Демон жаждущий свет

Утро в поместье Фантомхайв всегда начиналось одинаково: тонкой дрожью света на шторах, ленивым скрипом половиц и ароматом крепкого чая с миндальным печеньем. Однако сегодня было что-то ещё — неуловимая, почти невидимая перемена. В воздухе витало что-то новое — тихое, будто свежий ладан в забытой часовне; сама тишина стала мягче, а холодные стены поместья словно внезапно согрелись изнутри. Мэйлин первая ощутила перемены.  Запутавшись в сонной утренней суете, она чуть не уронила поднос, завидев Себастьяна. Обычно безупречно сдержанный, выбиравший между укором и иронией всегда самое едкое, сегодня Себастьян встречал рассвет у окна кухни с едва заметной, но необыкновенно тёплой улыбкой — такой невозмутимо живой, что служанка-фантазёрка едва не решила: всё это ей приснилось. — Мистер Себас… тьяян, вы… хорошо себя чувствуете? — запнулась она, краснея до самых ушей. — Вполне, Мэйлин, — мягко отозвался он, складывая салфетки с таким бережным изяществом, что на долю секунды показалось они вот-вот превратятся в белых журавликов. — Спасибо за заботу.

***

Бард, как обычно, уже после обеда успел поднять панику: в попытке "усовершенствовать" подачу куропатки к ужину, устроил в кухне маленькое пиротехническое шоу — ведь кулинария невозможна без огня и дыма.  На кухне раздался хлопок — «дичь в собственном соку» взорвалась прямо в противне. — Господа, экстренно прошу всех к окну! — гаркнул Бард, вымахивая противнем, будто саблей в сражении. Себастьян щёлкнул пальцами и пламя послушно сложилось лепестками, как полог над крошечной сценой. Стену кухни удалось спасти только чудом, но, самое удивительное — Себастьян вместо язвительного замечания, о пригодности повара лишь к военным действиям, ограничился слегка удивлённым взглядом и вздохом: — Бард, прошу, впредь используйте только кухонные принадлежности и угли, а не динамит. — И удивительно: не прозвучало ни капли колкости.  — …Ага… — буркнул Бард, вытирая заляпанный сажей лоб, странно смотря на дворецкого.

***

Финни вовсю копался в цветах оранжереи, насвистывая что-то весёлое. Когда мимо проходили граф с дворецким, Себастьян, шёл не с обычной вымуштрованностью; а рука его, кажется, невольно коснулась запястья Сиэля чуть дольше, чем следовало — и это никто бы не заметил, кроме Финиана, что всю жизнь замечал самое малое. Сиэль нарочито щурился, озираясь, будто ища подвох, но в уголках его губ теплилась ямочка — ускользающая, юная. — Себастьян, у Финни снова все розы облиты удобрением — и гравий по дорожке разбросан не там, где надо, — строго заметил он. — Конечно, милорд, — Себастьян склонился в поклоне, бросая взгляд из-под ресниц, почти игриво: — Ваш дворецкий займётся этим в течение десяти минут, если Вы не возражаете. Они снова разыгрывали свои привычные роли для прислуги, до последнего слова соблюдая ритуалы, но теперь за каждым движением скрывалось нечто невидимое, тайное, в обычных репликах мелькали искры смысла, понятные лишь им двоим. 

***

Во время ужина за пиршественным столом царило веселье: Бард гордо нёс едва спасённую куропатку, Мэйлин четыре раза роняла свечу, расплескав воск, Финни притаскивал на поднос выращенные им цветы, а Танака внезапно не ушёл после второй чашки.  — Да уж, — с усмешкой заметил Себастьян, — день явно удался, раз никто не ранен, а обед — не дым. — Себастьян, сегодня в чае слишком много сахара, — рассудительно заметил Сиэль, сдерживая улыбку.  — Прошу прощения, милорд, — отозвался Себастьян с притворно серьёзным поклоном, ловко подавая новую чашку. — Впредь буду подавать только самый терпкий, горький чай — чтобы он хоть как-то оттенял Ваш выдающийся характер. — В алых глазах промелькнула искра лукавства. Демон и в самом деле не был бы демоном без своих изысканных язв, даже если сегодня его голос был теплее весеннего неба.

***

Когда слуги окончательно разошлись по своим делам, а дом утонул в ночной тишине, Сиэль сидел в библиотеке — якобы за письмами леди Мидфорд, делая вид, что ему совершенно всё равно, с какой стороны Себастьян подаёт тост с апельсиновым джемом. Но нет, на деле же граф краем глаза наблюдал, не позволит ли себе демон хоть намёк на вчерашнюю откровенность. Себастьян был столь же идеален, но сквозь черты его спокойствия то и дело прорывалась мягкая, живая улыбка, которую он тут же маскировал под «дворецкую вежливость». Себастьян принёс графу книги. Там были и затерянные манускрипты Востока, легенды о богах ветра, очерки инквизиторов с алыми закладками, пахнущие дымом, пряностями и чудесами, старинные восточные сказки, предания о потерянных и разрушенных городах. Словно между строк демон читал затаённую просьбу о продолжении ночных историй. — Вот кое-что для Вашего досуга, милорд, — Себастьян раскладывает книги, давая выбрать, во что окунуться сегодняшней ночью. Глянув на раскрытый Сиэлем том, он не удерживается от примечания: — Надеюсь, в этот раз никто не окажется сожжённым на костре за слишком любопытные вопросы. Сиэль откидывается на спинку кресла, делая вид, что скучает, но в глазах его играет огонёк, тот самый, что разгорается только в ожидании чего-то подлинно необыкновенного. Себастьян изящно берет выбранную Сиэлем книгу — старую, в потёртой коже, с буквами, черными как звездная ночь. Но истинных историй не найти на страницах книг — они лишь в вечной памяти демона. Он понижает голос до едва слышного, словно сам воздух в комнате становится осязаемым, окуная их в пространство тайны. — Хорошо.  Где-то вдалеке поместья звякнула посуда, слышались чьи-то шаги, но внутри библиотеки был уже другой мир — мир где любое слово Себастьяна становилось волшебством, а его слушатель — частью историй, надолго, если не навсегда.

— Толпой всегда движет страх и жажда запретного, — усмехнулся Себастьян. — Когда люди были голодны до чуда, я приходил к ним — как соблазн, как рогатый властелин их ночей. Я расскажу тебе о ведьмах и шабашах, о жертвоприношениях и самой жертвенности… Мало кто помнит, чьё дыхание наполняло хмель и дым Вальпургиевых ночей. Там, где деревья склонялись до земли, ведьмы рисовали мои знаки на камнях и жгли жертвы у костров, зная меня как Баала, Чернорогого Бога, Хозяина леса. Я был их Дьяволом — тенью в круге, голосом в заклинании, тем, кто принимал всякий дар и всякое проклятие. Страх и поклонение делали меня частью каждой ведьминой ночи, тайной даже для самых отчаявшихся.