Финальный аккорд

      Дождь стеной. Улицы приморского городка — размытые неоновые пятна. В кабинете Ирины Шумской тишина. Только капли по стеклу и старый вентилятор, который хрипит как астматик.       На столе — четыре фотографии. Четыре мёртвых человека. Почерк один: хладнокровие, театральность – и ни одной зацепки.       Ирина сжимает виски. Дело вроде бы не сложное, но преступник будто издевается. Он не прячется. Он приглашает поиграть.       Она поднимает взгляд на Высокова. Он стоит у окна – силуэт резкий, тёмный. Доктор молчит уже пять минут. Ира знает: он не думает. Он чувствует. Его мозг работает не как у психолога — как у зверя, который замер перед прыжком.       Она смотрит на его руки. Пальцы лежат на подоконнике. Длинные, тонкие. Она замечает это каждый раз и каждый раз заставляет себя не замечать.       Сейчас — тоже.       — Андрей.       Он оборачивается. Не сразу. Медленно. Так, что она успевает рассмотреть его профиль на фоне грозового неба.       — Мы топчемся на месте, — говорит она. Голос глухой, твёрдый. — Он снова первый.       Он смотрит на неё. В упор.       Она не отводит взгляд, даже чуть хмурится. Но внутри — мурашки. От того, как он смотрит. Не как на коллегу. Как на… Она не знает, как. И не хочет знать.       — Он не опережает, Ира. Он ведёт, — голос ровный, спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что стоял у окна как сжатая пружина. — Мы для него — публика. А сцена — весь город.       Доктор делает шаг от окна.       — Он ждёт нашей реакции, — добавляет Высоков.       Ира смотрит на его губы. Они сжаты. Верхняя чуть тоньше нижней. Андрей слишком напряжён.       — Садись, — кивает она на стул у стены. — Надо пересмотреть записи.       Новое тело нашли на рассвете.       Женщина лежит среди разбросанных нот и осколков фарфора. Маргарита Волкова, преподаватель музыки. В квартире всё перевёрнуто, но пропала только одна вещь — старинная скрипка Гварнери. На зеркале выведено её же помадой: “Финальный аккорд близок”.       Город вспыхивает паникой, начальство лютует. Шумская становится похожей на призрак. В маленьком кабинете Высоков выдвигает одну нереальную версию за другой. Вместе они пьют литрами горький кофе, пересматривают в сотый раз материалы.       Свет единственной лампы выхватывает из темноты стопки старых папок архива. Они одни среди бесчисленного количества бумаг. Среди непредотвращенных преступлений.       Ира листает давнее дело. Андрей сидит напротив и вот уже несколько минут рассматривает один и тот же лист. И, кажется, что внимание его вовсе не на написанном там.       Шумская чувствует взгляд Высокова на себе, но не поднимает головы.       — Почему ты пошёл в психологию? — спрашивает вдруг, сама не зная, зачем.       Молчание.       Она поднимает глаза.       Он переводит взгляд с её рук, держащих папку – может, ей показалось? – на лицо.       — Хотел понять, почему люди переступают черту, — отвечает Андрей.       Его голос тише, чем обычно.       — А ты? — спрашивает Ирина. — Ты никогда не переступал?       Андрей смотрит в глаза. Долго. Слишком долго.       В воздухе между ними что-то меняется. Он становится плотнее.       — Каждый день мы все стоим у черты, — говорит он медленно. — Просто не все готовы сделать шаг в безумие.       Она сглатывает и отводит взгляд. В горле предательски пересыхает от этого ответа. А в голове всплывает давнее: “Согласись, никто ведь из нас не хочет покидать комфортную территорию?“       Кульминация приходит внезапно.       Андрей находит связь: все жертвы связаны любовью к музыке. Оперативная работа это подтверждает – умершие учились в одной музыкальной школе. Все они преподаватели или “любимчики” конкретного педагога. Но самая дрянная деталь: следующая цель — сотрудник полиции. Кто?..       Вечером в отделе суматоха – пропал Мальцев. Тот самый Мальцев, что готов лбом прошибать очередную стену, тот самый Мальцев, что лезет напролом, тот самый Мальцев, что никогда не был замечен в склонности к гармонии. Тот самый их Антон, который так внезапно десять лет назад окончил класс фортепиано музыкальной школы номер восемь. Его телефон нашли в туалете на первом этаже.       – На прошлой неделе он играл вальс Мендельсона на расстроенном пианино в парке, когда мы следили за подозреваемым, – шепчет Олеся. – Я не придала этому значения…       Корешков бросается к монитору, чтобы достать съемку с городских камер наблюдения.       — Он у него, — голос Ирины твёрд, но внутри всё дрожит от ярости.       Андрей бледнеет.       — Он хочет финал не на публике. Он хочет финала лично с нами…       Мятлева не выдерживает и срывается с места, прикрывая рот рукой. Примерно то же самое хочется сделать Шумской. Но не сейчас. Не время.       Она подходит к карте, на которой обозначены прошлые убийства, и очерчивает магнитами треугольник. За её спиной тут же возникает доктор.       — Смотри, — говорит он. — В центре – ЗАГС.       – Причём тут ЗАГС? – бормочет Ирина и тут же улавливает мысль Высокова. – Подожди… Ты хочешь сказать, что… Но ЗАГС сейчас закрыт – время уже нерабочее…       – ЗАГС – это всего лишь отправная точка. Антон сыграл свадебный марш – для убийцы это символ.       – Символ чего? Убийца развелся или неудачно женился? – Ира непонимающе мотнула головой и обернулась к Андрею, оказавшись в нескольких сантиметрах от его лица.       – Символ дисгармонии, – через паузу ответил доктор. – Неправильности, неискренности…       Он посмотрел ей прямо в глаза:       – Олеся сказала, что пианино в парке было расстроено. Ему, вероятно, это не понравилось.       Ира чувствует его дыхание на своей щеке. Тёплое. С запахом кофе.       — Ира...       Она моргнула, приходя в себя.       – Я связался с патрулями около ЗАГСА, они сказали, что непосредственно около здания тихо, – прозвучал в стороне голос Олега.       – Рядом есть набережная, – Шумская сама не узнала свой голос. – Если ЗАГС – это всего лишь символ, то пирс – это реальная возможность избавиться от тела.       Олеся, которая наконец привела себя в порядок, зашла именно в этот момент и, услышав слово “тело” по отношению к       своему коллеге, выбежала обратно.       — Пирс – это идеальное место для развязки.       Голос Андрея был тихим, будто только для Ирины.       — Ты уверен?       — Да.       Она поворачивает голову. Их лица — в трёх сантиметрах.       — Поехали, — говорит она резко и отворачивается.       Потому что слишком близко. Потому что опять не сейчас. Не время.