Цирк доктора Гранта

Звонок раздался ночью. Грант отлип от подушки, сначала нащупал очки, потом сотовый. Неизвестный номер на маленьком экране кнопочного мобильного не внушал ничего хорошего. — Да? Он уже шёл по коридору, на ходу натягивая халат. Помни рядом — коротко, по делу, без лишних слов: «Кейн в ПИТе. Срыв. Санитары не справляются». Грант кивнул и ускорил шаг, не обращая внимания на ноющую ногу. Услышал хлёсткую пощёчину ещё на подходе к палате, а когда зашёл, увидел, как Кейн прижимается к перилам койки, держась за щёку. Но Грант не привык к насилию. В палате было темно. Лампу разбили — осколки под ногами хрустели. Матрас валялся где-то в углу. Мебель перевёрнута. Кейн сидел у койки, сжавшись в комок, тяжело дышал. Пузырёк держался за укушенную руку, лицо красное — то ли от боли, то ли от злости. — Выйдите все, — сказал Грант строго. — Но, доктор… — Выйдите, — повторил он. Тихо, но так, что никто не рискнул возразить. Помни увела санитаров. Дверь закрылась. Грант остался один. Не подошёл ближе — встал у входа, прислонившись к косяку, чтобы держать всю палату в поле зрения. Трость — перед собой, на всякий случай. Глаза привыкали к полутьме. — Кейн, — позвал он. Тот не ответил. Дышал рвано, прерывисто. Грант не торопил. Ждал. Считал про себя до десяти. До двадцати. Слабый свет с улицы и мигающий на полу светильник едва освещали сжавшийся где-то в углу силуэт. — Я разбил лампу, — наконец сказал Кейн. Голос — чужой, испуганный. — Я вижу. — Он сказал, что я бешеный пёс. — Он не прав. Ты не пёс, — сказал он. — Ты человек, которому больно. И который не знает, как просить о помощи. — Он не должен был… — Кейн замолчал, сжал красную голову руками. Грант не двинулся с места. Не приблизился. Он знал: сейчас важнее всего — дистанция. Не холодная, но безопасная для них обоих. — Ты поранился, — заметил он. Кейн провёл рукой по лицу, посмотрел на пальцы — кровь. — Больно, — сказал он удивленно. — Я вызову медсестру, обработает. — Не надо. Не хочу никого, — и отвернулся. — Тогда я, — Грант аккуратно, не теряя из виду руки Кейна, достал из кармана халата пачку салфеток и перекинул ему. Пролитый кофе научил его носить их с собой на всякий случай. Но не подошёл. Кинул. — Приложи, не три. Кейн послушался. Прижал салфетку к виску. Выдохнул. — Вы боитесь меня, доктор? — Боюсь, — честно ответил Грант. — Но я лучше вас знаю, когда бояться по-настоящему. А сейчас — не тот случай. — А какой? — Тот, когда у человека случился приступ, ему больно и стыдно. И он не знает, как просить прощения или помощи. Кейн замолчал. Салфетка пропиталась кровью. — Я не хотел, чтобы вы видели меня таким, — сказал Кейн. — А каким вы хотите, чтобы я вас видел? — Артистом, — прозвучало совсем тихо, неуверенно. — Артисты тоже иногда ломают реквизит, — ответил Грант с улыбкой. Кейн не засмеялся. Но плечи чуть расслабились. Дрожь не прекратилась, и Королеру почти больно это видеть. А ведь сегодня днем тот так уверенно показывал санитарам как правильно удерживать баланс. Мужчина услышал всхлип. — Кейн. Тише… — Что теперь? — спросил он сдавленно. — Теперь вы ляжете. Я подержу вас в поле зрения. — И вы уйдёте? — Подежурю до утра. Буду заходить. Кейн лёг. Свернулся калачиком на полу, лицом к стене, не обращая внимание на осколки, погром и валяющийся где-то матрас. — Доктор, — сказал он. — Вы хороший. — Я опытный, — поправил Грант. Кейн лежал, сжавшись в комок, тяжело дышал, иногда вздрагивая всем телом. Салфетка на виске пропиталась алым, но он её не менял. Грант не настаивал и терпеливо ждал, смотрел на пальцы Кейна. Красные, с прикушенными ногтями. В дверь тихо постучали. Помни просунула голову, поймала взгляд Гранта и жестом позвала. — Я сейчас, — шепнул он Кейну. Тот не ответил, лишь вздрогнул от его голоса. Королер выглянул в коридор все еще одним глазом наблюдая за пациентом. Помни молча протянула шприц — прозрачный, с едва заметной желтоватой жидкостью. Седативное. Грант нахмурился: — Он успокоился. — Надолго ли, — ответила Помни тихо, почти без интонации. — Доктор, вы же видели его сегодня. Если сейчас не дать ему отключиться, через час он снова разнесёт палату. Грант знал, что она права. В карте Кейна черным по белому полно записей о том, как «спонтанная ремиссия» сменялась «резким психомоторным возбуждением» без видимых причин. Он был непредсказуем даже когда казался спокойным. Честно ли это по отношению к пациенту — вколоть седативное, когда он лежит тихо, не буйствует? Грант закусил губу. Думал несколько секунд. И все же взял шприц. — Я сам, — сказал он. Помни кивнула и отошла к стене, держась наготове. Грант вернулся в палату. Подкрался (по-другому просто не назвать), пытаясь не наступать на осколки. Сел поближе — осторожно, почти невесомо, стараясь даже не дышать громко. Сердце тяжело билось о ребра от волнения. Кейн вздрогнул. Веки его дрожали, как у спящего, который вот-вот проснётся. Но он не открыл глаза, доверял. Доктор положил руку ему на затылок — медленно, давая время отстраниться. Кейн не отстранился, только прижал колени к груди теснее, как младенец, сворачивающийся в позу сна для безопасности. — Тише, — сказал ласково Грант. — Сейчас будет легче. Он не ждал ответа. Действовал быстро — пока Кейн не испугался. Одно отточенное движение, укол, и шприц опустел. Кейн вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли, — и тут же затих. Грант убрал иглу. Погладил Кейна по голове — машинально, профессионально, успокаивающе. Через несколько секунд дыхание пациента стало глубже, тело расслабилось. Седативное работало быстро. — Хорошо, — сказал Грант. — Всё хорошо. Он вышел из палаты. Отдал шприц Помни с неприятным, тяжелым осадком на душе. Та молча ушла. Он думал о том, что сделал всё правильно. Ни одного лишнего жеста. Ни одного опасного шага. Но внутри — где-то глубоко, под коркой профессионального спокойствия — что-то дрожало. Не страх или жалость, а что-то другое. Он запретил себе это называть, прислонившись к стене у палаты. Примерно в 3:50 вошли санитары. Грант последовал за ними, чтобы удостовериться. Кейна подняли, словно бездушную куклу — руки безвольно повисли, голова свесилась на бок. Перевернули кровать на прежнее место. Вымели осколки: лампочка, чашка, ещё что-то — уже не разобрать. Вернули матрас. В 4:15 пришла Помни и обработала раны — на виске, на пальцах, на щеке. Накрыла больного простыней. Кейн спал. Грант проверил его пульс — ровный, хороший. Он сел на стул в углу, где его почти не было видно. Трость прислонил к стене. В кармане халата — блокнот с записями и пачка сигарет. На коленях — история болезни, которую он перечитывал уже в третий раз. «Пациент К. Демонстративное поведение, физическая агрессия в ответ на физическое сдерживание. Кусается. В анамнезе — работа в цирке, вероятно, сформировавшая паттерны реагирования. Рекомендовано: избегать прямого физического контакта в момент приступа, использовать вербальные методы деэскалации». Грант отложил блокнот. Кейн был прав — он хороший врач. Он делает всё по инструкции, но всё равно чувствует, что инструкция не про это. Он зашёл в ПИТ утром. Кейн был уже не в пижаме, а в своей обычной больничной одежде. Но что-то было не так. Взгляд — не безумный, а пустой, слишком спокойный для психопата. — Доброе утро, — сказал Грант, садясь на стул, откуда сам же встал несколько часов назад. — Проверка. Кейн не ответил. Смотрел на серое небо за окном и рамку решетки. — Кейн. — Не зовите меня так, — тихо сказал он. — Сегодня я не Кейн. — А кто? — Никто. Грант молчаливо ждал. Знакомое напряжение в воздухе, которое он уже научился распознавать. Что-то назревало, как перед грозой. И он хотел было подняться, чтобы дать своему пациенту пространство и время все переварить для вечернего сеанса, но Кейн опередил его. Поднялся, медленно потянулся, как хищник, который только что проснулся. Послышался приглушенный хруст суставов. — Вы боитесь меня, доктор? — спросил он снова, подходя ближе. — Меня вызвонили из дома в три утра, — без тени укора сказал Грант. — Я слишком хочу спать, чтобы вас бояться. Кейн замер. Смотрел на него долго — неподвижно, как змея перед броском. — И вы приехали, — констатировал Кейн, и голос его стал тише, словно он пробовал это новое чувство на вкус. Никакой театральности или улыбчивой фальши. Только растерянность и этот тихий, почти детский вопрос в глазах, который он боялся задать: «Почему?» Грант бы не ответил. Не потому, что не знал, а потому, что ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно. Потому что это его работа. Потому что он врач. Потому что Кейн — его маленькая подопытная крыска для диссертации. — Садитесь, — сказал он вместо этого. — Замерю ваш пульс. Кейн послушно сел и протянул руку. Молча, без обычной игры, провокации и ерничества. Грант мягко отодвинул рукав и замер. Вид порезанной и зажившей кожи всегда щекотал его нейроны где-то в затылке, но Кейн не был похож на самоубийцу. Порезы неглубокие, больше для привлечения внимания, редкие, старые, от того и незаметные. Королер приложил пальцы к его запястью. Считал удары. Восемьдесят два. Тяжёлое утро. — Всё в порядке, — сказал он, возвращая рукав на место. — Вы просто устали. — А вы нет? — спросил Кейн. — Я выпью две чашки кофе, — ответил Грант. — И буду как огурчик. Кейн неуютно зыркнул ему в глаза исподлобья. Но плечи чуть расслабились. — Доктор, — сказал он. — М? — Вы правда приехали? Мне не приснилось? — Приехал, — сказал Грант. — Ведь я стою перед вами, и не уеду, пока вы не поправитесь. — А если я не поправлюсь? — Тогда — пока вы не выпишетесь. Кейн улыбнулся бледными, искусанными в кровь губами. Впервые за утро. — Это надолго, доктор. — У меня полно времени, — ответил Грант и сделал шаг в сторону. — Завтрак через час. Попробуйте поесть. Кейн кивнул. Удивительно, думал врач, он не спорил и не огрызался. А когда Грант вышел в коридор, то прислонился к холодной стене лбом. Выдохнул, стараясь выровнять собственный пульс. Вторая чашка кофе за утро была лишней, особенно натощак. Давление скакалкой пульсировало в висках. Или это было нескончаемое напряжение рядом с Кейном из-за его непредсказуемости. Помни подошла к нему, протянула стакан. — Вы сегодня рано, — заметила она. — Я и не уходил, — сказал Грант и принял очередную дозу кофеина с вселенской благодарностью. Помни не удивилась. Они помолчали. За стеной зазвенела посуда — готовили завтрак. Кто-то засмеялся. Кто-то выругался. — Доктор Кингер, — сказала Помни осторожно. — Вы слишком много на себя берёте. — Это моя работа, — ответил Грант повседневно. — Работа — это таблетки и карты. А вы… Привязываетесь — закончил за нее голос в мыслях. — А я — беседую с пациентами, — перебил он и сделал глоток. Помни не стала спорить. Ушла в сестринскую. Грант остался в коридоре, глядя на дверь палаты. И всё думал над тем, почему Кейн спросил: «Вы приехали?». Словно ему требовались доказательства, подтверждение и подпись кровью. Грант насильно заставил себя откинуть эти мысли и заняться основной работой. Он расписался в документе, обязывающем назначить медикаментозное лечение Зубл и дополнительные сеансы с логопедом. Девушка страдала от своего недуга, ей необходимо помочь, пока она окончательно в молодом возрасте не скатилась в самобичевание. Протянул лист Рагате и протёр глаза под очками. — Устали? — спросила та, принимая бумаги. — Не выспался, — честно ответил Грант. — И автомат сломался. — Вам нельзя столько кофе. — Мне нельзя столько всего, — вздохнул он. — Жирное, сладкое, острое, поздно ложиться, рано вставать, нервничать. Осталось только дышать по расписанию. Рагата усмехнулась, но спорить не стала. Проверила подпись, кивнула и вышла. Грант остался один. Стянул очки на подбородок, потёр переносицу. За окном садилось солнце — в «Розмари» оно всегда садилось как-то особенно быстро, словно торопилось покинуть это место. В кармане халата завибрировал телефон. Сообщение от Мадам: «К Зубл приехала мать. Встретите?». Королер вздохнул. Встал. Трость стукнула об пол. Он поправил халат, галстук и направился к выходу. Даже покурить некогда. В коридоре было тихо. Видеокамера мигала красным, записывая вечернюю скуку. И где-то за стеной, в дальней палате, кто-то негромко пел — знакомый мотив, без слов. Грант остановился на секунду, прислушался. Голос был усталым, но ровным. Не хотелось заострять на этом внимание — пациенты всегда пели, когда им становилось чуть лучше. И мужчина отправился встречать мать своей подопечной. Доктор Кингер вошёл в палату уже совсем вымотанный. Пока поговорил с остальными пациентами, назначил необходимые лечения, заполнил бумаги, вечерний сеанс с Кейном больше напоминал ему поход в спортзал — только разминался в основном мозг и нервная система. Жаль только удовольствие от этого было сомнительным. — Добрый вечер, Кейн, — устало улыбнулся мужчина и опёрся на трость. Пациент встал со своей постели и вытянулся по стойке смирно. Грант невольно провёл сравнение с армейской выправкой — прямая спина, взгляд поверх головы. Кейн выглядел довольно умиротворённо. Слегка помято, но… спокойно. — Как самочувствие? — спросил на всякий случай Королер. Кейн опустил глаза на свои руки — словно нашкодивший школяр, которого вызвали к доске. Помолчал. Потом тихо спросил: — О чём сегодня будем беседовать? Королер заинтригованно дёрнул бровью. Пациент спрашивал? Сам? Не придётся вытягивать клешнями каждое слово, не придётся обходить провокации и уворачиваться от «укусов»? Прогресс. Или иллюзия. — А вы о чём хотите? — спросил Грант, садясь на привычный стул у двери. Трость поставил рядом. Блокнот достал, но не открыл — просто держал на коленях. Кейн сел на койку, поджал ноги по-турецки. Посмотрел в сторону. — О брате, — сказал он. Мужчина вобрал в грудь воздух от удивления. Неожиданно, заметил Грант. Каждый раз, когда пациенту становилось плохо, он вспоминал о брате. — Хорошо, — кивнул Грант. — Рассказывайте. Кейн замолчал. Теперь — надолго. Грант не торопил. Смотрел, как пациент перебирает пальцами край простыни, как губы сжимаются и разжимаются, как кадык ходит вверх-вниз. — Авель, — наконец выдавил Кейн. — Мой брат. Он старше. Такой идеальный. Хороший сын, хороший ученик, хороший… всё. А я… — Они вас сравнивали? — Постоянно, — Кейн усмехнулся — горько, без обычной театральности. — «Посмотри на брата, он уже…». Я и посмотрел, но ничего не увидел. Идеальную, красивую, вылизанную пустоту. Грант кивнул. Ручка быстро сделала несколько заметок. Но Королер в прошлом уже записывал про сравнение. Сегодня он лишь отметил снижение активности и относительную ясность ума. Надолго ли? — А вы его любите? — Ненавижу, — сказал Кейн не задумываясь и тут же добавил тише: — И люблю. Он же брат. Он приезжал, звонил, просил лечиться. Он же и привел сюда. — Вы тоже звонили ему? — Нет, — Кейн опустил голову. — Ненавижу просить помощь. А после недолгой паузы поднял глаза на психиатра. В них не было вызова. Только усталое, почти детское любопытство. Но смотрел долго, внимательно, как будто видел впервые. — Расскажите о себе, — попросил он. — Сеанс — о вас, — напомнил Грант. — Сеанс — о том, что важно для пациента, — возразил Кейн с неожиданной твердостью. — А сейчас для меня важны вы. Грант замер. Ручка в руке дрогнула. Он не знал, что ответить. Поэтому промолчал. — Вы женаты? — настаивал Кейн. — Это не относится к делу. Королер начинал нервничать. — Относится, — Кейн не отводил взгляда. — Вы не носите кольцо. Никогда не говорите о семье. Приезжаете в больницу в любое время суток. Вы одиноки? — Кейн, — тихо сказал Грант. — Это не та беседа, которую мы должны вести. — А какую должны? — О вас. — Я говорю о себе, — Кейн усмехнулся, но теперь — мягко. — Я хочу знать, кому доверяю. Грант положил ручку. Закрыл блокнот. В защитном жесте скрестил руки на груди. — У меня была семья, — сказал он на выдохе, нехотя. — Жена. Друг. Они погибли в аварии. Сказал, как отрезал, исключая лишние детали, не оставляя шероховатостей, за которые можно зацепиться. Кейн молчал. Долго. Потом встал, подошёл к нему и сел на пол, у его ног. Но без иронии, театральности и наигранности. — Мне жаль, — сказал он шепотом. — Вы поэтому стали психиатром? — Поэтому не бросил, — поправил Грант. — А стал — потому что хотел помогать. — Помогаете, — сказал Кейн. — Мне — точно. Грант улыбнулся, но не нашёлся, что ответить. Просто сидел, глядя на рыжую макушку, и чувствовал странное, давно забытое тепло. Они сидели в тишине — психиатр и пациент. И в этом была какая-то крошечная, робкая, неправильная надежда, сравнимая с пониманием чужой боли. — Доктор, — сказал пациент. — А вы когда-нибудь были «не там»? Грант подумал. О жене. О друге. Об аварии. О том, как он лежал в больнице и смотрел в потолок, и медсёстры шептались за дверью: «бедный, бедный, как он теперь будет». Единственный выживший. — Был, — ответил он. — И что помогло? — Работа, — сказал Грант уклончиво. — И время. — А любовь? — спросил Кейн. Грант промолчал. Кейн не настаивал. И разговор прекратился. Следующий день не отличался ничем примечательным. Грант заметил, что когда Кейна нет в поле зрения пациентов, всё отделение ведёт себя спокойнее. Словно тот был шариком энергии, способным раздражающе влиять на всех, плюс ко всему — довольно приметная и яркая внешность. Зубл переставила шахматную фигуру с тихим стуком. Джекс склонился над доской и задумался. Его чёрный ферзь был в опасности. Королер аккуратно встал за спиной долговязого с крашеной копной. Пациентка проявляла к врачу больше симпатии, чем её партнёр по игре. Грант улыбнулся от этой картины. Джекс нервно жевал шнур толстовки. Зубл дёрнулась, вывернула голову, но быстро успокоилась. — Доктор Грант, — сказала она спокойно, впервые за всю его рабочую неделю. — Помогите ему. — Я сам, — нахмурился Джекс и нервно начал топать ногой, словно кролик. Гранта дважды просить не надо — он любил шахматы. Но вмешиваться не хотел. Он лишь заинтересованно заглянул на доску. И сразу всё понял. — Если вы сейчас пойдёте пешкой, — сказал он мягко, — то откроете линию для ладьи. А ферзя можно будет отвести. Джекс уставился на доску. Моргнул раз, другой, третий. Потом перевёл взгляд на Гранта — с подозрением и злостью. — Вы играете, играете, доктор? — спросила Зубл. — В юности играл, — ответил Грант. — Сейчас редко. — Хотите партию? Грант посмотрел на шахматы, потом на часы. У него есть немного времени. — Давайте, — сказал он. — Но учтите, я не поддаюсь. — Как и мы, — усмехнулась Зубл. Джекс подвинулся, освобождая место. Грант сел. Поправил очки. Белые — его. Чёрные — Зубл. Джекс остался наблюдать, свесив фиолетовую чёлку над доской и иногда комментировать ходы: «Он что, мастер?», «Да он тебя разделает», «Это нечестно». Зубл шикнула на него. Ненамеренно сматерилась. Партия шла медленно, с долгими паузами. Грант не торопился — давал сопернице время подумать. Зубл играла агрессивно, жертвовала фигуры, ставила ловушки. Но Грант видел их заранее. Опыт, ничего личного. — Вы сильный игрок, — сказала она, когда он съел её слона. — Я просто старый, — ответил Грант. — Опыт. Зубл фыркнула, но не обиделась. Несколько раз дернулась. Джекс за спиной засмеялся — впервые за день. Кейн вышел из коридора — идиллия в гостиной закончилась. Мужчина подошёл и примостился рядом с плечом Королера, взглянул на доску. — Белые проигрывают. — У белых ещё есть шанс, — возразил Грант, ничуть не удивляясь. — Нет, — Кейн покачал головой. — Посмотрите на короля. Он оголён. Ещё два хода — и мат. Грант посмотрел внимательнее. Кейн был прав. Он усмехнулся, отодвинул стул и встал. — Сдаюсь, — сказал он Зубл и протянул руку. — Вы не... не... не, черт, доиграли. — Проигрыш тоже искусство, — ответил Грант. — Надо уметь его принимать. Зубл тоже встала и пожала его руку с улыбкой. А потом нервно начала трясти её в замке. Грант тихо рассмеялся — знал, что это непроизвольно, не хотел испытывать неловкость. Высвободил пальцы, кивнул. Зубл кивнула в ответ — по-своему, скупо, но без злости. Кейн стоял в стороне. Когда Грант поднял на него взгляд, тот неловко отвёл глаза в пол. Потом кивнул в сторону автомата с кофе — старой, дребезжащей машины, которая варила жижу, отдалённо напоминающую напиток. — Купите мне чашечку? — спросил он. Королер взял трость, аккуратно вышел из-за стола. — Вам нельзя кофе, Кейн. — Одну чашечку. Я ведь сегодня не буйный. — Сейчас только полдень, — уточнил Грант. — Вечер ещё не наступил. Кейн улыбнулся. Та самой улыбкой — одними уголками губ, без напора, почти застенчиво. — Тогда сделайте мне одолжение. Просто потому, что я попросил. Грант не мог отказать, когда его просили, и подошёл к автомату. Достал мелочь. Нажал кнопки: чёрный, без сахара — себе. Для Кейна — с молоком, почти детский. — Почему с молоком? — спросил Кейн, беря стаканчик. — Чтобы вы не перевозбудились. — Кофеин — единственное, что меня возбуждает. — Не единственное, — поддел Грант, не глядя на него. И тут же пожалел, добавив. — Поэтому я вас и контролирую. Вообще не лучше, ты, старый извращенец. Кейн уставился на него. Улыбнулся. Медленно, по-кошачьи. А затем почти застенчиво, но нервно закусил губу. — Вы делаете успехи, доктор. Они вышли в холл. Сели на подоконник — широкий, с видом на тот самый сад за сеткой. Там, за стеклом, светило солнце, пациенты гуляли, курили, молчали или слишком громко говорили. Кейн пил кофе. Грант — тоже. Обычный, тихий , солнечный день в «Розмари». Почти идиллия. — Доктор, — не выдержал Кейн. — Да? — Мне нравится, когда вы рядом. Не только как врач. А просто — как человек. Королер быстро смекнул, куда дул ветер. И вытянул шею. — Хватит, Кейн. Это против правил. — Я всегда против правил, — пациент посмотрел на него в упор. — Пойдемте на свидание? Грант не ответил. И молча отпил горький кофе. Безумие...