прикосновении, и дыхание, таящее в себе обещание и тепло. А за окном миру остаётся ждать рассвета, — ведь для двоих, затерянных между тенями и светом, впереди лежит только их первая, длинная, жадная и неделимая ночь.