В другую реальность без регистрации и СМС

«Я ненавижу свою жизнь… я ненавижу свою жизнь» — последние несколько лет это было моей мантрой. Глубокая депрессия, которую я упрямо отказывалась лечить у психологов, потому что психология — псевдонаука, а психологи — шарлатаны, годами выкачивающие деньги из доверчивых граждан. Идите к психиатру, скажете вы, — но здесь уже «пятно» в личном деле: прощай водительские права, здравствуй профнепригодность, увольнение и очередное падение на дно.       Я свято верила, что вытаскивать себя должна только я сама, но дни тянулись, а я всё глубже проваливалась в ощущение, что жизнь лишена смысла. «Дезертировать» я не могла по одной простой причине: я не способна причинить себе физическую боль, а безболезненного способа просто не существует. И вот мне уже тридцать, я сижу в своём кабинете, листаю очередное дело о без вести пропавшем, а все мысли — о табельном пистолете в сейфе. «Больно будет всего несколько секунд… а потом пустота. Не будет мыслей, не будет звуков, только огромное ничто, и я посреди этого вакуума…» — Ирина Игоревна! — Слава влетел в кабинет. — Нашли тело, женщина… — Тебя стучаться не учили, лейтенант? — Простите, Ирина Игоревна… — Где обнаружили? — В Сосновых Ключах, — выдохнул Славик. — Вы поедете на место происшествия? — А куда я денусь… — Ну… я всё сделаю сам, оформлю осмотр, опишу улики и… — Знаешь золотое правило хорошего следователя? Хочешь, чтобы всё было сделано как надо — делай это сам, — вздохнула я и пошла к сейфу. На выезд без оружия я не езжу.       Парк «Сосновые Ключи» всегда казался мне живым существом — медленным, холодным, равнодушным. Даже днём здесь не было настоящего света: только вязкий полумрак, запах прелой хвои и сырости, въедающиеся в кожу. У шоссе всё выглядело почти прилично: асфальтовые дорожки, редкие фонари, застывшая детская площадка, скамейки с облупленной краской. Но стоило уйти дальше от входа — и город растворялся, будто его никогда не существовало.       Я продвигалась по узкой тропе, под ногами вязко скрипела мокрая хвоя, за спиной торопливо семенил стажёр. Тишина давила, и казалось, что даже совы предпочитают не заходить сюда. Фонарь выхватывал из темноты крошечный островок земли, а по краям круга свет уже не справлялся — там начиналась тьма, тихая и безразличная. Наверное, такой и должна быть смерть: без звука, без объяснений, просто исчезаешь из этого воздуха, пропитанного холодом и смолой.       Ехать сюда мне не хотелось — не потому что мерзко смотреть на погибших или жалко новые туфли, а потому что всё давно превратилось в один и тот же ритуал. Мне уже давно плевать: и на справедливость, и на поиски истины. То, что когда-то привело меня в органы — желание помогать людям, — давным-давно сгнило где-то в глубине моей полумёртвой души. Я просто выполняю функцию. Иду, потому что положено идти. В тишине отчётливо слышно, как с веток падают редкие капли — медленно, глухо. И кажется, что «Ключи» дышат синхронно со мной, только увереннее. И, в отличие от меня, явно хотят жить.       Чем дальше мы углублялись в парк, тем тяжелее становился воздух. Славик то и дело цеплялся за корни, оглядывался, будто ожидал увидеть за спиной чью-то тень. Я не оборачивалась — просто шла к пятну света, пробивающемуся сквозь еловые кроны: это фары оперативной машины и переносные прожекторы криминалистов подсвечивали прогалину впереди. На месте обнаружения уже работала следственно-оперативная группа: фотокамеры, пакеты для вещественных доказательств, терпкий запах латекса, железа и холодного табака. Кто-то говорил вполголоса, кто-то докуривал в стороне; дым быстро рассеивался в промозглом воздухе. Всё происходящее напоминало сцену, которую я видела десятки раз.       Женщина лежала неестественно, будто её пытались втоптать в землю, как сломанную куклу. На лице застыла смазанная гримаса — смесь удивления и испуга, — но для меня это уже ничего не значило. Я машинально отметила позу, состояние одежды, характер следов на грунте. Движения давно доведены до автоматизма: осмотр, фиксация, оценка — без всякого участия чувств. Лейтенант что-то спросил, голос у него предательски дрогнул — молодой, ещё не выгоревший. Я ответила коротко, не поднимая глаз, и вдруг поймала себя на том, что по‑человечески завидую его вовлечённости.       Я подняла взгляд к верхушкам сосен — высокие, чёрные, неподвижные. В этой статичной тьме было что-то странно успокаивающее, почти ласковое. Если бы можно было просто раствориться здесь, в хвойном духе и безразличии леса, — вряд ли я стала бы сопротивляться.       Я стою на границе света. Лучи фонарей разрезают темноту, будто хирургические скальпели, и воздух вибрирует от холода и металлического запаха. Под ногами мокрая хвоя смешалась с рыхлой землёй, каждый шаг отдаётся сухим хрустом. Стажёр жмётся рядом, растерянный, белеющий в тусклом свете. Он упорно избегает смотреть прямо на безжизненное тело. Я помню это состояние — первый выезд, первый покойник, когда ещё кажется, что перед тобой не «объект осмотра», а событие.       Теперь для меня это обычный рабочий эпизод. Пульс не участяется, мысли не цепляются. Только привычная усталость, как после слишком длинной смены. Я приседаю, осматриваю руку погибшей — вытянута вдоль туловища, пальцы будто пытались вцепиться в почву. Под ногтями забита грязь и, похоже, запёкшаяся кровь; на запястье — чёткий след от браслета, которого уже нет. — Украшения сняли, — констатирую я, больше для протокола, чем для собеседников.       Славик торопливо кивает, судорожно хватается за блокнот. Слишком резво, слишком усердно. Я отвожу взгляд. Пусть привыкает.       Где-то глубоко внутри что-то шевелится. Не сами эмоции — скорее отголосок того, что когда‑то могло ими быть. Что-то в вывернутой позе, в линии шеи, в этих обломанных ногтях кажется странно знакомым. Или это просто мозг, уставший от однообразия лиц, тел, причин смерти, начинает играть со мной.       Я выпрямляюсь, снова смотрю в верх. Ветви елей нависают низко, как потолок в старом подвале. Воздух неподвижен, тягуч, словно перед затяжным дождём. Хочется просто лечь рядом с погибшей и выключиться. Но я слишком хорошо знаю: стоит замолчать и остановиться — и придётся слушать собственные мысли. А их я боюсь куда больше, чем любого морга. — Я пройду по периметру, — говорю, — а ты поговори с криминалистами. Проследи, чтобы тело отвезли к Иванычу. И заключение от него мне нужно на стол завтра.       Иваныч — возрастной патологоанатом из окружного морга. Выходит на работу пару раз в неделю и обслуживает, по сути, только наш отдел: годы уже не те, чтобы тянуть полную ставку. Зато в своей области он безупречен. С ним почти не бывает проблем — разве что запои раз в месяц, но это ему прощают: специалистов его уровня днём с огнём не сыщешь.       Я останавливаюсь, щурюсь — метрах в десяти от места осмотра что-то мелькнуло в луче фонарика. Сначала подумала о мокром камне. Но, подойдя ближе, разглядела цепочку, почти целиком ушедшую в грунт. Браслет. Сломанная застёжка, а на украшении — крупный вставленный камень, желтовато-зелёный, как светлое бутылочное стекло.       Вытаскиваю из кармана пакет для вещественных доказательств, присаживаюсь, аккуратно поддеваю украшение пинцетом. Металл обжигает холодом, будто его только что держали в снегу. Прохлада проступает сквозь латекс перчаток, пробегает по кисти. И в следующую секунду — вспышка. Резкий бело-зелёный свет, слепящий, как дуговая сварка. На мгновение исчезает всё: лес, прожекторы, люди, промёрзшая земля под ногами. Остаются только этот ослепительный свет и гулкая тишина, стягивающая череп изнутри.       Мне кажется, что я вижу… что-то. Движение. Чью-то голову, профиль, резкий жест, обрывок чужой памяти? Не уверена. Всё схлопывается так же внезапно, как и начинается. Когда зрение возвращается, я снова стою среди деревьев. Только вокруг ощутимо темнее, а браслет все еще в моей руке, словно ничего не произошло. Но обстановка изменилась. Слишком тихо. Не слышно голоса Славика, не долетают реплики опергруппы. Я оборачиваюсь — и понимаю, что в лесу больше нет ни фар, ни световых пятен от фонарей. — Всё в порядке, — автоматически произношу я, хотя сердце впервые за долгие годы делает тяжёлый, отчётливый удар.       И всё же где-то под слоем накопившейся усталости шевелится странное ощущение. Это не страх. Это интерес. — У нас получилось?       Глубокий мужской баритон заставляет меня вздрогнуть, его обладатель — высокий стройный мужчина с платиновыми волосами смотрит на меня с безумной улыбкой. Его льдисто синти глаза святятся изнутри.       Моя рука сама слабо потянулась к кобуре, но там пусто. Краем глаза я заметила, на мне другая одежда… Паника медленно подступала, заставляя сердце замедлить свой ритм. Я опустила взгляд, и это было моей первой ошибкой, незнакомец, оказался рядом, так быстро, что я даже не успела вдохнуть. Он защелкнул браслет на моем тонком запястье. Странно, я помню, что застенка была сломана… И в следующую секунду в череп будто загоняют раскалённый прут: мир утопает во тьме, звуки обрываются — и всё вокруг растворяется в невыносимой боли.