Цирк доктора Гранта

Грант обещал себе, что бросит курить и одновременно пить кофе. Это пагубно сказывалось на здоровье. Но осенний ветер с редким дождём хлестал по лицу, пепел осыпался на поношенное пальто, а холодный американо холодил пальцы. Откуда такая меланхолия, спрашивается? А оттого, что он решил резко поменять свою жизнь: сменить Сан-Франциско на менее большой город, сменить место работы и «зажить новой жизнью», как советовал терапевт за 200 баксов в час. Хотя какая, к чёрту, новая жизнь — привычки старые. Грант Кингер — психиатр до мозга костей. Его пятнадцатилетняя карьера в клинике была безупречна и подавала надежды. Он был одной ногой в кресле главврача, пока авария не перевернула его жизнь с ног на голову. Его лучший друг и жена разбились вместе с ним. Только Грант выжил. А они — нет. Какого это потерять любимую жену и лучшего друга, с которым ты учился и работал бок о бок столько лет? Это невыносимо. Три месяца в больничной палате. Ещё три — восстановления и физиотерапии. А затем работа с психотерапевтом. И вот он на улице. Без работы. Иронично, правда? Врач с пятнадцатилетним стажем в психотерапии и психиатрии оказался на улице, потому что выпал из жизни больницы на полгода. Но его пощадили. Оставили хороший отзыв, благодаря которому на его ленивое резюме откликнулась пригородная больница с говорящим названием «Розмари». И вот он здесь. С коробкой, в которой пылился незаконченный черновик докторской. С тростью — авария не прошла его стороной полностью. С чашкой американо и сигаретой. Его приняли почти без собеседования. И сегодня должен был начаться его первый день. Грант докурил, выбросил фильтр и размял шею с хрустом. На работе он всегда позитивен и спокоен. Имидж нарушать нельзя. Даже если внутри нет ничего. Даже если фантомно болит нога. Даже если за спиной — полгода жизни, которые он никогда не вернёт. Сад: бетонные дорожки, пластиковые стулья, высокая сетка. Пациенты курят, смотрят в небо, молчат или говорят слишком громко. Старая, но ухоженная больница с безликим фасадом. Закрытое отделение. Коридоры длинные, полы натёрты до скрипа. На стенах — выцветшие пейзажи, которые никто никогда не рассматривает всерьёз. Атмосфера — как мутная вода: вязкая, но спокойная. Никто не кричит, не бьётся в истерике. Просто — застывшее время. Это назначение — ссылка по случаю увольнения. Его новый начальник, старая карга (Мадам), подозрительно щурится и ведёт его по коридору. — У нас тут цирк, доктор. Надеюсь, вы не боитесь клоунов. Они шли вдоль начищенных до скрипа полов. Белые, больничные, пропахшие сыростью, стариной, историей, сигаретным дымом, спиртом и таблетками стены встретили его как родного. Грант со спокойной — почти умиротворённой — улыбкой отвечает: — Я психиатр, мадам. Я и есть клоун. Ему нравится здесь с первых секунд. Это пугает его самого. Но он решает не анализировать — хотя бы сегодня. Гранту под сорок. Выгоревший, но не сломленный. У него есть докторская диссертация — «Психопатология повседневного безумия», которая стоит на паузе уже три года. Нет подходящих кандидатов на исследование, да и инцидент более не располагал к продолжению. А теперь, кажется, и вовсе — не расположит никогда. Мадам оставляет его у кабинета. — Обустраивайтесь. Через час познакомлю с коллективом. И, доктор... — она оборачивается и окидывает его взглядом с ног до головы, — держитесь. Здесь быстро съедают. — Я ничего не боюсь, — честно отвечает Грант с улыбкой. Мадам усмехается и уходит. Он заходит в кабинет. Небольшой. Пустые стены, комод у окна, потёртый кожаный диван, который видал пациентов похлеще, чем эта больница. С окном, выходящим в тот самый сад с высокой сеткой. На столе — стопка историй болезней, старая лампа, новый блокнот. Острый запах бумаги и чужой боли. Грант садится в кресло. Вешает трость на подлокотник — так, чтобы всегда была под рукой. Не успел выйти, а уже нагружают работой. У них ведь есть здесь кофейный автомат, правда? Через час он узнает, что такое настоящий цирк. Пациенты его отделения — разношёрстные фрукты. У каждого на медкарте — стикер с именем. Медсёстры, видимо, так обозначают своих подопечных. Или просто издеваются. Грант поправляет очки на переносице и начинает одержимо изучать материалы. Джекс (Лиам Ковач). Стикер ярко-фиолетовый. Диагноз: аффективное расстройство, склонность к мании величия и внезапной апатии. Поступил после того, как заявил, что он — тайный наследник британской короны. Журнал наблюдений пестрит записями: «сегодня король», «сегодня никто», «сегодня снова король». Грант хмыкает. Уже симпатичен. Неинтересно. Зубл (Марша Николь Уильямс). Стикер с рисунком кактуса. Диагноз: синдром Туретта. Нецензурная лексика, непроизвольные вокализации. Дисморфофобия. Расстройство пищевого поведения. В карте написано: «интеллект сохранён, остроумие — нестандартное». В примечании от медсестры: «очень злая, но справедливая. Доктору не лезть без надобности». Грант мысленно ставит галочку: «лезть с осторожностью». Гэнгл (Жанна Ленти). Стикер в виде ленты. Диагноз: диссоциативное биполярное расстройство. Почти всегда молчит. Иногда разговаривает с собой, иногда с тенью на стене. В карте — пометка от предыдущего врача: «не агрессивна, но лучше с ней не спорить. Если заговорит — слушать». Грант запоминает. И последний — стикер в виде зуба. Имя: Кейн. Ни фамилии, ни имени. Грант не успевает открыть его дело, как в кабинет снова заходит Мадам и скептично ведёт плечом. — Уже ознакомились? Мужчина встаёт с места, вздыхает. Берёт трость, готовится встретить своих подопечных, а также новый коллектив. — Почти, — отвечает он смущённо. Общий зал, совмещённый с комнатой отдыха для пациентов, заливался тёплым светом из больших окон. Свет отражался от гладких, начищенных до блеска полов, делая пространство почти стерильным — но не холодным. Небольшое отделение с редкими санитарами и медсёстрами: те выстроились у стойки регистрации, суетливо перебирая ногами. Грант не хотел их задерживать. Поправил галстук, выпрямил спину и улыбнулся — стараясь не опираться на трость. Имидж есть имидж. — Друзья, поприветствуйте доктора Гранта Кингера, — объявила мадам. — Нам очень пригодится его стаж. Не смотрите на его трость — он очень резво вызвался на эту работу. Вдоль собравшихся прокатился тихий смех. Грант кивнул всем присутствующим. В первом ряду хихикнули две медсестры: одна рыжая и высокая, другая маленькая, брюнетка с каре. — У нас тут не место для развлечений, юные леди! — строго сказала Мадам. — Лиззи, проводи доктора Гранта к пациентам. Джиллиан, покажете всё здесь. Свободны! Коллектив зашевелился. Медсёстры кивнули, санитары рассосались по своим углам. Лиззи — та самая маленькая, ниже на две его головы, брюнетка — подошла к Гранту и взяла его под локоть, словно он был не новым доктором, а потерявшимся пациентом. — Не обращайте внимания на Мадам, — шепнула она. — Она всех так встречает. Даже важного врача из Сан-Франциско. — А я и есть из Сан-Франциско, — заметил смущено Грант. О нем уже все знали до прибытия? — Поэтому и говорю. Пойдёмте, доктор. Меня зовут Элизабет, но все зовут меня Лиззи или Помни. Грант не стал уточнять почему. Постеснялся. Они шли по длинному коридору. Лиззи шагала легко, Грант — с лёгким стуком трости, который эхом разносился по пустым стенам. Где-то вдали играло радио. Кто-то смеялся. Или плакал. В «Розмари» это часто звучало одинаково. — У вас есть вопросы? — спросила Лиззи, не оборачиваясь. — Не стесняйтесь спрашивать, — вклинилась высокая рыжая девушка. — Меня, кстати, зовут Джиллиан. Но для пациентов я Рагата. Грант улыбнулся и выпрямил шею. — Какие у вас замечательные клички... Почему? — спросил всё же. — Так легче выстраивать с пациентами доверительный контакт, — объяснила Помни и ткнула в свой бейдж. — Да и Помни и Рагата куда звучнее, чем Лиззи и Джилл. Грант не мог не согласиться. — Тогда я буду Королером, — мягко стукнул тростью по полу врач и ухмыльнулся. — Можно ведь? — А вы мне нравитесь, Королер, — заметила улыбчивая Рагата. — Он быстро впишется. День обещал быть насыщенным, подумал Грант и расслабил напряженные плечи. Приветливые медсёстры его успокоили. Осталось познакомиться с небуйными содержащимися и можно мягко погружаться в любимую рутину. Но тут со стороны стойки регистрации послышался шум. Несколько санитаров бросились куда-то к главному входу. А следом кто-то начал громко, безжалостно смеяться в коридорах соседнего отделения. Вот тебе и спокойный первый день, — подумал разочарованно Королер. — Вот чёрт, — вздохнула Помни. — Нашёлся… Девушки бросились в разные стороны к палатам, из которых уже выглянули любопытные лица. На часах ещё не было и восьми утра. Грант быстрым шагом пересек коридор. Мадам уже подбежала к стойке регистрации с крепкими санитарами и застыла в ожидании. Дверь с громким грохотом распахнулась. Двое полицейских держали под локти эффектного мужчину. Вписывающегося и парадоксально отличающегося от этого места. В ослепительно багровом пальто. Лакированные туфли бились по начищенному полу, оставляя чёрные полосы. Пришлый сначала громко смеялся, а затем успокоился — всё ещё широко улыбаясь. Он переводил взгляд с одного лица на другое, словно приветствовал каждого зрителя. Мадам — бесстрастно смотрела в ответ. Санитары — напряглись. Медсёстры — замерли. Все его ждали, все его знали. А затем, как по волшебству, мужчина успокоился. Замер. Выпрямился с надменной ухмылкой, закусывая кончик языка. — Папочка дома! — разнеслось эхо по всему стерильно спокойному до этого момента отделению. — Мои цирковые мармеладки, я скучал! Кто-то из пациентов вышел в коридор, заметил Грант. Помни держалась в одним из них рядом — удивительно, такая хрупкая и маленькая девушка решительно приглядывала за долговязым парнем с растрёпанными крашеными волосами. — Эй, кролик! — улыбнулся пришлый. — Скучал по мне? Джекс побледнел. Ссутулился. Втянул голову в плечи, будто надеялся стать невидимкой. Почему «кролик»? Полицейские переглянулись. Один из них что-то тихо спросил у Мадам. Та кивнула. Наручники щёлкнули — и мужчина свободно опустил руки. Не бросился ни на кого. Не устроил сцену. Просто — выпрямился, одёрнул бардовое пальто, поправил невидимый узел бабочки. И с той же надменной, почти королевской ухмылкой шагнул вперёд. Джекс попятился. — А ты не рад? — наклонил тот голову, как любопытная птица. — Я думал, мы друзья, Лиам. — Мы не друзья, Кейн — выдавил Джекс. — Ты меня преследуешь. — Это называется любовь, кролик. Просто ты ещё не дорос. Кейн потрепал его по фиолетовой макушке, как ребёнка. Джекс дёрнулся, но промолчал. Никто не останавливал его. Грант заметил, как напряжение в коридоре сменилось странной, почти театральной разрядкой. Санитары расслабились. Мадам покачала головой и ушла в ординаторскую, после недолгих расспросов полицейских. Несколько санитаров тут же начали выворачивать его карманы, стягивать удивительно идеально отглаженное бардовое пальто. Мужчина не сопротивлялся, сам расставлял руки для обыска, позволяя всем лезть куда им заблагорассудиться. Рагата шепнула Гранту: — Не напрягайтесь, доктор. Он не опасен. Пока. — А что значит «пока»? — тихо спросил Грант. — Увидите. Грант навскидку сделал вывод, что этот пациент здесь не впервые и не просто так никто не всполошился. Вероятно, сбежавший и пойманный. Кейн начал оборачиваться по кругу, осматривая знакомые коридоры. Толпа расступилась по своим делам прямо перед ними. И он посмотрел прямо на незнакомое лицо. Улыбнулся — и в этой улыбке промелькнуло что-то острое, почти болезненное и опасное, с примесью вызова. — Доктор, вы всё ещё здесь! Я думал, вы сбежите, как остальные. — Я только пришёл, — ответил с выточенной улыбкой Грант, складывая обе руки на трости. — Куда бежать? — Правильно, — протянул гласные Кейн. — Некуда. Здесь все свои. Мои маленькие, цирковые лошадки. Он театрально низко поклонился, словно цирковой артист после шоу, одернул жилетку и рубашку — и направился со свистом по коридору, ведя плечом, словно король, обходящий свои владения, пока рядом шел крепкий санитар. Лакированные туфли эхом чеканили полосы на белом полу. — Добро пожаловать в «Розмари», — прошептала Рагата. Грант смотрит вслед этому человеку. В отглаженных со стрелками брюках, лакированных туфлях, с безумными разноцветными глазами — цветные контактные линзы, запрещённые в отделении, но Кейну, кажется, плевать на правила. Он идёт по коридору, как по подиуму, и больничные стены вдруг становятся декорациями к его спектаклю. Неожиданно Гранта озаряет мысль. Словно яблоко Ньютона — но не по голове, а аккурат в лоб. А ведь это мог бы быть именно его пациент — тот избранный, благодаря которому он закончит свою докторскую! По крайне мере идеальный кандидат! Недолго думая, он разворачивается на каблуке и быстрым шагом идёт в кабинет. Мадам сидит за столом, листает какие-то бумаги, даже не поднимает головы. — Можно мне этого пациента? — Грант не спрашивает, почти требует. — Я как раз пишу докторскую. Мадам поднимает глаза. Смотрит поверх очков с таким выражением, будто он только что попросил у неё ключ от психотропной аптеки. — Вы самоубийца, доктор. — Я психиатр, — Грант даже не улыбается. — Это входит в должностную инструкцию. Мадам молчит. Долго. Потом откидывается на спинку кресла. — У него тринадцать госпитализаций. Пять побегов. И один раз он чуть не разобрал палату по кирпичикам, потому что ему не дали кофе. Вы уверены? — В своей докторской — да, — отвечает Грант. — В остальном — нет. Мадам снимает очки. Протирает их. Долго думает. — Хорошо, — наконец говорит она. — Но, если он укусит вас — вы сами будете писать рапорт. — Договорились, — кивает Грант и почти выходит, но на пороге оборачивается. — И всё же... как его зовут? Настоящее имя. — Какая разница? — усмехается Мадам. — Для всех он Кейн. Это имя он выбрал сам. Грант кивает. Закрывает дверь. Идёт в ординаторскую — готовиться к первому дню с самым сложным пациентом в своей карьере. И почему-то — улыбается.