The frosty flower

✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★ Возвращение в деревню вышло молчаливым, но это молчание было уже иного рода — не враждебное, не натянутое, а задумчивое, наполненное невысказанными мыслями. Тэхён ехал позади Чонгука, глядя на его широкую спину, обтянутую серой шерстью плаща, и пытался осмыслить услышанное. Безмолвные. Проклятие. Исчезающие дети. Всё это звучало как древняя легенда, рассказанная у костра тёмной ночью, а не как реальность, в которой ему предстояло жить. Но тени в лесу были настоящими. И страх в глазах Чонгука, когда тот говорил о них, — тоже. В долине, когда ветер взвыл и тени снова показались среди деревьев, Чонгук не договорил. Он осёкся на полуслове, заслонил Тэхёна собой и велел возвращаться. Всю обратную дорогу Тэхён чувствовал, как в нём зреет тревога пополам с любопытством. Что ещё знает Чонгук? Что он видел тогда, много лет назад? И почему Безмолвные до сих пор не тронули его самого? Ответов пока не было. Но ночь, кажется, обещала их дать. К вечеру небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, и первые капли дождя застучали по крышам, когда они въехали в поселение. У конюшни Чонгук спешился первым и, передавая поводья подбежавшему конюху, бросил через плечо: — Зайди ко мне после ужина. Нужно договорить то, что мы не закончили в долине. Тэхён кивнул, чувствуя, как сердце сжимается от неясного предчувствия. Значит, он не забыл. Значит, разговор будет продолжен. Это приглашение не было похоже на формальную вежливость — в голосе Чонгука прозвучало что-то новое. Не приказ, не холодная отстранённость, а скорее… потребность. Словно он действительно нуждался в том, чтобы выговориться до конца. Словно Тэхён стал единственным человеком, с которым он мог говорить об этом. Ужин прошёл в прежней атмосфере сдержанной вежливости, но теперь Тэхён замечал детали, которые раньше ускользали от него. Как Сумин, подавая блюда, чуть дольше задерживается у плеча Чонгука — не из фамильярности, а с той особой, материнской заботой, которую проявляют к тем, кого знают с пелёнок. Как Дживон поглядывает на сына поверх кубка с медовухой, и в его мудрых глазах читается смесь надежды и тревоги. Как сам Чонгук, обычно скупой на движения, сегодня чаще обычного бросает быстрые, почти украдочные взгляды в его, Тэхёна, сторону. Один раз их взгляды встретились, и Тэхён, сам не зная почему, поспешно уткнулся в тарелку. Отчего-то стало жарко. После ужина он поднялся в свою комнату, чтобы перевести дух. Дождь уже барабанил в полную силу — монотонный, тяжёлый, северный ливень, который наполнял дом ощущением уединённости, отрезанности от внешнего мира. Тэхён сбросил промокший плащ, оставшись в простой льняной рубахе, и босиком прошёлся по комнате, собираясь с мыслями. Лаванда на окне уже почти не пахла — её аромат выдохся за эти дни, — но Тэхён всё равно коснулся сухих соцветий кончиками пальцев и улыбнулся краешком губ. «Он попросил лаванду. Для меня. Ещё до того, как мы сказали друг другу хоть слово». Эта мысль грела. Он глубоко вздохнул, поправил волосы, которые после дороги выбились из небрежного узла на затылке, и вышел в коридор. Комната Чонгука находилась в конце того же коридора. Тэхён помедлил перед массивной дубовой дверью, украшенной резным изображением волчьей головы, и постучал. Сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы. — Войди, — раздался низкий голос, приглушённый шумом дождя. Внутри было теплее, чем в остальном доме. В камине потрескивали дрова, отбрасывая танцующие тени на стены, увешанные картами и свитками. Чонгук сидел за большим дубовым столом, склонившись над каким-то древним фолиантом в потрёпанном кожаном переплёте. Он снял кафтан и остался в свободной белой рубахе, расстёгнутой у ворота настолько, что виднелась верхняя часть груди — широкая, покрытая старыми, едва заметными шрамами. Его волосы, освобождённые от косичек, свободно падали на плечи, и в этом домашнем, расслабленном виде он выглядел совсем иначе — моложе, уязвимее, человечнее. — Садись, — он кивнул на стул напротив, не отрываясь от чтения. Тэхён опустился на стул, подобрав босые ноги, и оглядел комнату. Кровать в углу, застеленная тёмными мехами, пара сундуков с оружием у стены, полка с книгами и склянками, источавшими запах сушёных трав. Над камином висела карта звёздного неба, начерченная от руки, с пометками на старом северном наречии. Это было жилище воина, но воина, который знал цену знаниям. Который, возможно, проводил ночи не только с мечом, но и с книгой. — Что ты нашёл? — спросил Тэхён, кивая на фолиант. — Ты говорил в долине, что Безмолвные не всегда были бесплотными. Что ты имел в виду? Чонгук наконец поднял глаза, и Тэхён заметил, какие они уставшие — под ними залегли тени, а в тёмной радужке плясали отблески каминного огня. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. — Я как раз искал ответ, — он провёл ладонью по пожелтевшим страницам. — Это записи моего деда. Он был шаманом, ещё до того как это стало… немодным. — Горькая усмешка тронула его губы, но тут же исчезла. — Здесь есть упоминания о Безмолвных. Дед называл их «детьми пустоты» и считал, что они приходят не сами — их кто-то призывает. — Призывает? — Тэхён подался вперёд, забыв о холоде, о босых ногах, обо всём, кроме этого нового куска головоломки. — Кто-то из стаи? — Или из другой стаи. Или вообще не из оборотней. — Чонгук потёр переносицу, и этот жест показался Тэхёну удивительно человечным, почти трогательным. — Дед писал, что они связаны с кровью. С жертвой. И ещё… — он запнулся, его пальцы сжали край стола с такой силой, что побелели костяшки, — он писал, что проклятие можно разрушить только изнутри. Но не объяснил, что это значит. Будто боялся, что запись попадёт не в те руки. — Или будто сам не знал до конца, — тихо предположил Тэхён. Чонгук поднял на него взгляд, и в нём промелькнуло что-то похожее на удивление — смешанное с уважением. — Возможно. Дед многого не договаривал. Говорил загадками, как все шаманы. — Он отодвинул фолиант в сторону и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Но то, что я видел своими глазами… это было страшнее любых загадок. — Расскажи, — попросил Тэхён. — Ты обещал. Повисло молчание. Дождь барабанил по крыше, и его ритм, казалось, отсчитывал удары сердца. Чонгук долго смотрел в огонь, собираясь с мыслями, и Тэхён не торопил его. Он видел, как трудно альфе даётся каждое слово. — Мне было десять, — начал Чонгук глухо. — Мой младший брат, Юнхо, только начал ходить. Ему было два года. Он ещё не обратился, но уже проявлял первые признаки — слишком острый нюх, слишком быстрые рефлексы. Дед говорил, что он будет сильным. Очень сильным. Он замолчал, и его пальцы сжались в кулаки. — Однажды ночью я проснулся от холода. Окно было открыто, хотя мать всегда закрывала его перед сном. Я подошёл, чтобы закрыть, и увидел… — его голос дрогнул, но он справился с собой. — Я увидел их. Они стояли на опушке, прямо за частоколом. Трое. Высокие, бледные, с неестественно длинными руками. И они… они смотрели прямо на наш дом. На окно детской. Тэхён почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он невольно подался ближе, забыв о расстоянии. — Я разбудил отца, — продолжал Чонгук. — Он выбежал с факелом, но они уже исчезли. А наутро Юнхо не проснулся. Он был жив — дышал, сердце билось, — но он не просыпался. Дед сказал, что Безмолвные забрали его дух. Что тело осталось, но то, что делало его Юнхо, ушло. — Он… — Тэхён сглотнул. — Он всё ещё… — Он жив. — Чонгук поднял глаза, и в них была такая боль, что Тэхёну стало трудно дышать. — Он лежит в дальней комнате этого дома. Сумин ухаживает за ним уже пятнадцать лет. Он не стареет, не говорит, не открывает глаз. Он просто… есть. Пустая оболочка. Тэхён прижал ладонь к губам. В голове не укладывалось. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет Чонгук жил с этим — с братом, который не умер, но и не жил, с тенями, которые забрали его душу, с проклятием, которое год за годом пожирало стаю. — Вот почему ты не боишься их, — прошептал он. — Ты уже потерял всё, что мог. — Я боюсь, — тихо ответил Чонгук. — Каждый день. Но не за себя. За тех, кого ещё можно спасти. — Он сделал паузу, его глаза встретились с глазами Тэхёна и уже не отпускали. — За тебя, например. От этих слов что-то дрогнуло внутри Тэхёна. Он почувствовал, как к глазам подступают слёзы — не горя, не страха, а какого-то странного, щемящего сочувствия. Он смотрел на Чонгука и видел не врага, не убийцу, не высокомерного северного альфу. Он видел мальчика, который в десять лет потерял брата и с тех пор нёс на своих плечах груз, который сломал бы любого взрослого. — Почему ты не рассказал мне раньше? — тихо спросил Тэхён. — Ещё там, в саду, когда мы впервые увидели тень? Чонгук горько усмехнулся, и его улыбка вышла кривой, усталой. — А ты бы мне поверил? Ты, который смотрел на меня как на убийцу твоего друга? Ты бы выслушал или решил, что это очередная северная уловка? Тэхён отвёл взгляд. В этом была доля правды — горькой, неудобной правды. Если бы Чонгук рассказал ему всё в первую встречу, он бы действительно не поверил. Скорее всего, счёл бы это очередной манипуляцией. Отверг бы. Высмеял. — Я… — он помедлил, слова застревали в горле, как рыбьи кости, — я должен извиниться. Чонгук поднял брови, явно не ожидая такого поворота. — За что? — За то, что сказал тебе в саду. Про ненависть. Про то, что хочу тебя убить. — Тэхён заставил себя поднять глаза и встретить взгляд альфы, каким бы трудным это ни было. — Я был зол. Я до сих пор злюсь. Но то, что ты мне рассказал сегодня… это больше, чем кто-либо другой счёл нужным мне доверить. И я… я ценю это. Чонгук долго смотрел на него, не говоря ни слова. В его глазах что-то менялось — медленно, осторожно, как лёд, который начинает таять не снаружи, а изнутри, незаметно для посторонних глаз. — Ты не обязан меня прощать, — наконец произнёс он. — Я и сам себя не простил. Но ты прав в одном — мы здесь застряли вместе. И если мы не научимся доверять друг другу, то проклятие поглотит не только мою стаю, но и, возможно, твою тоже. — Он сделал паузу, его пальцы рассеянно теребили край страницы. — Я не убивал твоего друга, Тэхён. Я знаю, что ты мне не веришь. Но это правда. Тэхён замер. Его сердце пропустило удар, и воздух вдруг стал густым, почти невыносимым. — Что? — выдохнул он. — Но все говорили… — Все говорили, что это был я. Северный альфа, чёрный волк, ритуальный клинок. — Чонгук говорил тихо, но каждое слово было отчётливым, как звон монеты о камень. — Но в ту ночь я был в другом месте. Я выслеживал тех, кто похищал наших детей. Я видел следы — те же самые, что мы нашли сегодня в долине. Я шёл по ним до самой границы с вашими землями. А когда вернулся, мне сказали, что ты поклялся меня убить за то, чего я не совершал. Тэхён почувствовал, как его дыхание становится прерывистым. В голове зашумело, перед глазами встала картина — Хансоль, его улыбка, его смех, а потом… река, красная от крови, и тёмная фигура, исчезающая в чаще. Но лица он не видел. Лица не видел никто. — Если это не ты… — начал он и осёкся, не в силах закончить фразу. — Значит, есть кто-то ещё, — закончил за него Чонгук. — Кто-то, кому выгодна наша вражда. Кто-то, кто убил твоего друга и похищает наших детей. И этот кто-то всё ещё здесь. Тэхён встал. Его трясло — не от холода, а от осознания, которое обрушилось на него с силой горной лавины. Месяцы ненависти. Месяцы, прожитые с единственным желанием — отомстить. И всё это было направлено не на того человека. Хансоль. Его смех. Его светлые волосы, которые он всегда откидывал с лица небрежным жестом. Его голос, когда он говорил: «Тэхён, ты слишком серьёзен, улыбнись». А потом — кровь на речных камнях, чёрная в лунном свете, и фигура, исчезающая между деревьев. Чёрный волк? Да, он был чёрным. Но был ли это Чонгук? Или кто-то другой, принявший его облик? — Я… — его голос сорвался. — Мне нужно подумать. Прости, я… Он развернулся к двери, но не успел сделать и двух шагов, как тёплая, сильная рука поймала его за запястье. Он замер, чувствуя, как его пульс отдаётся в том месте, где пальцы Чонгука сжимали его руку. — Подожди, — голос альфы звучал ниже обычного, и в нём слышалось что-то, чего Тэхён не ожидал — почти отчаянная просьба. — Не уходи так. Не сейчас. Я знаю, что свалил на тебя слишком много. Но если ты уйдёшь сейчас, мы оба останемся одни. И на этот раз по-настоящему. Тэхён обернулся. Их лица оказались близко — слишком близко, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем допускала их вынужденная вражда. В колеблющемся свете камина черты Чонгука казались вырезанными из камня, но его глаза — живые, горящие — смотрели на Тэхёна без привычной холодной маски. В них были страх, надежда и что-то ещё, чему Тэхён пока не мог подобрать названия. Что-то глубокое, тёплое, пугающее в своей силе. — Останься, — повторил Чонгук тихо, почти шёпотом. — Я не прошу тебя простить меня. Просто… останься. На эту ночь. Мы оба устали. Мы оба потеряны. Может быть, хотя бы на несколько часов мы можем не быть врагами. Сердце Тэхёна колотилось так сильно, что заглушало шум дождя. Всё внутри него кричало, что это неправильно, что он не должен, что это предательство памяти Хансоля. Но другая часть — та, что устала ненавидеть, та, что истосковалась по простому человеческому теплу, — не могла пошевелиться. Хансоль бы понял, вдруг подумал он. Хансоль всегда говорил: «Не позволяй мести ослепить тебя». Может быть, он знал? Может быть, предчувствовал? — Хорошо, — услышал он собственный голос, словно со стороны. — Я останусь. Чонгук медленно, словно давая ему возможность передумать, отпустил его запястье. Его пальцы скользнули выше, к плечу Тэхёна, и он осторожно, почти невесомо притянул омегу ближе. Тэхён не сопротивлялся. Он замер, чувствуя, как его щека касается груди Чонгука, как размеренно бьётся чужое сердце под тонкой тканью рубахи. От альфы пахло хвоей и дымом, и чем-то ещё — мускусным, глубинным, истинно волчьим. Этот запах не был чужим или враждебным. Он был странно успокаивающим. — Ты дрожишь, — пробормотал Чонгук, его дыхание шевельнуло волосы на макушке Тэхёна. — Я не замёрз, — ответил Тэхён, и это было правдой. Его трясло не от холода, а от эмоций, которые, накопившись за долгие дни, наконец нашли выход. Горе, гнев, страх, облегчение, благодарность, что-то похожее на нежность — всё смешалось в один комок, который дрожал в груди и не давал дышать ровно. Чонгук, кажется, понял. Он ничего не сказал — только обнял крепче, прижимая Тэхёна к себе так, будто хотел защитить от всего мира. Его ладонь легла на затылок омеги, пальцы зарылись в светлые волосы, и этот жест — простой, успокаивающий — подействовал лучше любых слов. Тэхён почувствовал, как напряжение понемногу отпускает его, как мышцы, сведённые судорогой все последние дни, наконец расслабляются. Он закрыл глаза и просто дышал. Просто слушал чужое сердце. Просто был. Они стояли так долго — трудно было сказать, сколько именно. Время, казалось, остановилось, заключённое в стенах этой комнаты, отделённое от мира шумом дождя и потрескиванием дров в камине. В этом коконе тепла и тишины не было места ни политике, ни войне, ни проклятиям. Только двое. Только их дыхание. Только хрупкое, едва зародившееся доверие. — Знаешь, — произнёс Тэхён тихо, не поднимая головы, — когда я был маленьким, мать рассказывала мне истории о северных волках. Она говорила, что они холодные, как лёд, и жестокие, как зимняя вьюга. Отец смеялся и говорил, что это сказки для детей. Но я верил. Я верил, что вы — чудовища. — Может быть, так и есть, — ответил Чонгук, и в его голосе прозвучала странная горечь. — Может быть, чудовище — это всё, чем я могу быть. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы поднять глаза и встретить взгляд альфы. — Нет, — сказал он твёрдо. — Чудовище не стало бы рассказывать мне то, что ты рассказал сегодня. Чудовище не стало бы пятнадцать лет ухаживать за братом, которого уже не вернуть. Чудовище не стало бы просить остаться. — Он помолчал, собираясь с духом. — Я не знаю, кто убил Хансоля. Но я начинаю понимать, что это, возможно, не ты. И этого достаточно. Пока что. Чонгук смотрел на него, не говоря ни слова, и в его глазах происходило то, что невозможно было описать словами, — сложная, почти болезненная работа души, освобождающейся от многолетнего груза вины и одиночества. Затем он медленно, очень медленно наклонился и коснулся губами лба Тэхёна. Это был не поцелуй в привычном смысле — скорее, жест благословения, благоговения, почти молитвы. — Спасибо, — выдохнул он в кожу Тэхёна. — Я не заслужил этого. Но спасибо. Они снова замерли в тишине, но на этот раз между ними не было ни страха, ни ненависти, ни отчуждения. Только хрупкое, едва зародившееся доверие, которое, как первый весенний цветок, пробивалось сквозь толщу льда и боли. Позже — гораздо позже, когда дождь за окном немного стих, сменившись равномерным шёпотом мороси, — они сидели на мехах перед камином. Чонгук протянул Тэхёну кубок с подогретым вином, и тот принял его, чувствуя, как тепло разливается по телу. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, и ни один не отдёрнул руку. — Расскажи мне о нём, — попросил Чонгук. — О твоём друге. Тэхён поднял глаза, удивлённый. — О Хансоле? — Да. Если я должен найти того, кто это сделал, я должен знать, кого ищу. Не просто имя. Не просто факт. Я должен знать, каким он был. И Тэхён начал говорить. Сначала медленно, с трудом подбирая слова, — но потом, под действием вина и тепла, его голос окреп. Он рассказывал о Хансоле — о том, как тот смеялся, запрокидывая голову, как любил плавать в реке на закате, как собирал редкие травы для матери Тэхёна и никогда не просил ничего взамен. Он рассказывал о том, как Хансоль первым поддержал его, когда совет стаи отказался признавать право омеги на обучение воинскому делу. О том, как они сидели вдвоём на крыше старого амбара и мечтали о мире, в котором не будет войн между стаями. Чонгук слушал молча, не перебивая. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, но где-то в глубине его глаз теплился огонёк — не ревность, не враждебность, а что-то, похожее на тихую благодарность. Благодарность за то, что Тэхён делится с ним этим. За то, что пускает его в свою боль. — Он был хорошим человеком, — сказал Чонгук, когда Тэхён закончил. — Я бы хотел с ним познакомиться. — Ты бы ему понравился, — ответил Тэхён и сам удивился своим словам. Но это было правдой. Хансоль всегда умел видеть в людях хорошее, даже если те сами этого в себе не замечали. Чонгук слабо улыбнулся и отпил из своего кубка. Они говорили ещё долго — о детстве, о стаях, о войне, которая забрала слишком многих. Чонгук рассказывал о своём деде-шамане, о том, как тот учил его читать следы и различать голоса леса. О том, как мать умерла от лихорадки, когда ему было двенадцать, и как отец, убитый горем, на год замкнулся в себе, оставив сына на попечение Сумин. Тэхён слушал, затаив дыхание, и с каждым новым словом образ Чонгука в его сознании менялся — из плоской, чёрно-белой фигуры врага он превращался в живого, сложного, глубокого человека. Где-то между словами, между глотками вина и треском поленьев, расстояние между ними становилось всё меньше. Сначала их плечи случайно соприкоснулись, и ни один не отдёрнулся. Затем Чонгук, слушая рассказ Тэхёна о том, как он в детстве пытался плавать в пруду и едва не утонул, внезапно рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого у Тэхёна по спине побежали мурашки. Он поймал себя на мысли, что этот смех ему нравится. Больше, чем следовало бы. — Ты смеёшься надо мной, — заметил Тэхён, пытаясь изобразить обиду, но уголки его губ предательски дрогнули. — Нет, — Чонгук покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Просто пытаюсь представить тебя, барахтающегося в пруду. Должно быть, это было зрелище. — Я был ребёнком! — Ты и сейчас не слишком большой, — Чонгук бросил на него оценивающий взгляд, в котором промелькнуло что-то помимо простого любопытства. — Сколько ты весишь? Как пушинка. Я мог бы поднять тебя одной рукой. — Это вызов? — Тэхён приподнял бровь, хотя его сердце забилось быстрее. — Констатация факта. Что-то изменилось в воздухе между ними. Тепло камина, вино, близость тел, измученных долгими днями напряжения, — всё это создавало странную, почти гипнотическую атмосферу, в которой границы между враждой и притяжением становились зыбкими, как отражение луны в воде. Чонгук смотрел на него, и его взгляд медленно, неотвратимо темнел. Тэхён чувствовал этот взгляд почти физически — он скользил по его лицу, задерживался на губах, спускался ниже, к вороту рубахи, где кожа была открыта и беззащитна. В воздухе между ними повисло что-то густое, осязаемое — напряжение, которое нельзя было игнорировать. — Тэхён, — голос альфы стал ниже, хрипловатым от чего-то, что он явно пытался контролировать, — если ты хочешь уйти сейчас, уходи. Я пойму. Но если ты останешься… я не уверен, что смогу держать себя в руках. Выбор стоял перед Тэхёном ясный и пугающий. Он мог уйти — вернуться в свою холодную комнату, к своему горю, к своей ненависти. Или он мог остаться — здесь, в тепле, с человеком, который, возможно, не был его врагом. С человеком, который смотрел на него так, словно был готов отдать всё, что имел, за один только шанс. Он посмотрел на Чонгука — на его руки, всё ещё сжимающие кубок, на его губы, чуть приоткрытые, на его глаза, тёмные от желания и страха. И понял, что выбор уже сделан. Может быть, он был сделан ещё тогда, в долине, когда Чонгук заслонил его собой от теней. Может быть, ещё раньше — когда Тэхён увидел лаванду на своём окне. Он сделал выбор. Вместо ответа он подался вперёд и коснулся губами губ Чонгука. Мир вокруг перестал существовать. Всё, что осталось, — это горячие, твёрдые губы, которые ответили ему не сразу, а спустя долю мгновения, как будто Чонгук давал себе последний шанс отступить. Но когда этот миг прошёл, ответ был ошеломляющим. Чонгук зарычал — низко, утробно, по-волчьи, — и его рука легла на затылок Тэхёна, притягивая его ближе, глубже, отчаяннее. Его пальцы запутались в светлых волосах, и венок, который Тэхён машинально оставил на голове после утренней прогулки, рассыпался сухими лепестками по мехам. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Чонгук в его губы, — как долго я хотел это сделать. — Тогда не останавливайся, — ответил Тэхён, и его собственный голос показался ему чужим — низким, охрипшим от желания, которое он так долго подавлял. Рубаха с мягким шорохом соскользнула с его плеч, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Чонгук на мгновение отстранился, чтобы стянуть свою собственную рубаху, и в свете камина Тэхён увидел его целиком — широкие плечи, покрытые шрамами, сильные руки, узкую талию, переходящую в бёдра, которые, казалось, были созданы для битвы. И ниже — дорожка тёмных волос, уходящая под пояс брюк, где уже угадывалось напряжение, которое заставило Тэхёна судорожно сглотнуть. — Ты прекрасен, — прошептал Чонгук, и в его голосе было столько искреннего, почти религиозного восхищения, что Тэхён покраснел до корней волос. — Я… я не… — он осёкся, потому что альфа снова притянул его к себе, на этот раз жёстче, требовательнее. Его губы прошлись по линии челюсти Тэхёна, спустились ниже, к изгибу шеи, и задержались там, где бился пульс. Тэхён почувствовал, как язык альфы скользнул по коже, пробуя её на вкус, и застонал — тихо, сдавленно. — Ты, — выдохнул Чонгук между поцелуями, — ты даже не знаешь, что делаешь со мной. С первой минуты, как я тебя увидел. Там, на площади. В этом проклятом венке. Я думал, что сойду с ума. Его язык коснулся чувствительной впадинки у основания шеи, и Тэхён застонал громче — звук вырвался из горла сам, неконтролируемый, полный такой откровенной нужды, что Чонгук замер на мгновение и поднял на него глаза. — Ты когда-нибудь… — начал он и осёкся. Тэхён покачал головой. Щёки его горели. — Нет. Я… у меня никого не было. До тебя. Что-то промелькнуло в глазах Чонгука — нежность пополам с яростной, почти собственнической гордостью. Он бережно, как величайшую драгоценность, уложил Тэхёна на меха и навис над ним, опираясь на локти. — Тогда я буду осторожен, — пообещал он, и его голос был мягче, чем когда-либо. — Скажи мне, если что-то будет не так. Останови меня в любой момент. Я не сделаю тебе больно. Тэхён кивнул, чувствуя, как его тело отвечает на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждое горячее дыхание. Одежды становились всё меньше, и вскоре между ними не осталось ничего, кроме жара кожи и биения двух сердец, звучавших в унисон. Чонгук целовал его медленно, мучительно медленно, спускаясь губами по груди, задерживаясь на рёбрах, обводя языком впадину пупка. Его пальцы скользили по бёдрам Тэхёна — нежно, но настойчиво, изучая каждую линию, каждый изгиб, запоминая его тело так, словно оно было священной картой, которую предстояло расшифровать. Он прикасался к нему так, будто боялся сломать, будто Тэхён был сделан из самого хрупкого льда. — Ты такой красивый, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у Тэхёна защипало в глазах. — Я не знаю, за что мне это. Но я благодарен. Тэхён хотел ответить, но в этот момент губы альфы сомкнулись на самой чувствительной точке, и слова превратились в стон — громкий, несдержанный, полный наслаждения, граничащего с болью. Он выгнулся дугой, забыв о том, что их могут услышать, забыв обо всём, кроме горячего, влажного рта, который дарил ему удовольствие, и рук, которые держали его бёдра, не давая вырваться. — Чонгук… пожалуйста… — он сам не знал, о чём просит, но альфа, казалось, понимал без слов. Он поднялся выше, прижался лбом ко лбу Тэхёна, и его дыхание — тяжёлое, прерывистое — обжигало губы. — Ты готов? — Да. Да, пожалуйста, сейчас. Чонгук вошёл в него медленно, осторожно, давая время привыкнуть, и Тэхён зажмурился, чувствуя, как его тело растягивается, принимая чужую плоть. Это было странно, немного больно, но в то же время правильно — так правильно, словно их тела были созданы друг для друга где-то там, в замыслах предков, задолго до их рождения. — Дыши, — шепнул Чонгук, и его пальцы нежно погладили щёку Тэхёна. — Дыши, мой хороший. Я с тобой. Дальше всё слилось в единый вихрь ощущений — движение, ритм, стоны, которые становились громче и отчаяннее с каждым толчком. Тэхён обхватил ногами талию Чонгука, притягивая его глубже, ближе, насколько это было возможно. Его пальцы впивались в широкие плечи, оставляя следы, а из горла вырывались звуки, которых он от себя никогда не ожидал. Чонгук накрыл его губы своими, поглощая стоны, и их поцелуй был таким же яростным и нежным одновременно, как и всё, что происходило между их телами. — Мой, — выдохнул Чонгук, и в этом слове было всё — и обещание, и клятва, и просьба. — Теперь ты мой. — Твой, — ответил Тэхён, не узнавая собственный голос. — Только твой. Когда Тэхён достиг пика, его выгнуло дугой с такой силой, что он едва не потерял сознание. Мир на мгновение побелел, рассыпался на тысячу осколков и собрался заново — но уже другим. Чонгук последовал за ним несколькими мгновениями позже, глухо застонав в изгиб его шеи, и они замерли, дрожа, запутанные в мехах, не в силах разомкнуть объятия. Дождь за окном почти стих. В камине догорали последние поленья, рассыпаясь алыми углями. Тишина, наступившая после их общего крика, была не гнетущей, а умиротворённой — словно сам мир признал их союз и дал на него своё безмолвное благословение. Чонгук заговорил первым. Его голос был хриплым, усталым, но твёрдым: — Я не должен был… — начал он, но Тэхён прижал палец к его губам. — Не говори. Не порть этот момент. Что сделано, то сделано. И я… я не жалею. Он помолчал и добавил, глядя в глаза альфы: — Я жалею только о том, что мы потеряли столько времени. Что я ненавидел тебя, не зная, кто ты на самом деле. Что Хансоль мёртв, а я тратил силы не на поиск настоящего убийцы, а на месть невиновному. Чонгук смотрел на него, и в его глазах, впервые за всё время их знакомства, не было ни масок, ни защиты, ни тени. Только обнажённая, пугающая в своей искренности нежность. — Я обещаю тебе, — произнёс он, и его голос был твёрдым, несмотря на усталость, — я найду того, кто убил твоего друга. Я найду того, кто проклял мою стаю. И я защищу тебя. Чего бы это ни стоило. Тэхён прильнул к нему, утыкаясь носом в горячее плечо. Его веки тяжелели, тело наливалось приятной истомой, но в груди разгоралось новое, незнакомое чувство. Надежда. — Мы защитим друг друга, — поправил он. — Теперь мы вместе. Чонгук не ответил словами. Он просто обнял его крепче, притянул к себе, укрыл мехом, и в этом жесте было больше, чем в любых клятвах. Тэхён закрыл глаза и впервые за долгое, долгое время заснул спокойно — без кошмаров, без теней прошлого, без страха перед будущим. Только тепло, только дыхание альфы над ухом, только тихий, убаюкивающий стук его сердца. За окном, в последних отблесках уходящего дождя, тени замерли на опушке леса. Они смотрели на дом вожака, на окно, за которым только что погас свет, и ждали. Их было много, и их молчание было красноречивее любых угроз. Они знали, что союз заключён не только на бумаге. Они чувствовали перемену. Та, что стояла ближе всех к частоколу, склонила голову набок. В её пустых глазницах на мгновение вспыхнул холодный, белый свет. Она выдохнула — и ветер подхватил этот выдох, понёс его над лесом, над горами, над спящей деревней. В этом выдохе не было слов. Но те, кто знал язык Безмолвных, услышали бы в нём приговор. И это не входило в их планы. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★