За Завесой | Beyond the Veil

Пятнадцать лет пролетело с той поры, как пал Тёмный Лорд. Но в самые тихие, уязвимые мгновения её всё равно посещал назойливый, холодный червь сомнения: а действительно ли Свет восторжествовал? Одержал ли он окончательную победу? Люди, конечно, больше не гибли массами, а приспешников Волдеморта, помешанных на чистоте крови, переловили и упрятали за решётку. Львиную долю этой работы проделали Гарри и Рон лично, едва получив дипломы Академии мракоборцев, которая была спешно создана сразу после войны. Министерство Магии так жаждало заполучить героев в свои ряды, что освободило их даже от обязательного курса подготовки — и сразу бросило на передовую. Что и говорить, к тому горькому финалу немногие из тех, кто сражался со Тьмой, сумели уцелеть. Профессия мракоборца была на грани исчезновения. Пока Гарри и Рон наводили порядок в мире, Гермиона вернулась в Хогвартс, чтобы закончить свой седьмой курс. Она изводила себя сомнениями: правильный ли сделала выбор? Стоило ли её личное образование той цены, которую мог заплатить магический мир, оставшись без её помощи? Может, её место было там, рядом с друзьями, а не в безопасности школьных стен, которые она давно переросла? Не в пыльных объятиях забытых фолиантов в потаённых уголках библиотеки, которую мадам Пинс яростно охраняла, как самый ценный клад. Но в этой повторяемости, ставшей ритуалом, был свой комфорт. Завтракать и ужинать под мерцающее звёздное небо Большого зала. Слушать монотонный, усыпляющий сознание голос профессора Биннса, вещающего о вечных войнах с гоблинами. Видеть, как мадам Пинс шикает на тебя за шёпот, показавшийся ей слишком громким. О таких вещах не думаешь и не ценишь их, пока они не становятся прошлым. Лишь спустя несколько лет Гермиона с абсолютной уверенностью поняла: её решение вернуться за знаниями было верным. Она не могла поставить свою жизнь на паузу ради всего мира — больше, чем уже сделала. Вокруг было столько несправедливости, требующей исправления. Министерство из последних сил пыталось задержать каждого, кто был хоть как-то связан с Волдемортом — отчасти чтобы гарантировать, что кошмар не повторится в третий раз, отчасти движимое чувством вины. Поверь они Гарри тогда, возможно, война не была бы столь ужасной или закончилась бы куда быстрее. Все бывшие Пожиратели смерти, разумеется, предстали перед судом, сколь бы очевидны ни были их злодеяния. Гермиона, Гарри и Рон на собственном горьком опыте узнали, чем чревато пренебрежение этой процедурой. Сириус Блэк был невиновен. Более десяти лет его жизни поглотили мрак и отчаяние Азкабана. Они не могли допустить, чтобы в том отвратительном месте томился ещё один невинный. Лишь горстка людей была оправдана из-за недостатка улик, большинство же и по сей день гнили в казематах. И дело было не в том, что сторонники чистоты крови по-прежнему цепко держались за власть в Министерстве — именно это заставляло Гермиону сомневаться, победили ли они на самом деле. Дело было в осознании простой, но горькой истины: в войне нет победителей. Есть только уцелевшие. И в том, что, даже когда противники повержены, люди предпочитают цепляться за свои жестокие идеологии, вместо того чтобы дать другим просто жить. К двадцати девяти годам Гермиона Грейнджер достигла многого из задуманного. У оборотней появилось больше прав — Министерство ограничивало их свободу лишь в ночь полнолуния. Домовые эльфы больше не могли подвергаться жестокому обращению. Хозяевам запрещалось их наказывать, даже если эльфы продолжали ругать и корить себя сами. Она как раз занималась разбором устаревших, угнетающих законов о чистоте крови, всё ещё числящихся в реестре, когда Кингсли Шеклболт рассказал ей о Луне. Луна Лавгуд, их чудаковатая подруга с Когтеврана, исчезла за той самой загадочной вуалью в Министерстве вместе с Сириусом Блэком много лет назад. Эта потеря преследовала их всех, но тогда происходило столько всего, что гибель Луны и Сириуса отошла на второй план. Сначала была охота за Крестражами и уничтожение Волдеморта. Затем — восстановление общества. Не то чтобы они забыли своих друзей. Их память жила в звоне бокалов в пабах, когда кто-нибудь поднимал тост за павших. В гнетущей тишине дней, когда люди могли лишь молча стоять среди множества могил. Во многих из которых даже не было тела. Слишком много людей всё ещё числились пропавшими без вести и считались погибшими. Дел было невпроворот. Никто не знал, возможны ли спасение и возвращение Сириуса и Луны. Это казалось бессмысленной надеждой, когда вокруг было столько тех, у кого шансов выжить было куда больше. Ксенофилиус Лавгуд обратился в Министерство по поводу Арки. Он был убеждён, что его дочь жива. Сначала в Министерстве списали всё на горечь утраты. Он был не единственным родителем, кто обивал пороги ведомства, требуя возобновить поиски. На протяжении лет Ксенофилиус опубликовал в «Придире» немало странных теорий о судьбе дочери. Какой родитель согласится смириться со смертью ребёнка, если нет никаких окончательных, неопровержимых доказательств? Нет, все решили, что это говорит отчаяние убитого горем отца. — Мы подумали, тебя это заинтересует. Это потребует смены карьеры на Невыразимца, но такое дело тебе по вкусу. Не зря же тебя называют Самой Блестящей Волшебницей Нашей Эпохи, — сказал Кингсли тогда, годы назад, когда он уже был утверждён на пост Министра Магии в разгар восстановления мира. Три года кропотливого изучения вуали — и вот она была на волоске от разгадки. — На следующей неделе мы попробуем, — объявила Гермиона, задумчиво проводя пальцем по краю бокала с огневиски. — Мне не следовало тебе рассказывать, но Луна была и твоей близкой подругой. Джинни Уизли преуспела после Хогвартса. Окончив школу, она стала ловцом у «Холихедских Гарпий». Гарри и Джинни прошли через всё и остались вместе, поженились и воспитывали троих детей. Гарри и Рон сидели напротив. Годы были благосклонны ко всем им. Кожа Рона утратила юношеское сияние, но он старел хорошо. У Гарри в уголках глаз залегла сеточка морщин — следы улыбок, а не горя, и это было куда лучше альтернативы, учитывая все ужасы, которые ему довелось пережить. — Министерство не пускает нас с Роном, — проворчал Гарри, отхлебнув виски. — Мы просились, это же невероятный шанс, но Кингсли говорит, что не может рисковать всеми нами сразу — на случай, если что-то пойдёт не так. — В этом есть логика, — пробурчал Рон. — Представь панику, если мы все трое исчезнем без объяснений. Таблоиды до сих пор время от времени пишут о нас. Наверху топали маленькие ножки, за которыми раздавались возбуждённые крики. Джинни закатила глаза, на её губах играла умилённая улыбка. Дети предавались своим шалостям вдали от родителей. — Лили счастлива, что Роуз в гостях. Она так хочет сестрёнку, чтобы мы, девочки, не были в меньшинстве, но, кажется, она не до конца понимает, как это работает. В гостиную впорхнула Лаванда, в переднике, с подносом в руках. Она поставила на стол поднос с ещё тёплым печеньем и нежно поцеловала Рона в макушку. Расставание Гермионы и Рона далось им обоим нелегко. Причина была не в том, что они внезапно переросли друг друга или больше не могли ужиться, несмотря на вечные препирательства. Они просто поняли, что хотят разного от жизни. Рон жаждал семьи, а Гермиона боялась, что дети станут смертным приговором её карьере. Слишком уж многие жаждали её провала. Взять и поставить всё на паузу ради материнства… Гермиона жалела, что не может, но риск был слишком велик. Они месяцами ходили вокруг да около, понимая, к чему всё идёт, но отказываясь признать очевидное. Притворяясь, что не замечают, как их пазл больше не складывается в единую картину. Они и так потеряли слишком много на войне. Никто из них не хотел добавлять в этот список потерю друг друга. Гермиона не могла винить Рона за его желание иметь семью. Уизли всё ещё оплакивали Фреда, а Рон сам вырос в большой семье. У Флёр и Билла уже были дети, как и у Перси с его женой, и у Джорджа с Анжелиной Джонсон. Рон чувствовал, что упускает нечто важное, и так оно и было. Отцовство пришлось ему по душе. Лаванда была хорошей женой для него. Прекрасной матерью, даже если сама Гермиона по-прежнему находила её слегка раздражающей. Теперь видеть их вместе было уже не так больно. Последние годы всё наладилось. И Гермиона, и Рон отказались терять свою дружбу из-за этого. Спустя годы Гермиону при воспоминаниях о Роне посещала лишь лёгкая грусть, чувство неслучившегося «а что, если?», на которое уже не будет ответа. — Так они используют портрет, чтобы найти Луну? — переспросила Джинни. Её дочь Лили получила второе имя Луна — так Джинни хранила память о подруге. У Гермионы не поднялась рука скрывать от неё новости. Гермиона откашлялась. — Да. Мне нельзя вдаваться в подробности, но портрет дал некоторую информацию. Похоже, это общество эпохи Средневековья. — Луна все эти годы была заточена в Средневековье? — с ужасом воскликнула Джинни. Гермиона поспешила добавить: — Кажется, она смогла адаптироваться. Луна вышла замуж за человека по имени Эйгон, и у них трое детей. Сириуса Блэка там нет, как вы знаете, но если эта миссия по спасению Луны увенчается успехом, мы планируем попытаться найти и его. Найти Сириуса Блэка будет куда сложнее. Ничто не указывало на его точное местонахождение. Это будет похоже на поиск иголки в стоге сена. В пятидесяти стогах. На поиски Луны, даже имея своеобразный маяк, ушло четыре года работы. Три из них — с участием Гермионы. — Ты знаешь что-нибудь ещё? — спросил Гарри. — С деталями сложно. Ксенофилиус Лавгуд не позволяет нам позволить портрету общаться с ней напрямую. Мы его не виним, конечно. Это единственный портрет его жены, и единственная связь с дочерью. Он боится, что мы не вернём его. Просто… Ксенофилиус Лавгуд был весьма эксцентричным человеком. Луна была такой же. Оба верили в вещи, попросту не существовавшие. Гермиона не знала, чего ждать от этой экспедиции. Вся информация воспринималась с изрядной долей скепсиса. — Ты знаешь, какие мракоборцы назначены? — Узнаю на следующей неделе. Вероятно, в день вылазки. Что было весьма неудобно, но Гермиона была уверена, что кандидатов подбирают с особой тщательностью. Ксенофилиусу каким-то образом удалось убедить Кингсли Шеклболта разрешить ему отправиться с ними. Поедут также Гермиона и несколько других невыразимцев. С каждым невыразимцем будет в паре мракоборец. Для Гермионы это дело было важным ещё и потому, что оно не имело никакого отношения к войне. Целый новый мир, доступный через Арку. Никакой смерти, никакого фанатизма. Никто не мог бы сказать, что это достижение Гермионы как-то связано с Гарри или Роном, как это часто бывало. — Когда ты вернёшься? — спросила Лаванда, прижимаясь к Рону. — Надеемся, что не более чем через несколько дней. Наша цель — доставить Луну и её семью в наш мир. Все её дети обладают магией, даже если её муж — маггл. Старшей четырнадцать. Министерство не хочет нарушать временные линии больше, чем это уже произошло. — Четырнадцать? — переспросила Джинни, быстро прикидывая в уме. — Ты уверена, что с ней всё в порядке? Не могу представить Луну, рожающую в восемнадцать. — Мы… — Гермиона замешкалась. — Мы не знаем подробностей о её жизни. А те, что были, звучали весьма смутно. Это была Луна, говорящая с портретом Ксенофилиуса… который потом передавал это живому Ксенофилиусу Лавгуду через портрет его жены. Никто не мог сказать наверняка, что из этого правда. Они лишь знали, что Луна утверждала, что с ней всё хорошо. — Надеюсь, ты сможешь вернуть её скоро. Мне так много нужно ей рассказать. Она сможет изучать животных, как всегда мечтала, — вздохнула Джинни. Луна как-то раз упомянула, что гладила дракона. Когда попытка прояснить этот момент привела к ответу о пушистиках, они решили оставить расспросы. — Я уверена, она их уже изучила, — тихо сказала Гермиона.

***

Лёд в хрустальном бокале Драко Малфоя тихо звенел, описывая медленные круги на дне, прежде чем окончательно растаять в золотистом виски. — Меньше недели, говоришь? — лениво бросил Блейз Забини с другого конца комнаты, развалившись в кресле. — Ага, — односложно отозвался Драко, не отрывая взгляда от бокала. Теодор Нотт поднял свой бокал в изящном жесте. — Я так и не поздравил тебя с грядущим браком, Блейз. Дафна, несомненно, станет жемчужиной в твоей короне. Драко механически присоединился к тосту, звонко стукнувшись краем бокала, и залпом осушил половину. Острый, обжигающий вкус виски пришёлся как нельзя кстати. — Слышал, твоя матушка от тебя не в восторге, Драко, — с лёгкой усмешкой в голосе заметил Блейз. Драко фыркнул и закатил глаза. Не то чтобы это было неправдой. Скорее утомительной банальностью. Его мать с отцом пребывали в перманентной тревоге за будущее рода Малфоев, терзаясь вопросом, женится ли их отпрыск вообще когда-нибудь. Словно в тридцать три он уже стал дряхлым развалиной. Мать дошла до того, что начала прозрачно намекать — не собирается ли он, когда придёт время, сосватать себе какую-нибудь девицу вдвое моложе. — С ней всё будет в порядке. Мы достигли соглашения. Мать оставит меня в покое до сорока. — Как же я рад, что у меня есть старший брат, — с неподдельным облегчением выдохнул Тео. — Моя стезя — стезя беспечного холостяка! В ответ раздался сдержанный, понимающий смех. Большинство друзей Драко к этому моменту уже были опутаны брачными узами или стояли на его пороге. Гойл, неподвижно сидевший на диване подобно громоздкой бессмысленной горе, несколько лет назад женился на Миллисент Булстроуд, и у них уже подрастали сын и дочь. Блейз Забини и Дафна Гринграсс должны были сыграть свадьбу в этом году, дабы произвести на свет наследника для рода Гринграссов. У Забини своего наследства не было — лишь состояние, нажитое его матерью после череды браков с состоятельными вдовцами. У Гринграссов не было сына, поэтому их старшая дочь Дафна стала наследницей. Дети Блейза будут носить фамилию «Гринграсс», но его это нисколько не заботило. Он был лишь рад, что Дафна достаточно умна, а ему досталась роль некоего принца-консорта, которому не придётся нести тяжкое бремя власти. Неженатыми оставались лишь Тео и Драко. Тео — по своей воле, а Драко… что ж, это тоже был своего рода выбор. После войны он не хотел даже думать о романтических отношениях. Это было на самом дне списка его приоритетов. Потребовались годы, чтобы переварить всю ту тьму, что случилась. Когда же он наконец вынырнул на поверхность, мир ушёл вперёд без него. Почти все старые семьи канули в Лету. Не осталось Блэков, Лестрейнджей, Шафиков, Селвинов, Розье или Яксли. Все они сгинули в горниле войны. От Кэрроу осталась лишь одна девочка, на чьи хрупкие плечи легла тяжесть всего их рода. Половина из «Благородных Двадцати Восьми» оказались предателями крови. Мир, который он когда-то знал, перевернулся с ног на голову. И Драко не был уверен, что это изменение — к худшему. Очень скоро до него дошло: Малфои должны измениться вместе с ним, иначе их ждёт забвение. Гермиона Грейнджер успела развалить большую часть власти чистокровных, прежде чем поползли слухи, что она ушла в невыразимцы. Благодаря её настойчивости многие чистокровные семьи лишились своих наследственных мест в Визенгамоте. Теперь каждый должен был избираться голосованием. Его отец работал не покладая рук, чтобы отбелить их имя и сохранить своё кресло. Но теперь отец был вынужден вести политические игры с незнакомцами, а не с теми, с кем когда-то делил школьную скамью. В его кармане болталось куда меньше подконтрольных голосов. Решение Драко стать мракоборцем поначалу повергло его родителей в лёгкий шок, но в конечном счёте они смирились. Он работал неполный день — просто чтобы был повод выходить из дома. Чтобы научиться ориентироваться в том, во что превращался мир, и помочь отцу счистить грязь, прилипшую к имени «Малфой». Оказалось, что служба мракоборцем сделала для их репутации больше, чем любые галеоны. Он не ненавидел свою работу. Она наполняла его жизнь смыслом, тогда как прежде он был просто потерян. Не говоря уже о призрачном намёке на искупление ошибок, совершённых в юношеском ослеплении. Но именно эта работа заставила Драко куда острее осознать те шепотки, что ходили о чистокровных за закрытыми дверями. Драко знал все их грехи наизусть. Даже те семьи, что считались нейтральными, не вышли незапятнанными. Это заставляло его ко всем относиться с холодной подозрительностью. Даже к друзьям. Гойл стал совсем другим после гибели Крэбба. Драко всё ещё не был уверен, что Гойл умеет читать — тот и говорил-то с трудом, — но он больше не выказывал особого рвения к идее чистоты крови. Даже те, кто был туп как пробка, за эти годы поняли её бессмысленность. Блейзу это изначально было безразлично. Его мать и до этого выходила замуж за богатых полукровок. Тео же чистота крови волновала, но он никогда не желал вреда маглорождённым. Он просто смеялся над шутками в их адрес. Слово «грязнокровка» раньше слетало с его языка с пугающей лёгкостью. А Панси Паркинсон по-прежнему была невыносима. — Я слышал, ты планируешь вскоре сделать предложение Панси, — с едва заметной усмешкой произнёс Забини, давая понять, что уже знает ответ. Драко презрительно хмыкнул. — Если бы я собирался на ней жениться, я бы уже давно это сделал. Мы даже не встречаемся. С возрастом Панси стала только невыносимее. Больше ворчания и вечных жалоб, чем когда-либо. Они расстались вскоре после Хогвартса. Драко затворился на целый год в Малфой-Мэноре, пока не осознал, что должен что-то делать с собой. С тех пор у них были лишь периодические интрижки. Ничего серьёзного. — Она отчаянно пытается, — заметил Тео. — Говорят, если в этом году она тебя не заполучит, то ей придётся соглашаться на кого-то другого. Она не молодеет, а её родители не в восторге от того, что им приходится так долго ждать внуков. — Даже мои родители не горят желанием видеть её в роли невестки, — парировал Драко. — А кого они хотят? — Им приглянулась сестра Дафны, Астория, — безучастно ответил Драко. — И какая-то французская девица, с семьёй которой у отца деловые связи. Ещё им нравится сестра Монтью. Мать вручила ему список в прошлом году. Он бегло с ним ознакомился, после чего сообщил ей, что не нашёл ни одной подходящей кандидатуры. Это замечание принесло ему один из её знаменитых леденящих взглядов. Неужели так много — просить, чтобы он мог любить свою жену? В браке его матери и отца была любовь. Именно она скрепляла их все эти годы. Без неё, сомневался Драко, Малфои вряд ли уцелели бы. Они всегда были единым фронтом, даже когда расходились во мнениях. Драко хотел того же для себя. Он хотел той самой искры. Возможности уехать из дома и быть уверенным, что его жена не заглядывается на другого. Что она любит его, а он — её. Драко ещё ни в кого не влюблялся по-настоящему. Влечение? Да. Он испытывал его не раз, но не более того. К сорока годам он планировал остепениться. Если к тому времени в его жизни никого не появится, он смирится с тем, что это просто не его судьба. Мать сможет выбрать для него кого угодно, и ему будет уже всё равно, лишь бы эта женщина не была отвратительной компанией. — Кем бы ни была моя будущая жена, она должна быть тем, чем не являемся мы, — тихо, почти про себя, произнёс он. — Старые семьи мертвы. Малфои должны перевернуть страницу в книге своей истории, иначе нас постигнет та же участь.