The frosty flower

✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★ Дом вожака Северной стаи оказался внутри совсем не таким, каким представлял его Тэхён. Он ожидал увидеть грубую берлогу воина — голые стены, оружие на койках, шкуры, пахнущие зверем. Вместо этого его встретило тепло. Огромный очаг, сложенный из дикого камня, пылал в центре главного зала, и языки пламени плясали на полированных деревянных панелях стен, вырезанных искусной рукой неизвестного мастера. Тэхён невольно засмотрелся на резьбу — волки, бегущие сквозь лес, переплетались телами с ветвями деревьев так тесно, что было не разобрать, где заканчивается зверь и начинается дерево. Вдоль стен тянулись полки с книгами в кожаных переплётах — старые фолианты с выцветшими корешками, пахнущие пылью, воском и временем. А на окнах, затянутых тонко выделанной кожей вместо стекла, висели пучки сушёных трав — шалфей, зверобой, полынь. Их горьковато-сладкий аромат смешивался с запахом дыма и нагретого дерева, создавая странное, почти гипнотическое ощущение уюта. Тэхён замер на пороге, чувствуя, как его босые ноги утопают в густом мехе, устилавшем пол, — волчьи шкуры, но не грубо выделанные, а мягкие, словно их вычесали сотни раз. Он пошевелил пальцами, наслаждаясь неожиданной лаской ворса. Чонгук, уже прошедший вглубь зала, обернулся. В колеблющемся свете очага его лицо казалось высеченным из тёплого камня — резкие скулы, твёрдый подбородок, глаза, в которых отражалось пламя. И что-то ещё было в этих глазах. Что-то, чего Тэхён не мог понять. Ожидание? Любопытство? Альфа смотрел на него с той же напряжённой внимательностью, с какой смотрел там, на поляне, во время церемонии — будто пытался прочесть нечто, скрытое глубоко внутри. Тэхён отвёл взгляд первым. Стало неловко. Слишком долго они смотрели друг на друга. Слишком тихо стало в зале, только потрескивали дрова в очаге, и где-то в глубине дома слышались чьи-то шаги — лёгкие, почти бесшумные. — Твоя комната — вторая дверь по левой стороне коридора, — произнёс Чонгук ровным, ничего не выражающим голосом. Но Тэхён, сам не зная почему, уловил в этой ровности что-то нарочитое. Будто альфа старался говорить спокойно. Будто ему тоже было не по себе. — Там есть всё необходимое. Ужин подадут через час. Если что-то понадобится, позови Сумин — она старшая из омег этого дома. — Сумин, — повторил Тэхён, пробуя имя на вкус. Оно было мягким, домашним. — Я запомню. Чонгук кивнул и, помедлив мгновение, добавил чуть тише: — Она хорошо знает травы. И… она добрая. Если тебе будет одиноко, она составит компанию. Тэхён моргнул. Это было… неожиданно. Не приказ, не формальность — забота? Или ему просто показалось? Он вгляделся в лицо альфы, но Чонгук уже развернулся к очагу, давая понять, что разговор окончен. Тэхён медленно кивнул, не доверяя собственному голосу. Его тело всё ещё ныло после долгой дороги, а мысли путались от избытка новых впечатлений. Он двинулся в указанном направлении, чувствуя спиной взгляд Чонгука — тяжёлый, изучающий, но не враждебный. Скорее, оценивающий. А может, что-то другое. Что-то, чему Тэхён пока не мог подобрать названия. Комната оказалась небольшой, но обставленной с явной заботой. Широкая кровать, застеленная мехами — Тэхён провёл ладонью по ворсу, чувствуя, какой он густой и тёплый. Низкий столик с масляной лампой — лампа была уже заправлена, фитиль обрезан ровно, будто её только вчера готовили к его приезду. Резной сундук для вещей — Тэхён приподнял крышку, внутри пахло кедром и сухими травами, а на дне лежало несколько пучков лаванды, совсем свежей, будто собранной этим летом. И — что поразило его больше всего — букет сушёной лаванды на подоконнике. Тот самый запах, который так любила его мать. Он замер. В горле что-то сжалось — неожиданно, остро. Откуда они знали? Случайность? Или Чонгук… но нет, альфа не мог знать. Он ведь даже не был с ним знаком до этой проклятой церемонии. Наверное, Сумин. Она ведь знает толк в травах, так сказал Чонгук. Просто совпадение. Просто… Он опустился на край кровати и закрыл лицо руками. Усталость навалилась разом, свинцовой волной, и он не заметил, как провалился в беспокойный, прерывистый сон. Ему снились тени в лесу — бледные, изломанные, безмолвно наблюдающие. И ещё ему снились чьи-то руки, тёплые, укрывающие его мехом, и голос — низкий, рокочущий, произносивший что-то неразборчивое, но успокаивающее. Разбудил его осторожный стук в дверь. — Господин Тэхён, — раздался мягкий, чуть дребезжащий голос. — Ужин готов. Вожак Дживон и молодой господин Чонгук ждут вас в трапезной. Тэхён резко выпрямился, чувствуя, как затекли плечи. Сон не принёс облегчения — перед глазами всё ещё стояли те странные, изломанные тени в лесу, безмолвно наблюдавшие за церемонией. Но теперь к ним добавилось что-то ещё. Смутное ощущение тепла. Руки, укрывающие его мехом. Голос… чей? Он потёр лицо ладонями и заставил себя подняться. На негнущихся ногах подошёл к двери и открыл её. На пороге стояла невысокая женщина в простом сером платье. Её волосы, убранные в тугой пучок, серебрились сединой, а глаза — светло-карие, тёплые — смотрели на него с искренним, почти материнским участием. — Я Сумин, — представилась она и поклонилась — низко, уважительно, но без подобострастия. — Простите, что потревожила ваш сон. Но вожак Дживон велел подавать ужин. — Ничего, — Тэхён покачал головой, чувствуя, как саднит в горле после сна. — Я… я не должен был засыпать. Просто устал. — Северные дороги выматывают даже самых сильных, — Сумин улыбнулась, и от этой улыбки её лицо расцвело, став вдруг молодым и красивым. — Ничего, господин Тэхён. Отдохнёте, привыкнете. Здесь хороший воздух — сосны, горы. Вы скоро поправитесь. Пойдёмте, я провожу. Она шла чуть впереди, показывая дорогу, и её мягкие шаги почти не нарушали тишины коридора. Тэхён следовал за ней, глядя, как мерцают на стенах отблески масляных ламп. — Сумин, — позвал он негромко. — Да, господин? — Лаванда на окне. Это вы распорядились? Сумин обернулась через плечо, и в её глазах мелькнуло что-то — тень, промелькнувшая слишком быстро, чтобы её можно было разобрать. — Молодой господин Чонгук сказал, что южные омеги любят лаванду, — ответила она просто. — Я только выполнила его просьбу. Тэхён споткнулся на ровном месте. Чонгук? Просьбу? Но альфа ведь… он же… Он не успел додумать эту мысль. Сумин уже остановилась перед массивной дубовой дверью, украшенной всё той же резьбой — волки и ветви, волки и ветви, бесконечный бег. — Трапезная, — объявила она и отворила дверь. Трапезная находилась в том же здании, но в противоположном крыле, соединённом с главным залом длинным коридором. Когда Тэхён вошёл, его встретили запахи жареной дичи, тушёных кореньев и пряного северного вина. За длинным дубовым столом уже сидели Дживон и Чонгук. При его появлении оба поднялись — вожак с приветливой, но усталой улыбкой, его сын с прежней непроницаемой сдержанностью. Но теперь Тэхён смотрел на Чонгука иначе. Искал в его лице что-то. Что-то, что выдало бы его. Лаванда. Он сказал про лаванду. Он знал? Хотел сделать приятно? Или это просто случайность — южные омеги действительно любят лаванду, это правда, все любят, это ничего не значит… — Присаживайся, дитя, — Дживон указал на место напротив Чонгука. — Ты, должно быть, измучен дорогой. Северные тропы неласковы к тем, кто не привык к седлу. Тэхён опустился на скамью, чувствуя, как его босые ступни касаются всё того же мягкого меха на полу. Эта деталь — мех повсюду, даже в трапезной — казалась ему странной, почти чрезмерной. Но теперь она вызывала не отторжение, а какое-то смутное тепло. Забота. Здесь всё было пропитано заботой — грубоватой, северной, но настоящей. Он поднял глаза на Дживона. — Благодарю за гостеприимство, вожак Дживон. Ваш дом… он совсем не такой, как я ожидал. Старый вожак усмехнулся в седеющую бороду, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на лукавство. — Ты ожидал увидеть пещеру, полную костей и оружия? — он отхлебнул из кубка. — Север суров, это правда. Но суровость не означает дикость. Мы ценим тепло и уют не меньше южан. Просто мы лучше знаем им цену. — Он помолчал и добавил, бросив быстрый взгляд на сына: — Чонгук сам вырезал те панели в зале. Два года работы. Каждую ветку, каждого волка. Тэхён перевёл взгляд на Чонгука. Альфа сидел, низко опустив голову, и его уши — о боги, его уши! — слегка покраснели. Кончики ушей, выглядывающие из-под тёмных волос, стали отчётливо розовыми. — Отец, — пробормотал он глухо. — А что? — Дживон пожал плечами с самым невинным видом. — Пусть твой супруг знает, что ты не только мечом махать умеешь. У нас, северян, принято хвастаться умениями перед парой. — Мы не… — начал Чонгук и осёкся. Тэхён почувствовал, как его собственные щёки теплеют. Он поспешно уткнулся в тарелку — перед ним уже поставили миску с густой похлёбкой, от которой поднимался пар, пахнущий мясом и какими-то незнакомыми травами. — Вкусно, — сказал он первое, что пришло в голову, лишь бы нарушить неловкую паузу. — Очень вкусно. Что это за травы? — Чабрец и тимьян, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал почти нормально. Почти. — Северные приправы. Южане редко их используют. — Мне нравится. Они встретились взглядами — всего на мгновение, поверх стола, поверх тарелок и кубков. И Тэхёну показалось, что в глазах альфы промелькнуло что-то. Удовлетворение? Радость? Нет, скорее, тихое, сдержанное удовольствие. Будто ему было важно, что Тэхёну понравилась еда. Чонгук, до этого молча размешивавший ложкой густую похлёбку, поднял взгляд на отца, и в этом взгляде Тэхёну почудилась едва уловимая напряжённость. Но альфа ничего не сказал, лишь перевёл глаза на Тэхёна. — Твоя комната в порядке? — спросил он коротко. — Да, — Тэхён заставил себя ответить ровно. — Благодарю. Я заметил лаванду на окне. Это… — Сумин распорядилась, — перебил Чонгук, и его голос прозвучал чуть быстрее, чем следовало. — Она знает толк в травах. «Лжёт, — подумал Тэхён, и от этой мысли по телу разлилось странное, щекотное тепло. — Сумин сказала, что это твоя просьба. Ты попросил лаванду. Для меня. Зачем ты врёшь? И зачем ты вообще это сделал?» Но вслух ничего не сказал. Только кивнул и опустил глаза, пряча улыбку, которая сама собой тронула его губы. Повисла неловкая пауза. Дживон переводил взгляд с одного на другого, и его губы тронула едва заметная, понимающая улыбка. — Что ж, — произнёс он, отодвигая тарелку, — завтра у вас будет возможность осмотреть поселение. Чонгук покажет тебе границы наших земель, познакомит с ближайшими старейшинами. А пока — ешь и отдыхай. Северный воздух требует сил. Остаток ужина прошёл в молчании, прерываемом лишь стуком приборов и треском поленьев в дальнем очаге трапезной. Тэхён ловил себя на том, что время от времени поглядывает на Чонгука — украдкой, из-под ресниц, стараясь, чтобы альфа не заметил. Но тот, кажется, тоже поглядывал. Их взгляды встречались, пересекались на долю секунды — и тут же разлетались в стороны, как две испуганные птицы. Один раз Тэхён поймал его на том, что Чонгук смотрит на его руки. Просто смотрит — внимательно, чуть нахмурившись. Тэхён перехватил этот взгляд, и альфа кашлянул, уткнувшись в свою тарелку с таким усердием, будто в похлёбке были спрятаны ответы на все вопросы мироздания. «Он странный, — думал Тэхён. — Очень странный. Он убил моего друга. Я должен ненавидеть его. Так почему… почему мне хочется узнать, какой он на самом деле?» Когда он наконец поднялся, чтобы уйти, Чонгук неожиданно встал тоже. — Я провожу, — сказал он, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос. Дживон хмыкнул в бороду, но ничего не сказал, только проводил их взглядом, полным какого-то сложного, отцовского чувства. Они шли по тёмному коридору, освещённому лишь редкими масляными лампадами. Их шаги тонули в густом мехе на полу, и тишина казалась почти осязаемой — плотной, вязкой. Тэхён кожей чувствовал присутствие Чонгука рядом — высокого, горячего, источающего слабый запах хвои и дыма. Запах, который уже начал казаться знакомым. Тэхён чувствовал, что должен что-то сказать, нарушить это безмолвие, которое с каждой секундой становилось всё более невыносимым. У самой двери в свою комнату он остановился. — Чонгук, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Там, в лесу. Во время церемонии. Ты ведь тоже их видел? Чонгук замер. Его спина, обтянутая тёмной тканью кафтана, напряглась. Тэхён видел, как вздрогнули мышцы под тканью, как сжались в кулаки пальцы. Прошло несколько долгих, мучительных мгновений, прежде чем он медленно обернулся. В полумраке коридора его лицо казалось высеченным из тени. — Видел, — произнёс он наконец, и это короткое слово упало между ними, как камень в стоячую воду. — Но сейчас не время и не место обсуждать это. — Он чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и Тэхён невольно вжался спиной в дверной косяк. Чонгук оказался ближе, чем нужно. Гораздо ближе. Тэхён чувствовал тепло, исходящее от его тела, видел каждую ресничку, каждую тень на лице. Видел тонкий шрам над левой бровью, которого раньше не замечал. Видел, как пульсирует жилка на виске альфы — быстро, нервно. — Стены этого дома слушают, — прошептал Чонгук, и его дыхание коснулось щеки Тэхёна — горячее, пахнущее пряным вином. — Завтра. Когда будем в лесу. А пока… — он выпрямился, но не отступил. Замер, глядя на Тэхёна сверху вниз, и в этом взгляде было что-то почти болезненное. — Доброй ночи, Тэхён. Имя. Он произнёс его имя. Не «омега», не «южанин» — Тэхён. Так, будто пробовал на вкус. Так, будто оно имело значение. Дверь за Тэхёном закрылась, оставив его одного в темноте комнаты. Он стоял, прижавшись спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце. Где-то там, за дверью, Чонгук всё ещё стоял. Тэхён слышал его дыхание — частое, сбитое, совсем не такое, каким дышит спокойный человек. Потом раздались шаги — быстрые, почти бегущие — и стихли в глубине коридора. «Он назвал меня по имени, — крутилось в голове. — Он попросил лаванду для меня. Он вырезал тех волков на стенах. Два года. Каждого волка. И он тоже видел тени». Сердце колотилось где-то в горле. Тэхён опустился на кровать и долго сидел, прислушиваясь к звукам незнакомого дома — скрипу половиц, вою ветра за окном, отдалённому смеху прислуги. И где-то в глубине этого хора звуков ему снова почудились те самые тихие, крадущиеся шаги, которые он впервые услышал в саду. Он не спал почти до рассвета, думая о словах Чонгука, о тенях в лесу, о запахе лаванды. И, уже проваливаясь в забытье, вдруг подумал: «А ведь Хансоль тоже видел тени перед смертью. Он говорил мне. А я не поверил». Эта мысль ударила его, как пощёчина, и сон окончательно ушёл. Утро встретило его серым, низким небом и запахом мокрой хвои. Северное солнце, бледное и холодное, едва пробивалось сквозь плотную завесу облаков. Тэхён встал с тяжёлой головой и каким-то новым, звенящим напряжением внутри. Сегодня они пойдут в лес. Сегодня Чонгук расскажет ему всё. Сегодня… он снова останется с альфой наедине, и эта мысль вызывала странную смесь страха, любопытства и чего-то ещё — того, чему Тэхён отказывался давать имя. После скудного завтрака, состоявшего из овсяной каши с сушёными ягодами и травяного отвара, Чонгук, как и обещал, ждал его у выхода из дома. Тэхён вышел, кутаясь в подбитый мехом плащ, который ему дала Сумин — «северный ветер не щадит южную кровь», сказала она, заботливо поправляя застёжки на его плечах. Чонгук стоял, уже в седле, и смотрел на него. Простой дорожный плащ из плотной серой шерсти облегал его широкие плечи, а на поясе висел тот самый ритуальный нож с тёмными рунами, который Тэхён видел у его отца в день их первой встречи. Выглядел альфа так, будто тоже не спал — тени под глазами, сжатые челюсти, напряжённая линия спины. — Идём, — бросил он, не тратя времени на приветствия, но голос прозвучал мягче, чем вчера. — До границы час пути. Лошади готовы. Я взял тёплую попону для твоего коня — к вечеру похолодает. Тэхён запнулся. Снова эта забота, завёрнутая в нарочитую сухость. — Спасибо, — сказал он тихо, забираясь в седло. На этот раз Тэхён держался увереннее. Лес, окружавший северное поселение, был совсем не похож на тот, в котором он вырос. Здесь не было пышных крон и ярких цветов. Вместо этого — высокие, стройные ели, уходящие вершинами в самое небо, и толстый ковёр из опавшей хвои, приглушавший стук копыт. Воздух был наполнен запахом смолы и влажного мха, и где-то вдалеке, за пологом тумана, угадывались очертания скалистых гор. Они ехали молча — сначала. Тэхён искоса поглядывал на Чонгука, и с каждым взглядом замечал что-то новое. Как легко он сидит в седле — будто родился на коне. Как поправляет поводья — не дёргая, мягко, почти ласково. Как смотрит на лес — не как на врага, а как на старого друга, с тихой, спокойной приязнью. Лес постепенно менялся. Деревья становились выше и мрачнее, свет мерк. Тэхён заметил, что Чонгук больше не смотрит вперёд — он смотрит по сторонам, и его рука то и дело касается рукояти ножа. — Чонгук, — позвал он тихо. — Мм? — Там, впереди… — Знаю, — коротко ответил альфа. — Почти пришли. Деревья расступились, открывая вид на широкую, каменистую долину. Ветер здесь дул сильнее, трепал волосы и заставлял плащи хлопать, как крылья больших птиц. Чонгук натянул поводья, останавливая коня, и Тэхён последовал его примеру. — Здесь нас никто не услышит, — произнёс Чонгук, спешиваясь. Он подошёл к коню Тэхёна и, помедлив, протянул ему руку. Тэхён уставился на эту руку — сильную, с длинными пальцами, с побледневшими шрамами на костяшках — и почувствовал, как что-то переворачивается внутри. Он вложил свою ладонь в ладонь альфы — тёплую, горячую даже, несмотря на холодный ветер. Чонгук сжал его пальцы, помогая спешиться, и замер на секунду дольше, чем требовалось. — Твои руки ледяные, — сказал он хмуро. — Надо было взять рукавицы. — Я южанин, — Тэхён попытался улыбнуться. — Мы не носим рукавиц. У нас нет зимы. — Здесь есть. Чонгук отпустил его руку, но как-то нехотя, будто через силу. Отступил на шаг, потом ещё на шаг, увеличивая дистанцию. И заговорил, глядя куда-то вдаль, на серую линию горизонта: — То, что ты видел в лесу, — это не тени и не игра воображения. Это проклятие. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он обхватил себя руками, хотя ветра почти не было. — Проклятие? Что ты имеешь в виду? Чонгук медленно повернулся к нему. Его лицо было серьёзным, даже мрачным. Но теперь Тэхён видел не холодную маску — он видел человека, который устал. Устал носить эту ношу в одиночку. — Ты заметил, что в нашей деревне нет детей? Тэхён кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Сердце забилось чаще. — Последние пять лет, — Чонгук говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, — ни один ребёнок в нашей стае не дожил до своего первого обращения. Они… уходят. Исчезают. Без следа, без крови, без единой зацепки. А перед каждым исчезновением в лесу появляются те самые тени, которые ты видел во время церемонии. Мы называем их Безмолвными. — Но почему? — Тэхён шагнул вперёд, забыв о своей неприязни, забыв о ненависти, забыв обо всём, кроме этого нового, леденящего кровь открытия. Он схватил Чонгука за рукав — импульсивно, не думая, — и почувствовал, как напряглась под тканью его рука. — Почему никто не говорит об этом? Почему южные стаи ничего не знают? — Потому что это позор, — голос Чонгука стал жёстким. Он не отдёрнул руку — замер, позволяя Тэхёну держать его за рукав. — Позор для моего отца, для стаи, для всех нас. Мы не можем защитить собственных детей. И мы не знаем, что это — болезнь, проклятие или чья-то злая воля. — Он замолчал, его пальцы сжались в кулаки. — Южные стаи не знают, потому что мы скрывали это. Но теперь… — он поднял глаза на Тэхёна, и в них впервые промелькнуло что-то похожее на уязвимость. — Теперь ты здесь. И ты тоже это видел. Тэхён стоял неподвижно, переваривая услышанное. Его рука всё ещё сжимала рукав Чонгука. Он медленно разжал пальцы, но не отступил. Всё вдруг встало на свои места — странное отсутствие детей, напряжённость в глазах жителей, та тяжесть, что висела в воздухе северной деревни. И брак — этот политический брак, который должен был принести мир, — возможно, имел совсем другую, гораздо более тёмную причину. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он тихо. — Ты мог бы и дальше делать вид, что всё в порядке. Почему сейчас? Чонгук долго смотрел на него, и в его тёмных глазах читалась сложная, трудная для выражения эмоция — нечто среднее между надеждой и отчаянием. Ветер трепал его волосы, и прядь упала на глаза, но он не убрал её. Стоял и смотрел на Тэхёна так, будто видел впервые. — Потому что, — наконец произнёс он, и голос его дрогнул, — ты единственный, кроме меня, кто их видел. И единственный, кто может помочь мне понять, что это значит. — Он замолчал, потом добавил, почти шёпотом: — Я не хотел этого брака. Я знаю, что ты ненавидишь меня. И имеешь на это право. Я… я не жду, что ты простишь. Но мне нужна твоя помощь, Тэхён. Стая гибнет. И я не знаю, что делать. У Тэхёна перехватило дыхание. Он смотрел на альфу — на этого гордого, замкнутого, чужого альфу, который вдруг оказался живым. Который боялся. Который просил о помощи. Не приказывал — просил. И что-то внутри него дрогнуло и раскололось, как тонкий лёд под солнечным лучом. Ветер пронёсся над долиной, взметая сухую хвою и заставляя плащи трепетать. Двое оборотней стояли лицом друг к другу — всё ещё чужие, всё ещё связанные вынужденным союзом, но теперь объединённые общей тайной, которая с каждой секундой всё больше походила на общую угрозу. Где-то на границе видимого мира, среди деревьев, снова мелькнула знакомая тень — бледная, изломанная, бесконечно терпеливая. Тэхён глубоко вздохнул, чувствуя, как страх уступает место чему-то другому — холодной, расчётливой решимости. — Тогда расскажи мне всё, — сказал он, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Всё, что знаешь. И попробуем разобраться вместе. Чонгук кивнул, и тень прежней, привычной отстранённости наконец сошла с его лица. Теперь перед Тэхёном стоял не враг, не чужак, не убийца Хансоля. Теперь перед ним стоял альфа, который, как и он сам, отчаянно искал ответы. И — о боги — он улыбнулся. Слабо, уголками губ, почти незаметно. Но улыбнулся. Впервые с того момента, как Тэхён его увидел. — Хорошо, — сказал Чонгук. — Тогда начнём с того, что Безмолвные не всегда были бесплотными. Раньше они охотились. И однажды я видел, как они… Он осёкся. Ветер взвыл снова, и где-то в глубине леса эхом отозвался тихий, почти человеческий шёпот. Или, может быть, это просто осыпалась хвоя с вековых елей. Но ни один из них в это уже не верил. Тэхён шагнул ближе к Чонгуку — инстинктивно, ища защиты. И Чонгук, тоже инстинктивно, задвинул его себе за спину, заслоняя собой от леса. От теней. От шёпота. — Они здесь, — прошептал он. — Не бойся. Я не дам им тебя тронуть. И Тэхён, прижавшись лбом к его спине, чувствуя тепло, идущее сквозь ткань плаща, вдруг понял, что верит ему. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★