Финальный аккорд

      Они срываются. Гроза перерастает в ураган. У старого пирса дождь хлещет так, что мир исчезает. Ветер рвёт одежду, волны внизу бьют с такой силой, будто хотят смыть сам пирс.       На краю стоит ОН.       Станислав Воронцов. В свете далёкого фонаря — театральная, почти оперная фигура. Рядом — Мальцев. Бледный, с заклеенным ртом, со связанными руками. Воронцов держит его за шиворот. Во второй руке — странное устройство , похожее на старый пульт. Одна красная кнопка под защитным стеклом выделяется на фоне серого, клокочущего моря.       Он улыбается.       Ирина замирает, придерживая Андрея, идущего следом:       — Станислав, отпустите его. Ваше шоу удалось, мы здесь, мы его оценили по достоинству.       Воронцов склоняет голову набок и не смотрит на Шумскую:       — Доктор Высоков? Я польщён.       — Я понимаю тебя, Стас, – начинает Андрей.       — О-о-о… вы, наверняка, копнули глубоко! — Воронцов почти мурлычет. — Учитель сказал: “Техника без души — это шум”. А я играю грязно! Но я играл честно! А потом подослал этого..,— он кивает на Антона, — испортить мой инструмент, — его взгляд скользит по лицу заложника, который всеми силами подаёт какие-то неопределённые знаки своим коллегам. — Ты ведь даже не стал продолжать заниматься музыкой. Из тебя и музыкант-то был дерьмовый.       — И поэтому ты начал убивать? — тихо спрашивает Андрей. — Чтобы наказать их всех?       — Наказать? — Воронцов смеётся. Смех скребёт по ушам. — Нет. Это искусство. Я восстанавливал гармонию.       Андрей чувствует холодок — он теряет инициативу.       — Хватит копаться у меня в голове! — Воронцов выпрямляется. — Вы хотите финал? Смотрите!       Он резко дёргает Мальцева на себя. Палец ложится на кнопку.       — Я нажму! Мы взлетим вместе! И вы будете жить с этим вечно! — зрачки Стаса расширены до предела.       Щелчок.       Тишина.       Высоков зажмурился — но взрыва нет.       Воронцов смотрит на пульт с недоумением. С ужасом.       Шумская нервно хмыкнула:       — Вы проиграли, Станислав. Вы гений музыки, но совершенно не разбираетесь в физике, — она делает шаг. — Вы принесли взрывчатку под проливным дождём. Батарейки отсырели ещё в машине.       Лицо Воронцова искажается. Он отталкивает Антона и бросается к краю пирса.       — Стоять! Руки за голову!       Звучит выстрел. Предупреждающий в воздух.       Этого достаточно. Воронцов пятится. Шумская срывается с места, заламывает ему руки и бьёт локтем между лопаток – хладнокровно, всё как учили. Через несколько секунд уже Корешков щёлкает наручниками на запястьях Станислава.       Антон дрожащими пальцами сдирает скотч со рта. Олеся опускается рядом с ним на колени.       Всё.       Дождь продолжает лить.       Шумская стоит у края пирса. Плечи каменные, лопатки сводит так, что, кажется, хрустнут. Она смотрит в море, но не видит его. Только чёрную воду, которая ходит ходуном где-то там, внизу, за перилами.       Адреналин уходит. Вместо него — пустота. И дрожь. Мелкая, предательская, которую нельзя остановить.       Ирина сжимает челюсть. Стыдно за эту дрожь.       Андрей подходит тихо. Она слышит его шаги — не по доскам. По своему позвоночнику. Каждый шаг отзывается где-то в пояснице, в том месте, которое она старается не замечать.       Он останавливается за спиной. Так близко, что она чувствует его тепло. Сквозь мокрый пиджак, сквозь ветер, сквозь этот ледяной дождь, который, кажется, не кончится никогда.       Доктор мог бы взять её за руку и увести отсюда. Мог бы схватить за плечи и настоять. Но он только подходит сзади и тихо говорит:       — Не оборачивайся.       Она не оборачивается. И не собиралась вообще-то.       Его голос — в сантиметре от её затылка. Она чувствует вибрацию воздуха на коже. Он делает ещё полшага. Теперь они почти вплотную.       Ира задерживает дыхание. Она чувствует его. Запах. Сквозь озон, сквозь дождь, сквозь йод и мокрую древесину — его запах. Тот самый. Древесный, горьковатый, с чем-то неуловимо сладким. Он всегда такой, когда они работают допоздна и он наклоняется над её столом, показывая что-то в документах. Тогда она делала вид, что не замечает. Сейчас — не получается.       — Дыши, — говорит Высоков.       Шумская не понимает, предлагает он или просит.       Его рука поднимается медленно. Она не видит — чувствует. Воздух между ними меняет плотность. Становится тяжелее, вязче. Как перед грозой, только внутри.       Пальцы касаются её плеча. Один. Два. Три. Четыре. Он кладёт ладонь не спеша. Каждый палец — отдельно. Она считает их. Не может не считать.       Ладонь горячая. Сквозь мокрую ткань пиджака — горячая. Как будто у него внутри печка. Ира не понимает, как это возможно. Она промокла до нитки, зуб на зуб не попадает, но там, где его пальцы, — кожа горит.       Он не убирает руку. Не двигается. Просто держит.       Ирина чувствует, как её дыхание сбивается. Грудная клетка не слушается. Лёгкие работают как-то неправильно — глубоко, рвано, будто ей не хватает воздуха, хотя вокруг его полно.       Слишком много воздуха. Слишком много его.       Она закрывает глаза. В темноте под веками всё становится острее. Его пальцы — тяжелее. Тепло — горячее. Она чувствует, как большой палец лежит прямо на изгибе плеча, там, где мышца переходит в шею. Чуть левее — и он коснулся бы её шеи.       Она хочет, чтобы коснулся. Она не может этого хотеть.       Андрей не двигается. Не сжимает пальцы. Не гладит. Просто держит. Но его дыхание меняется. Она слышит. Его дыхание становится глубже. Грубее. Не ровное, как всегда. Не спокойное, как у психолога на консультации...       Ира открывает глаза и поворачивается.       Не должна. Нельзя. Но тело не слушается. Или слушается — только не голову, а что-то другое, глубокое, давнее.       Она разворачивается резко. Андрей убирает руку с её плеча также резко, будто обжёгся, – и в ту же секунду — хватает за талию. Инстинктивно. Чтобы удержать равновесие. Чтобы она не поскользнулась. Чтобы…       Они оба знают, зачем.       Его ладонь на её талии — ниже, чем нужно для равновесия. Пальцы лежат на самом краю рёбер, там, где ткань блузки под пиджаком прилипла к коже, и он это чувствует.       Они в сантиметре друг от друга. Его дыхание — на её губах. Тёплое, прерывистое. Каждый выдох — как пощёчина.       Она смотрит на его губы – не может оторваться. Они сжаты. Верхняя чуть тоньше нижней. Она знает это. Она смотрела на них сотни раз — в кабинете, в машине, на месте преступления. Но никогда — так близко.       И облизывает свои. Сухие. Даже пересохшие. От ветра, от крика, от того, что сердце стучит где-то в горле и не даёт сглотнуть.       Рука Андрея на её талии сжимается сильнее. Пальцы вминаются в ткань. В кожу под тканью.       Он не отводит взгляд. Она не дышит.       Он наклоняется. Медленно. Так медленно, что она успевает подумать: “сейчас” — и испугаться, и захотеть, и снова испугаться.       Его нос касается её виска. Он просто втягивает воздух. Медленно. Глубоко. Так вдыхают, когда хотят запомнить запах навсегда.       — Ты пахнешь дождём, — говорит он. Голос хриплый, будто не его. — И железом, — добавляет тише. — И… собой.       Ира закрывает глаза.       Его губы проходят по её скуле. Не касаясь. Почти. Она чувствует жар. Не прикосновение — предвкушение.       Это хуже.       Его рука на талии двигается. Сантиметр. Вниз. К бедру.       Она замирает. Не дышит. Не думает. Только чувствует — его пальцы, которые давят сквозь мокрые брюки. И тепло, которое разливается оттуда по всему телу, — низ живота, поясница, внутренняя сторона бёдер. Она не знала, что тепло может быть таким тяжёлым.       — Ира, — шепчет он.       Не спрашивает. Не предлагает. Просто произносит её имя. Как заклинание. Как единственное слово, которое осталось в языке.       Она открывает глаза.       Он смотрит в упор. Тёмные глаза. Расширенные зрачки.       — Андрей, — её голос — чужой, тонкий, сломанный.       Она ненавидит этот голос.       Но Высоков смотрит так, будто это самый красивый звук, который он слышал.       Её руки поднимаются сами. Она не решала. Не планировала. Просто — выдох, и ладони уже на его груди.       Грудь твёрдая. Рубашка мокрая, прилипла к мышцам. Она чувствует их пальцами — контуры, рельеф. Она не должна знать, как выглядит его грудь без рубашки. Но почему-то знает.       Она водит пальцами по ткани, вверх, к ключицам. Там кожа тоньше — чувствуется, как бьётся пульс. Быстро. Слишком быстро для человека, который только что спокойно подошёл.       Её пальцы замирают у ворота. Цепляются за край мокрой ткани. Дёргают.       Он делает вдох — резкий, сквозь зубы.       Его рука на её талии сжимается так, что наверняка останутся синяки. Она хочет, чтобы остались.       — Ира, — снова. Уже не шепот. Рык.       Она смотрит на его губы.       Расстояние — поцелуй.       Она ждёт. Он ждёт.       Ветер воет. Дождь хлещет. Где-то там, за поворотом, вдалеке слышатся сирены.       Но здесь — только они. И воздух между ними. Горячий. Влажный. Живой.       Ира придвигается полсантиметра. Андрей — тоже.       Её пальцы на его затылке. Мокрые волосы, холодные. А кожа под ними — горячая. Она чувствует, как бьётся кровь у него внутри.       И притягивает его ближе.       Их губы встречаются не нежно. Жёстко. Влажно. Отчаянно. Это не поцелуй — это удар. Удар током, от которого немеют губы, а в голове — белый шум.       Она не помнит, чтобы когда-нибудь целовала кого-то так.       Высоков не даёт ей опомниться. Не даёт отстраниться. Его рука с её талии скользит выше — по позвоночнику, по лопаткам, вжимает её в себя так сильно, что мокрая ткань скрипит.       Ирина чувствует каждую мышцу его груди через два слоя одежды. Чувствует, как его сердце бьётся в такт её — бешено, сбивчиво, нечеловечески.       Она открывает рот. Зачем?.. Не успевает подумать.       Язык. Тепло. Вкус — дождь, соль, железо. И он. Просто он.       Её пальцы сжимаются в его волосах. Тянут. Она стонет — в поцелуй, глухо, горлом, так, что вибрация передаётся ему в губы, в язык, в самое нутро. Она тонет.       В этом поцелуе нет ничего аккуратного. Ничего "первого". Потому что это поцелуй людей, которые слишком долго сдерживались. Которые видели смерть полчаса назад. Которые не знают, будет ли завтра.       Поцелуй — как выстрел. Короткий. Громкий. И оглушительный.       Они отрываются друг от друга, когда лёгкие начинают гореть.       Оба дышат ртом. Её лоб упирается в его подбородок. Она чувствует, как бьётся жилка у него на шее — часто, хаотично.       Шумская поднимает голову.       Андрей смотрит на неё сверху вниз. Глаза — тёмные, блестящие. Нижняя губа припухла.       — Это было.., — начинает она.       — Да, — перебивает он. — Было.       Она сглатывает. Горло пересохло.       — Этого не должно было случиться.       Он молчит. Смотрит на её губы. Снова.       — Должно, — говорит он тихо. — Давно должно было.       Она не спорит. Не может.       Сирены уже близко. Свет фар режет темноту где-то за поворотом.       Андрей убирает руку с её спины. Не сразу. Медленно. Как будто отрывает от себя.       Ира чувствует пустоту. Холод. Там, где только что были его пальцы.       Она запахивает сильнее насквозь промокший пиджак. Пальцы не слушаются.       Высоков смотрит. Не помогает. Просто смотрит. И ничего не говорит.