The frosty flower

Воздух в знаменитом саду Южной стаи был густым и сладким, словно пропитанным медом и цветочной пыльцой. Под тяжелыми ветвями вековых сакур, усыпанных нежно-розовыми соцветиями, стояла почти неестественная тишина, нарушаемая лишь жужжанием пчел и отдаленным плеском фонтана. На резной каменной скамье, увитой плющом, сидели двое. Промежуток между ними мог бы вместить еще одного человека. Тэхён сидел, вцепившись пальцами в холодный камень сиденья, его костяшки побелели. Он смотрел куда-то вдаль, в прошлое, не видя ни ослепительной красоты сада, ни своего спутника. В ушах у него стоял звон — отголосок давних криков, лязга оружия, предсмертного хрипа. Он чувствовал на языке привкус пепла и горечи, хотя вокруг буйствовала жизнь. Чонгук, напротив, сидел с неестественно прямой спиной, его поза была расслабленной, но каждая мышца была напряжена, как у зверя, готового к прыжку. Его темные глаза, холодные и оценивающие, скользили по окружающему великолепию с легким пренебрежением северянина, привыкшего к суровой, лаконичной красоте снегов. Он скрестил руки на груди, и его пальцы время от времени нервно постукивали по рукаву дорогого кафтана из темно-синего бархата, расшитого серебряной нитью. Прошел уже целый час с тех пор, как вожаки, устав от натянутой атмосферы за столом, практически выпроводили их «подышать воздухом» и «познакомиться поближе». Час тяжелого, давящего молчания. Казалось, сам воздух между ними кричал от ненависти и невысказанных обвинений. Тэхён прокручивал в голове один и тот же кадр, снова и снова, пока он не начинал болеть, как свежая рана: Хансоль. Его светлая, беззаботная улыбка, которая теперь навсегда осталась в прошлом. Его пустые, остекленевшие глаза, уставшие в грязи на берегу реки. И темная фигура с окровавленным клинком, отступающая в лесную чащу. Все говорили, что это был Чонгук. Все знали. И теперь он, Тэхён, должен был выйти замуж за убийцу своего лучшего друга. Предать его память. Смириться. Каждый взгляд на высокомерного северного альфу отзывался в его душе жгучим стыдом и яростью. Чонгук наблюдал за Тэхёном украдкой, из-под полуприкрытых век. Он видел, как дрожат ресницы омеги, как сжимаются его губы, как волна какой-то мучительной эмоции время от времени искажает его красивое лицо. И он понимал. Понимал слишком хорошо. Этот брак был для него такой же обузой. У него на Севере оставалась Мия, дочь одного из старейшин. В отношениях у ни не было сильной любви, но привязанность определенно. А теперь его заставляли взять в мужья этого южного цветка — хрупкого, ядовитого, исполненного ненависти. Он не хотел этой связи, этого бремени, этой живой напоминания о войне, которая должна была закончиться. Ветерок донес до него легкий, едва уловимый запах Тэхёна — вишня, слегка кисловатая. Неожиданный, чуждый Северу аромат. Чонгук сжал челюсти. Это нужно было прекратить. Это молчание вело в никуда. Он сделал глубокий вдох, нарушая заговор тишины. Его голос прозвучал низко, намеренно лишенный всякой эмоции, почти официально. — Тэхён. Омега вздрогнул, словно от прикосновения раскаленного железа, и медленно, с трудом перевел на него взгляд. Его глаза, цвета темного янтаря, были пустыми, но в их глубине бушевала буря. — Я понимаю, — продолжил Чонгук, тщательно подбирая слова, — что ты, как и я, не жаждешь этого брака. Это… политика. Жертва во имя мира наших стай. — Он замолчал, чувствуя фальшь в своих собственных словах. — Но нам предстоит жить под одной крышей. Ненавидеть друг друга вслух или втихомолку… от этого хуже будет лишь нам самим. Тэхён слушал, и его лицо постепенно застывало в маске ледяного презрения. Эти размеренные, разумные слова казались ему верхом цинизма. Чонгук увидел эту перемену и поспешил добавить, его голос смягчился на полтона, став почти что неуверенным: — Поэтому… я предлагаю перемирие. Хотя бы на время. Давай попробуем… не быть врагами. Найти какой-то компромисс. Ради общего блага. Последняя фраза прозвучала особенно фальшиво. «Общее благо». Какое благо могло быть у него и у убийцы Хансоля? Молчание повисло снова, на этот раз еще более тяжелое, взрывоопасное. Чонгук смотрел на Тэхёна, ожидая ответа — хотя бы кивка, даже с неохотой. Любого знака, что его слова были услышаны. Ответ оказался иным. Тэхён замер на мгновение, его тело напряглось, будто от прикосновения раскаленного металла. Затем, с неестественной, почти призрачной медленностью, он начал разворачиваться. Движение было лишено всякой плавности — оно было прерывистым, будто каждому мускулу приходилось преодолевать невидимое сопротивление. Каждый позвонок, каждый сустав словно скрипел от неподъемной тяжести услышанного. Наконец, он остановился, полностью развернувшись к Чонгуку, и поднял взгляд. Его глаза, всего секунду назад потухшие и отстраненные, теперь горели лихорадочным, пронзительным светом. Он впился взглядом в лицо альфы не моргая, с таким интенсивным, изучающим вниманием, словно пытался разгадать сложнейший шифр, увидеть мельчайшие трещинки на отполированной маске безразличия. Его взгляд скользнул по высоким скулам, задержался на плотно сжатых губах, выискивая малейшую искривленную ухмылку, тень насмешки в уголках рта. Он искал в глубине этих темных, нечитаемых глаз хоть каплю иронии, намек на тот циничный, жестокий подвох, который, как он был абсолютно убежден, должен был скрываться за этими чудовищно нелепыми словами. Мысль о том, что их можно было произнести всерьез, была настолько абсурдной, что вызывала не ярость, а почти физическую тошноту. — Дружить? — его голос был тихим, шипящим, полным такой нескрываемой ярости, что Чонгук невольно откинулся назад. — Ты предлагаешь мне дружить? Он засмеялся — коротко, горько, без единой нотки веселья. Этот звук резанул слух, как стекло. — Я не собираюсь иметь с тобой ничего общего, — он выплюнул слова, словно они жгли ему язык. — Ни дружбы, ни перемирия, ни… этого брака! Я… — его голос сорвался, поднялся до крика, в котором клокотала годами копившаяся боль. — Я тебя ненавижу! Я презираю каждую клеточку твоего тела! —его глаза горели мокрым, безумным блеском. — И более того, — прошипел он, уже почти безумным шепотом, — я хочу убить тебя. Я мечтаю о том дне, когда смогу вонзить клинок в твое горло. Он закончил, тяжело дыша, грудь его вздымалась. Слова, вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе, ядовитые и необратимые. Тэхён понял, что переступил черту, сказал слишком много, слишком поздно. Но отступать было некуда. Он сидел, сжав кулаки, ожидая ответной ярости, удара, чего угодно. Лицо Чонгука стало абсолютно непроницаемым. Его собственные инстинкты альфы взбунтовались против такой открытой угрозы. В глазах вспыхнул опасный огонек. — Ты… — он начал, и его голос зазвучал тихо, но с такой сдержанной силой, что стало страшно. — Ты вообще понимаешь, что только что сказал, мальчишка? Но прежде, чем он смог продолжить, разразиться гневом или предпринять что-то еще, резкий, неестественный звук нарушил напряженную паузу. Хруст. Четкий, сухой хруст сломанной ветки где-то в гуще кустов позади них. Оба замерли, их личная вражда мгновенно забыта, вытеснена внезапной опасностью. Глаза встретились — впервые за весь вечер в них читалось одно и то же: настороженность. В кустах что-то зашевелилось. Послышалась торопливая, небрежная возня, сдавленное дыхание, а затем — быстрые, удаляющиеся шаги. Кто-то был там. Кто-то следил. И теперь бежал. Ледяная ярость на лице Чонгука сменилась мгновенной собранностью. Его глаза метнулись в сторону звука, оценивая угрозу. Вскочив, он тут же бросился к кустам, пытаясь разглядеть силуэт удаляющегося мужчины, но было слишком поздно, тот человек уже ушел. — Стой! — крикнул он, но было уже поздно. Тэхён, все еще бледный от собственной вспышки, инстинктивно сделал шаг назад, его рука потянулась к поясу, где обычно висел его нож, но сейчас его там не было — по правилам церемонии, ему пришлось оставить оружие. На несколько секунд в саду воцарилась тишина, нарушаемая лишь их собственным учащенным дыханием и шелестом листьев на месте, где только что был незваный слушатель. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★ Возвращение в деревню было похоже на попадание в другой мир — шумный, яркий и слепяще-беззаботный. Из сумрачной, наполненной невысказанными угрозами тишины сада Тэхён и Чонгук вышли прямо в эпицентр буйного веселья. Воздух дрожал от гула десятков голосов, смеха, звона кубков и залихватских песен. Запах жареного мяса, пряного медовухи и свежеиспеченного хлеба был таким густым, что им можно было подавиться. Факелы и бумажные фонарики отбрасывали на бревенчатые стены домов пляшущие тени, превращая знакомые улицы в лабиринт из света и тьмы. Омеги, уставшие, но довольные, уже разводили по домам притихших волчат, убаюкивая их под обещания, что завтра праздник продолжится. Слышались нежные укачивающие напевы, сонные вздохи и поцелуи в макушки. Этот бытовой, мирный шум резко контрастировал с грохотом альф, которые, освободившись от родительских обязанностей, предавались веселью со всей яростью воинов, давно не знавших передышки. Где-то затеяли борьбу на поясах, и слышались одобрительные крики и тяжелые удары тел о землю. Тэхён и Чонгук шли по этому хаосу, словно призраки. Их тишина и напряженные позы образовывали вокруг них невидимый пузырь, который отталкивал веселящихся. Тэхён машинально уворачивался от танцующих пар, его взгляд был устремлен внутрь себя, на то, что он видел в саду. Он все еще чувствовал на своей коже холодок от чужого взгляда, слышал тот предательский хруст ветки. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Чонгук, напротив, шел с внешним спокойствием, но его глаза, узкие и внимательные, непрестанно сканировали толпу, выискивая хоть малейший намек на угрозу, оценивая каждого человека. Его плечи были напряжены, походка — плавной и готовой к мгновенному действию, как у волка, зашедшего на чужую территорию. Он чувствовал себя чужим на этом пиру, чужим среди этого безудержного, почти наивного веселья. Они двигались к центру площади, где под большим навесом, уставленным яствами и напитками, сидели их отцы. Хэсон и Дживон, казалось, уже забыли о годах вражды. Они сидели рядом, облокотившись на один стол, и оживленно беседовали. Их кубки были полны, лица раскраснелись от вина и жара огня. Они обсуждали что-то, связанное с тактикой охоты на крупного зверя, и их мнения, некогда бывшие поводом для споров, теперь, к их удивлению и удовольствию, находили точки соприкосновения. — Вот видишь! — громко смеясь, хлопал по столу Дживон. — Я же говорил! Лучше взять его измором, заставить выйти на открытое место! А твой метод — это риск, чистейшая вода! — Риск, но оправданный риск! — парировал Хэсон, его глаза блестели. — Иногда нужен решительный бросок, чтобы сломить волю противника! Или зверя! Они выглядели такими довольными, такими… завершенными. Мир между стаями был для них не абстракцией, а осязаемым успехом, делом рук их, мудрых правителей. Они видели перед собой не бывших врагов, а коллег, нашедших общий язык. Тэхён и Чонгук остановились перед столом, нарушив своим мрачным видом уютную атмосферу. Веселье вокруг них как будто немного поутихло, любопытные взгляды скользили по их напряженным лицам. — Отец, — начал Тэхён, его голос прозвучал хрипло и неестественно громко после долгого молчания. — Нам нужно поговорить. В саду произошло нечто… — Господин вожак, — почти одновременно, перекрывая его, заговорил Чонгук, его тон был формальным и твердым. — Мы стали свидетелями тревожного события. Кто-то следил за нами… Они умолкли, поняв, что говорят вместе, и это лишь добавляло нелепости ситуации. Хэсон и Дживон обернулись к ним. Улыбки не сошли с их лиц, но стали немного натянутыми, словно они смотрели на капризных детей, прервавших важную взрослую беседу. — Ну, ну, сынок, — Хэсон сделал успокаивающий жест рукой, в которой поблескивал кубок. — Какие там могут быть тревожные события в нашем самом безопасном саду? Тебе показалось. Луна, тени от деревьев… Ты просто нервничаешь. — Именно так, — поддержал его Дживон, его взгляд скользнул по обоим юношам с отеческой, но слегка снисходительной снисходительностью. — Вы оба на взводе. Понимаю. Но сейчас не время для тревог. Посмотрите вокруг! — он широко взмахнул рукой, очерчивая пиршество. — Мир! Единство! Ваш союз уже приносит свои плоды! Не омрачайте этот вечер надуманными страхами. Тэхён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки от бессильной ярости. «Надуманные страхи»? Он чуть не задохнулся от возмущения. — Но мы слышали… — попытался он снова, но Дживон мягко, но непререкаемо поднял руку, останавливая его. — Всё, достаточно, — сказал вожак северян, и в его голосе впервые прозвучала стальная нотка, напоминающая, кто здесь главный. — Завтра для вас обоих важнейший день. В полдень — официальная церемония помолвки. Это не просто формальность, это символ, который увидят все. Вы должны быть отдохнувшими, собранными, выглядеть безупречно. — Его взгляд стал твердым, отеческим, не допускающим возражений. — Никаких ночных тревог, никаких разговоров о подслушивающих кустах. Вы отправляетесь по своим комнатам и спите. Это приказ. Слова повисли в воздухе тяжелым, неподъемным грузом. «Приказ». Не просьба, не предложение. Приказ. Тэхён почувствовал, как что-то тяжелое и холодное опускается у него в животе. Они не будут слушать. Они не хотят видеть. Их мирная иллюзия была для них важнее реальной, ползущей из сада опасности. Чонгук стоял неподвижно, его лицо было каменной маской, но Тэхён уловил легкое движение его скулы — он тоже стискивал зубы. Не сказав больше ни слова, потому что слова были бесполезны, они синхронно, словно управляемые одной веревочкой, кивнули и развернулись, чтобы уйти. Их спины, прямые и напряженные, были красноречивее любых протестов. Дорога до дома Тэхёна показалась бесконечной. Они шли молча, но это молчание было уже иным. В саду была ненависть. Теперь же между ними висело тяжелое, гнетущее чувство общего бессилия и непонятого предупреждения. Они были по разные стороны баррикады, но сейчас баррикада проходила между ними и теми, кто должен был их защищать. У дверей своего дома Тэхён остановился, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, — бросил он в пространство, и это прозвучало не как пожелание, а как горькая насмешка. — Тебе тоже, — последовал скупой, глухой ответ где-то позади. Дверь закрылась, оставив Чонгука одного на улице, заполненной чужим весельем. Комната Тэхёна была такой же, как всегда. Полка с книгами, разбросанные свитки, любимый шерстяной плед на сундуке. Но сегодня все это казалось чужим, как декорации в плохой пьесе. Он не стал зажигать свет, стоял посреди комнаты, прислушиваясь к доносящимся с площади приглушенным звукам праздника. Каждый взрыв смеха отзывался в нем уколом обиды и ярости. Он подошел к окну и отодвинул занавеску. Внизу, в тени другого дома, он увидел высокую темную фигуру. Чонгук не ушел. Он стоял, прислонившись к стене, его руки были скрещены на груди, а взгляд был устремлен в туманную даль, в сторону сада. Он не выглядел уставшим. Он выглядел как страж. Как хищник, чувствующий приближение бури. Тэхён резко отпустил занавеску, отшатнувшись от окна. Его сердце бешено колотилось. Почему он не ушел? Что он сторожит? Он повалился на кровать, не раздеваясь, и уставился в темный потолок. Перед глазами стояли то насмешливо-снисходительные лица отцов, то напряженное, бдительное лицо Чонгука в тени. И где-то между ними — невидимый враг, тот, кто слушал, и тот, кто, возможно, уже готовился к действию. Спать он не мог. Он мог только ждать. Ждать утра и той помолвки, которая сейчас казалась ему не началом новой жизни, а ловушкой, расставленной на виду у всех, кто отказывался ее видеть. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★ Первые лучи солнца, казалось, были сотканы не из золота, а из холодного, колющего серебра. Они ядовитыми иглами пробивались сквозь плотно задернутые шторы, выхватывая из полумрака танцующие пылинки и подчеркивая мертвенную бледность Тэхена. Его подняли с первыми петухами, хотя вчерашний праздник в честь «великого союза» бушевал далеко за полночь, и в висках до сих пор отдавался глухой барабанный бой. Голова гудела, словно в нее запустили рой пчел, а на душе было тяжело и пусто, как в покинутом логове. Вокруг суетились омеги из его же стаи, их движения были отточенными до автоматизма и пугающе быстрыми, словно они собирали не жениха на обряд соединения, а преступника на казнь. Или воина на битву, в которой ему отвели роль разменной монеты, брошенной на алтарь чужого политического расчета. — Держись прямо, Тэхен, — тихо, но твердо произнесла одна из них, поправляя складки на его плече. Ее голос звучал отстраненно-жалобно. — Не показывай вида. Для всех сегодня великий день. — Великий день, — горько усмехнулся он про себя, но вслух не подал вида. Белые одежды, мягкие и невероятно дорогие на ощупь, пахли чужими, горьковатыми травами, которые использовала на севере стая Чонгука. Этот чужой запах вызывал тошноту. Легкие, как пух, кисти с румянами и сурьмой касались его лица, и каждое прикосновение казалось ему укусом ядовитого мотылька, вызывая глухое раздражение. Каждый штрих макияжа, искусно подчеркивавший его высокие скулы и чувственный разрез губ, казался ему очередным слоем маски, за которой навсегда хоронили его истинное «я». Его отражение в полированном бронзовом зеркале было прекрасным, холодным и абсолютно чужим — изваянием, которое сейчас повезут на заклание. К полудню огромная поляна, окруженная древними, молчаливыми дубами-великанами, была заполнена до отказа. Две стаи, две крови, два мира, разделенные долгой и кровавой враждой, а теперь связанные этим браком. Воздух был густым и тяжелым от смешения запахов — хвои, влажной земли, звериной кожи и напряженной, сдержанной настороженности. Стояла почти звенящая тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в кронах да низким, монотонным напевом шамана, чей голос напоминал бормотание лесного ручья. И вот он увидел его. Чонгук. Тот стоял напротив, непринужденно прислонившись к резному столбу ритуального навеса, и его молчаливость была красноречивее любых слов. Облаченный в свободные одежды цвета пепла и грозовой тучи, он казался воплощением самой северной суровости. Его поза, расслабленная, но собранная, излучала спокойную, почти хищную уверенность хозяина положения. Тэхен чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, лишенный всякого любопытства, но полный оценки. Он ответил на него всем своим существом, впившись взглядом, полным немого вызова, горечи и открытого раздражения. Он всем своим видом, каждым мускулом показывал: «Это не мой выбор. Ты — не мой выбор». Обряд начался. Шаман завел свою заунывную, завораживающую песню, слова которой Тэхен слушал, почти не понимая, утонув в собственном отчаянии. Руки их соединили, обвив алой, шелковой лентой — символом крови, которая отныне должна была стать общей. Прикосновение пальцев Чонгука к его запястью оказалось на удивление твердым, обжигающе горячим, живым вопреки всему. Тэхен инстинктивно попытался выдернуть руку, но шелковая лента и железная, но не грубая хватка жениха не позволили. — Не дергайся, — тихо, так, что слышал только он, произнес Чонгук. Его голос был низким, глуховатым, без единой нотки приказа, но и без просьбы. Констатация факта. Затем поднесли общий кубок с терпким, темным медовым вином. Тэхен отпил большими глотками, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу, пытаясь сжечь хотя бы часть тревоги. А взгляд Чонгука при этом не отрывался от него ни на секунду, тяжелый и невыносимо пристальный. Именно в этот момент, когда вино затуманило сознание легкой, обманчивой дымкой, краем глаза Тэхен уловил движение в чаще. Едва заметное, скользящее. Он резко, почти судорожно повернул голову. Между стволами вековых дубов, в густых, почти черных сумерках под сенью крон, мелькнула тень. Высокая, неестественно худая, больше похожая на изломанную, голую ветку, чем на человека или зверя. Она замерла, сливаясь с узором древесной коры, и два бледных пятна в ее верхней части будто бы пристально смотрели прямо на него. Тэхен замер, забыв о церемонии, о ленте на руке, о Чонгуке. Сердце заколотилось в грудной клетке с такой силой, что стало трудно дышать. Он скользнул взглядом по лицам старейшин, шамана, воинов — и своих, и чужих. Все были поглощены ритуалом, их глаза блестели от ложной или истинной торжественности момента. Никто не смотрел в лес. Никто, кроме него. «Показалось, — отчаянно попытался он убедить себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — От вина. От усталости. От этих проклятых нервов». Но едва он силой воли заставил себя вернуться к реальности, как тень мелькнула снова, уже в другом месте, чуть ближе. И еще одна. И еще. Они не приближались, не издавали ни единого звука, не шелестели листьями. Они просто были там. Стояли неподвижно, скрытые полумраком, их силуэты были размытыми и дрожащими, будто от сильного зноя, хотя день был прохладным. Их было много. Они образовали почти сплошное, зловещее кольцо, оцеплявшее поляну, безмолвные наблюдатели за чужим праздником. Ледяная дрожь пробежала по спине Тэхена. Он почувствовал, как по коже поползли мурашки. Внезапно пальцы Чонгука, все еще связанные с его рукой алой лентой, слегка сжали его запястье. Гораздо мягче, чем прежде, почти успокаивающе. Тэхен вздрогнул и встретился с его взглядом. И в темных, бездонных глазах жениха он не увидел ни удивления, ни вопроса, ни насмешки. Он увидел… понимание? Или, может быть, суровое предупреждение? Взгляд Чонгука был пристальным и невероятно серьезным. Он едва заметно, почти интуитивно, покачал головой, и его губы беззвучно сложились в слово: «Не смотри». Церемония близилась к завершению. Шаман вознес финальную молитву, и обе стаи издали дружный, низкий гортанный клич, приветствуя новую пару. Но для Тэхена их голоса донеслись как сквозь толщу ледяной воды — приглушенно и искаженно. Его мир сузился до алой ленты на руке, до горячей точки прикосновения пальцев Чонгука и до безмолвных, ужасающих силуэтов в чаще, которые теперь, казалось, наблюдали уже не за обрядом, а лично за ним. И тишина, что воцарилась после клича, была уже не торжественной, а тяжелой, зловещей, полной невидимой, дышащей за спиной угрозы. Обряд окончился. Союз был заключен. Но настоящая тайна только начиналась, и ее первыми свидетелями стали двое связанных одной лентой невольных женихов, молчаливо хранящих опасную тайну в самом начале своего вынужденного союза. Церемония завершилась ближе к вечеру, когда солнце уже кренилось к вершинам дубов, отбрасывая длинные, уродливые тени. Отъезд северной стаи, под предлогом усталости и необходимости отдохнуть после продолжительного пира, было решено перенести на следующее утро. Тэхен, сбросивший с себя давящие белые одежды в своем доме, чувствовал лишь опустошение. Мысли путались, вихрем проносясь от образов жутких теней к твердому прикосновению Чонгука и его беззвучному предупреждению. Ему нужно было найти его. Нужно было поговорить. Он должен был узнать, видел ли Чонгук то же самое, или его разум начал предательски подводить его. Он вышел из шатра. Лагерь жил своей жизнью: смешавшиеся группы воинов из разных станов неловко молчали или тихо беседовали у костров, слышался смех омег, доносившийся с реки. Тэхен обошел всю поляну, вглядываясь в лица, но высокую, мощную фигуру в одеждах цвета пепла он нигде не видел. Он спрашивал нескольких северных воинов, те лишь неохотно пожимали плечи, косясь на южанина с подозрением. «Он избегает меня, — с горечью подумал Тэхен. — Или это мне просто показалось, и он ничего не видел? И теперь я буду выглядеть сумасшедшим в его глазах?» Разочарованный и еще более встревоженный, он вернулся в свой шатер. Ложился спать он в тяжелых, мрачных мыслях, прислушиваясь к каждому шороху за пределами полога. Казалось, в самом воздухе повисло нечто невысказанное, невидимое и крайне опасное. И он остался с этой тайной наедине. Пока что. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★ Просыпался Тэхен с огромным, почти физическим усилием, словно поднимал на плечи неподъемный груз. Каждое веко весило как камень, а в душе зияла пустота, насквозь продуваемая ледяным ветром тоски. Сил, как и малейшего желания что-либо делать, не было от слова совсем. За пределами дома уже стоял настойчивый, деловой гул голосов и ржание лошадей — северяне уже вовсю собирались. Он должен был собраться с силами. Это был его долг, его проклятие. Все его нехитрые пожитки были упакованы в дорогие саквояжи еще с вечера старательными руками омег его прежней жизни. Теперь их грузили на резную, угрюмого вида повозку, которая через пару часов должна была увезти его навсегда. Он наблюдал за этим процессом со стороны, чувствуя себя не участником, а зрителем в чужом спектакле. Завтрак прошел в гробовой тишине. Его родители — строгий, уставший от войн вожак и всегда такая несгибаемая мать — сидели напротив, и слова застревали у них в горле. Мать лишь изредка касалась его руки, ее пальцы дрожали. Отец избегал его взгляда, уставившись в свою тарелку. Вина, исходившая от него, была почти осязаемой. — Ты всегда будешь нашим малышом, — наконец выдохнула мать, ее голос сорвался на надтреснутый шепот. Слезы, которые она так храбро сдерживала, покатились по ее щекам. — Пиши. Приезжай. Если они… если он… — Все будет хорошо, мама, — солгал Тэхен, и слова обожгли ему горло, как пепел. Он ненавидел это притворство. Прощание было коротким и мучительным. Он почти физически чувствовал, как тяжелая, невидимая цепь разрывается, когда он отступил от них на шаг, затем на другой. Под душераздирающие, сдержанные всхлипывания матери он вскочил на своего белого, изящного коня — подарок от отца на совершеннолетие. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя нервное напряжение седока. Северная стая уже строилась в колонну. Воины Чонгука, рослые и молчаливые, бросали на него беглые, оценивающие взгляды. И тогда появился он сам. Чонгук на огромном вороном жеребце, чей нрав чувствовался в каждом играющем мускуле, казался настоящим повелителем этого сурового края. Его взгляд скользнул по Тэхену, задержался на мгновение на его слишком бледном лице, но не выказал ни сочувствия, ни презрения. Простая констатация факта: вот он, мой супруг. — Тронулись, — раздался негромкий, но четкий приказ вожака, не требовавший повторения. Путь выдался долгим и изматывающим. Тэхен почти не ездил верхом, предпочитая в дальних переходах волчье обличье, где он чувствовал себя свободным и сильным. Теперь же его заковали в неудобные, хоть и богатые, одежды и посадили в седло. Уже через несколько часов мышцы бедер и поясница заныли тупой, навязчивой болью, а ноги постепенно начали неметь и предательски затекать от непривычного положения. Он старался сидеть прямо, не показывая вида, стискивая зубы до хруста. Чонгук иногда поглядывал на него сбоку, его темные глаза были скрыты под густыми ресницами. Но не проронил ни единого слова за весь путь, не предложил передышки, не поинтересовался его состоянием. Его молчание было густым, как смоль, и давило сильнее, чем усталость. К северному поселению они добрались затемно. Воздух здесь был другим — более холодным, резким, с примесью дыма и хвои. И, несмотря на поздний час, их встречали. Жители, суровые на вид мужчины и женщины с усталыми, но любопытными глазами, вышли на улицу, зажигая вдоль дороги огромные факелы. Пламя трепетало на ветру, отбрасывая диковинные тени на бревенчатые стены домов и частокол. Люди молчаливо и сдержанно махали руками, их приветственные возгласы были негромкими, больше для вида. Именно тогда Тэхен заметил странность. Среди встречавших он не увидел ни одного ребенка. Ни любопытных малышей, выглядывающих из-за спин матерей, ни подростков, бегущих вдоль дороги. Только взрослые, серьезные, почти мрачные лица. Ледяная игла беспокойства кольнула его под сердце. Но, прежде чем он успел обдумать это, процессия остановилась перед самым большим домом в центре поселения. Все стали спешиваться. Тэхен двинулся было, но одеревеневшие, непослушные ноги подкосились, и чуть не рухнув на землю, он болезненно и унизительно замер, цепляясь за седло. Внезапно рядом возник Чонгук. Он подошел быстро и бесшумно. Без лишних слов, сильной и уверенной рукой он взял Тэхена под локоть, почти полностью приняв его вес на себя. — Осторожно, — его голос прозвучал совсем рядом, низкий и глубокий, и от него по спине побежали мурашки. Прикосновение было обжигающе теплым даже через слои ткани. Это была не жалость, а простая констатация факта, но в ней не было и прежней холодности. Тэхен, сгорая от стыда за свою слабость и ненавидя необходимость принимать помощь от этого человека, все же позволил ему себя поддержать. Его ноги горели и кололись тысячами игл, возвращаясь к жизни. — Я справлюсь, — пробормотал он, пытаясь выпрямиться и отстраниться. Но Чонгук не отпустил его сразу, дав ему возможность обрести устойчивость. Его пальцы на мгновение слегка сжали локоть Тэхена, и это уже было похоже на нечто большее, чем просто помощь. — Добро пожаловать домой, — произнес Чонгук тихо, и в его словах прозвучала сложная, нечитаемая гамма чувств. Возможно, ирония. Возможно, вынужденная формальность. А возможно, и что-то еще, что Тэхен не был готов расшифровать. ✫ ✬ ✭ ✮ ✯ ✰ ★