Цирк доктора Гранта

По отделению прокатился вопль. Королер распахнул глаза и подорвался с дивана. Сон как рукой сняло. На инстинктивном испуге он бросился к двери, спотыкаясь о ватные ноги. У палаты Гэнгл столпились санитары, обеспокоенная Рагата ходила за их спинами под истошные вопли девушки: — Лицо! Моё лицо! Грузовик, опять этот грузовик! Что с моим лицом?! У Гранта больно сжалось сердце. Худенькую, прозрачную девочку вытаскивал из комнаты на руках медбрат. Она плакала, держась за голову, пока Рагата семенила рядом. Зубл сонно выглянула из соседней палаты, но не решилась подойти ближе. Грант аккуратно подошёл к ней, положил руку на локоть. Больная дёрнулась — но не от испуга, а от триггера. Дернула головой, потом плечом. — Уже третий-третий раз за месяц, — заметила она. Королер вздохнул. Взял её за плечо, мягко, но настойчиво повернул в сторону палаты. — Идите к себе, дорогуша, — попросил он тихо. Не нужно другим больным это видеть. Зубл не сопротивлялась. Дёрнула плечом — в последний раз — и скрылась за дверью. Истошный плач Гэнгл разносился по ночному отделению отчаянным эхом. Грант пошёл на звук. Санитары уже уложили её в ПИТ-е на койку, когда он приблизился, держали за руки, чтобы не расцарапала себе лицо. Рагата стояла в углу, растерянная. Её привязывали мягкими ремнями — девушка вырывалась и рыдала, выгибаясь всем телом, не в силах остановиться. Поистине зрелище не для слабонервных. — А вы что тут делаете? — спросила его вдруг Рагата. — У вас же не предусмотрены дежурства. Грант вздохнул. Потер ноющую ногу — трость осталась в кабинете, а ходить без нее было еще тем испытанием. — Я… заработался немного, — ответил он рассеянно. Рагата посмотрела с недоверием, но спросить ничего не успела. Гэнгл взвизгнула и снова выгнулась — санитары едва сдерживали её плечи. Помни, которая уже стояла наготове с шприцем, подошла и отточено обработала место укола. Гэнгл не сопротивлялась — не от обычной иглы, не от чужого вторжения. Укол. В считанные мгновения тело расслабилось, дыхание стало спокойнее. Санитары ослабили хватку, убрали ремни. Помни явно знаток своего ремесла, раз подействовало так скоро. И Грант осторожно сел на стул у койки — жёсткий, казённый, но сейчас единственно возможный. Рагата осталась, но молчала. Гэнгл смотрела в потолок, на неровном хрипе глотая воздух. Глаза покрасневшие, но уже не безумные — усталые. По бледным щекам текли слезы. Рагата покинула палату почти сразу. Грант остался наедине с пациенткой. Смотрел на Гэнгл — худую, прозрачную, всю в синяках от уколов и ремней. Оставалось только гадать что это было; кошмар, галлюцинация или навязчивые грёзы, что впоследствии вызвали неконтролируемый приступ. Ручка быстро сделала очерк в карманном блокноте. Доктор выждал ещё ровно пятнадцать секунд, прежде чем начал подниматься, пока не услышал хриплый голос: — Доктор, — позвала, словно в бреду, она. — Да? — Можно, вы посидите еще немного? — Сколько нужно, — ответил Грант и тихо опустился обратно. Гэнгл закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным — седативное, усталость и облегчение сработали безотказно. Грант подождал ещё немного. Встал. Нога затекла, ходить было больно. В больницах никогда не бывает спокойно, — вспомнил он и наконец вышел из палаты. Дошёл до своего кабинета и столкнулся с дилеммой. Часы показывали за полночь, спать оставалось примерно шесть часов. Час на дорогу. Стоит ли вообще покидать пост? Диван выглядел слишком удобным. Но Королер решил, из уважения к своим пациентам, что поедет домой и ляжет спать в кровати, чтобы утром выглядеть не таким помятым. Отгладит рубашку, галстук, сменит халат. Он неспешно прибрался на столе, заваленном бумагами — историями болезней, распечатками, старыми запросами на анализы. Сложил всё по стопкам. Рука сама потянулась к остаткам кофе, но он запретил себе его пить и выкинул от греха подальше. Стянул халат, аккуратно сложил в портфель, накинул клетчатый кардиган. И вдруг услышал пение. Тихое, почти невесомое, но отчетливое. Откуда-то из глубины отделения. Грант замер на пол такта и прислушался. Нет, не показалось. Когда он покинул кабинет, то выглянул в коридор. В отделении ночь наступает рано, но никогда не становится совсем темно. Основной свет гасят в десять, и коридор погружается в тот особенный полумрак, который дают дежурные бра — молочные, матовые плафоны под самым потолком. Их свет не режет глаза, а ложится на пол ровными, чуть расплывчатыми прямоугольниками, не доходя до углов. Запах тяжелый и стерильный: хлорка от ежечасной влажной уборки смешивается с легкой кислинкой успокоительного (валидол или корвалол, разлитые на стойке) и неизбежным «казенным» теплом старых батарей. Ночью отделение звучит иначе. Где-то в середине коридора монотонно, как сломанный метроном, гудит холодильник в ординаторской. Самое громкое сейчас — это его шаги. Резиновая подошва кроссовок противно скрипит по свежевымытому полу. Свет здесь — терапевтический. Никакого синего, только теплый, желтоватый спектр, чтобы не нарушать циркадные ритмы. Аварийные лампы у пола горят ровно, без мигания. Это место не пугает тишиной. Оно пугает своей обыденностью. Здесь есть люди, которые просто забыли, как спать без света, или боятся, что сердце остановится, если они сомкнут веки. За окном, за тройными рамами с сетками, шумит редкая ночная фура. Свет ее фар на секунду пробегает по стене, выхватывая плакат с режимом дня и телефоном доверия. На полу, у самой дальней палаты ПИТ-а, сидели двое. Грант видел силуэты, теряющиеся в темноте, куда не падал свет больничных ламп. Сразу узнал взлохмаченную малиновую чёлку. Зубл прислонилась к стене и тихо, аккуратно наигрывала на чём-то неизвестном Королеру (может, на маленьком кларнете или игрушечном пианино?), боясь быть застуканной. Только прислушавшись, психиатр понял, Гэнгл проснулась и снова плакала. Потом раздалось пение. Мужское, негромкое, немного с хрипотцой. Грант подошёл ближе и узнал второй силуэт. Кейн прислонившись к стенке по другую сторону двери, вытянув ноги в больничных тапках. Он не пел громко — почти шёпотом, но так, что слова разлетались в тишине ночного отделения едва уловимым эхом. — And if I only could, I'd make a deal with God. Грант сжал в руке трость и переложил под локоть портфель. И честно говоря, уже собирался открыть рот, чтобы позвать персонал — пациенты вне своих палат, — нарушение. Но снова раздался голос: — And I'd get him to swap our places… — тихо пел он. Прислонившись к стене, врач замер в нескольких шагах. Не решился прервать. Слушал пение, этот голос, такой усталый, почти сломленный, но упрямо выводящий ноту за нотой. Голос человека, который не знал, зачем поёт. Но не умеющий молчать, когда плохо. — Be running up that road, be running up that hill, be running up that building… С каждой секундой Кейн пел все тише, почти шепотом, но в ночной тишине каждое слово звучало как откровение. Или как молитва. Грант не знал, кому она адресована — богу, которого нет, судьбе, которая отвернулась от них, или просто темноте, которая слушала так же молча, как и он. Но он продолжал петь, покачиваясь в такт неслышной никому, кроме него, мелодии. И в этом акте маленькой, такой важной заботы друг о друге, Королер почувствовал проблеск надежды. На социализацию самого сложного в этом отделении пациента. На выздоровление. Зубл отложила калимбу, придвинулась ближе к двери ПИТ-а и приложила ухо. Удивительно, а ведь пару дней назад она посылала Кейна в пешее эротическое, а сейчас подыгрывала ему, чтобы успокоить подругу. В палате за дверью Гэнгл всхлипнула в последний раз — и затихла. — Доктор, — позвал Кейн. — Вы ещё здесь? Его все-таки заметили. И пришлось сдаться. — Вам повезло, что после полуночи я не доктор, — ответил Грант тихо. — Иначе позвал бы санитаров. Не хотел вам мешать. — Не уходите, — просьба ласково пролетела через длинный коридор. — Мне завтра работать. — Вам до пенсии работать. Останьтесь сегодня. Грант задумался, но замолчал, улыбнувшись. Заметил, как пациент задержал на его лице свой взгляд, словно ожидал чего-то. Или любовался. Доктор не хотел тешить себя иллюзиями симпатии безумца к себе, пока Кейн не запел снова — тише, почти без голоса, только дыханием и ритмом. — If I only could, I'd make a deal with God… Грант устало закатил глаза. Представил, как Кейн поёт эту песню на сцене — в красном пальто под светом софитов. И зал аплодирует. И он, Грант, сидит в первом ряду и улыбается. Но вокруг была больница. Пахло лекарствами и отбеливателем. А голос Кейна не был красивым — он был настоящим. Слишком откровенным для этих безжизненных, забытых богом стен. Пора было уходить. — Спокойной ночи, Кейн. Доброй ночи Зубл, — сказал Грант и развернулся к выходу. — Спокойной ночи, Грант, — ответил Кейн его спине. Осенний ветер приятно ударил в лицо, когда доктор вышел на улицу. Закурил — первую за сегодня, последнюю перед сном, такую долгожданную сигарету. — Чёрт, — сказал он. — Какой же… Не договорил. Выдохнул дым, посмотрел на окна спящей «Розмари». В одном из них робко горел свет — там, где под дверью пел Кейн. На следующий день — суббота — день посещений. К пациентам приходят родственники и друзья. Знаменательный, почти счастливый для всех день, окрашенный теплом осеннего солнца. Погода, словно, располагала. Грант умиротворённо курил в беседке для персонала, издали наблюдая, как на залитом солнцем газоне крошечного сада Кейн вытворяет кульбиты и стоит на руках перед Гэнгл. Вчерашний вечер был для неё действительно тяжёлым, пациенты поддерживали друг друга как умели. Девушка захлопала в ладоши, когда циркач выпрямился, выхватил из корзины с инвентарем три пластиковые кегли и начал мастерски жонглировать. Королер выпустил дым носом и улыбнулся. Издали он слышал, как девушка восторженно хвалила мужчину, пока к ним не присоединилась Зубл. Она выглядела уставшей, но почти спокойной — руки в карманах пушистого халата, на лице редкая, неуверенная улыбка. Гэнгл схватила её за рукав, потянула смотреть на Кейна. Тот продолжал подбрасывать кегли, поймал две, третью — не рассчитал, она ударилась о землю. Гэнгл рассмеялась, подняла и протянула ему. Кейн поклонился — театрально, в пол, как настоящий артист перед зрителем. — Доктор, — раздалось рядом. Медсестра протянула пластиковый стаканчик. — Спасибо, — он взял, отпил. Горько. Хорошо. Кейн уже сидел на траве, скрестив ноги, рядом с Гэнгл и Зубл. Они о чём-то говорили. Грант видел, как Кейн жестикулирует, как смеётся, как запрокидывает голову к солнцу. И почему-то улыбка не сходила с его лица. — Не спится? — Не высыпаюсь, — поправил Грант. — Разница есть. Помни села рядом, тоже закурила — редкость, за ней обычно не наблюдалось вредных привычек. Но суббота, солнце, после окончания ночной смены. Почему бы и нет? В ветвях щебетали птицы, ветер иногда поднимал в воздух опавшие листья, что мерно подметал граблями садовник. Только тишина, покой и умиротворение. Даже и не скажешь, что это психиатрическая лечебница. — Хороший день, — сказала Помни. — Да, — ответил Грант. — Хороший. Он докурил, затушил бычок и встал. — Пройдусь. — Не забудьте про обход, — напомнила Помни. По всему саду до главного входа вела одна тропинка. И Грант неизбежно подошел к поляне. Трость стучала по асфальтовой дорожке. Кейн увидел его, подскочил и выбежал навстречу. — Доктор! Идите к нам! Пациент приблизился. Солнце светило в глаза. Позади Гэнгл и Зубл уже убежали к скамейке — кормить голубей, вероятно, украденным из кафетерия хлебом. — Хорошо поете, — сказал Грант, не находя темы для разговора и щурясь от солнца. — Я артист, — пожал плечами Кейн. — Мы все поём. Так что насчёт свидания? Грант хотел сказать что-то колкое, но передумал. Смотрел на Кейна — веснушки, рыжие волосы, растрёпанная короткая бородка, усталые глаза, которые сейчас, на солнце, казались почти живыми. Больничная одежда больше напоминала наряд санитара, только с закатанными рукавами. Мужчина невольно заострил свое внимание на предплечьях пациента, как вздутые вены оттягивали кожу от напряжения. — Мне работать, — сказал неловко Грант, после паузы и пожал плечами «с досадой». — Суббота — выходной! — У врачей не бывает выходных. — Жаль, — сказал Кейн. — А я хотел показать вам новый трюк. Ну как ребенок, честное слово. Врач неосознанно расплылся в улыбке и вздохнул. Не раздраженно, скорее по-доброму. — С удовольствием на него посмотрю. Кейн засиял, встряхнулся. Размял плечи, шею. Потом вдруг подпрыгнул, перевернулся в воздухе — и приземлился на руках. Прошёлся на ладонях несколько шагов, замер, поднял одну ногу, потом другую. Грант стоял, смотрел и думал о том, как мало нужно человеку, чтобы чувствовать себя живым. Трава под ногами, солнце над головой, аплодисменты. И кто-то рядом, кому не всё равно. Кейн сместил центр тяжести и изящно опустил ноги. Выпрямился. Подбежал к Гранту. — Ну как? — спросил он, глядя снизу вверх. — Неплохо, — сказал Грант. — Но вы могли бы и лучше. — Доктор, вы невыносимы! — Я психиатр, — ответил Грант. — Это профессиональное. Кейн рассмеялся. Громко, свобо дно — так, что Грант шире улыбнулся в ответ. И это ли было не счастье? Такое простое, детское, неправильное, но — настоящее. Они постояли ещё немного, пока Кейн, неожиданно не сказал: — Идите, доктор. Вас ждут. — А вас? — А меня — свобода. Пока не запрут. Он ярко улыбнулся, развернулся и пошёл к скамейке — помогать Зубл отбиваться от голубей. Грант смотрел ему вслед. Думал о том, что суббота — день посещений. Кейна пока никто не навестил. Но на часах не было еще и полудня, так что все еще могло случиться. И случилось. В 13:50 в холл зашел высокий мужчина в дорогом костюме. Черные, залакированные единой волной волосы, бледная кожа без намека на щетину. У него такие же глаза, как у Кейна — но без огня. Он несёт цветы и коробку конфет — так нетривиально для этого места. Многие смотрят ему вслед. Все здесь знают кто он и к кому. Грант наблюдает со стойки регистрации за пришлым с внутренней, застывшей тревогой. Как они с его пациентом, удивительно, отличались друг от друга: Кейна втащили в наручниках, словно необузданный шарик чистой энергии, а Авель вошел в то же пространство, словно уже был здесь хозяином. На его фоне любой бы смотрелся психом, подумал врач. И шел знающим, ровным шагом в направлении палаты брата. В силу опыта Доктор Кингер знал чем чреваты такие встречи. Полярно противоположные эффекты почти у каждого — от доброго воодушевления до глубочайшего отчаяния. И судя по тому, как Кейн неоднократно отзывался о брате… Их встреча длилась недолго. Королер засёк время — прошло ровно пятнадцать минут. А после ухода брата Грант зашёл в палату. Он беспокоился. Неизвестно, как Кейн поведёт себя после такой встречи, и Гранту необходимо как можно скорее это выяснить — пока бомбу еще можно было обезвредить. Кейн сидит на подоконнике, сжавшись в комок. — Хочешь чаю? — спрашивает осторожно Грант. Кейн поднимает голову. Глаза красные, вена на виске опасно вздута, но слёз нет. Так Грант и думал. Теперь — ни на йоту не тот улыбчивый акробат, кем был утром. Удивительно, а ведь по приданию Каин убивает Авеля, но сейча это выглядело так, что именно Авель стал причиной слома Каина. — Вы видели его? Идеальный, как всегда. А я в смирительную рубашку, и все дела. Грант сел рядом на край кровати, уравнивая высоту. Так, чтобы смотреть не сверху вниз, а прямо. Не боялся — все двери открыты, снаружи санитары и много людей в отделении. — Вы не в смирительной, — напомнил спокойно он. — Это…— усмехнулся Кейн. — Вопрос времени. — Не говорите так, — возразил Грант. — Вы можете выбирать. — Выбирать между смирительной и таблетками? — Кейн повернул голову. — Спасибо, доктор. Шикарный выбор. Только таблетки не помогают, а в смирительной жарко. — Между тем, чтобы сдаться, и тем, чтобы попробовать ещё раз, — спокойно подчеркнул Грант. — Я могу пересмотреть ваши назначения и подобрать то, что могло бы помочь. Кейн замолчал. Смотрел в окно, за которым всё ещё светило солнце. Там, в саду, кто-то смеялся. Голоса были далекими, почти нереальными. — Он меня не любит, — сказал Кейн. — Авель просто… свыкся. Как к больному родственнику, который не умирает, но и не поправляется. — А вы как на него смотрите? — Как на недостижимый идеал, — Кейн усмехнулся и нервно провел рукой по рыжим волосам, зачесывая их к затылку. Словно имитируя укладку недавно ушедшего. Грант кивнул. Но не спешил уходить. В палате тихо, только где-то вдалеке работал телевизор и стоял гул голосов. И неожиданно Грант почувствовал жар на щеках — при мысли, которую собирался озвучить. Пусть не профессионально. Но честно и по-человечески. — А мне нравится… — он запнулся. — …какой вы есть. Внутри вас есть что-то неуловимо особенное. Я никогда не встречал таких людей. Кейн медленно повернул голову, застыл, разглядывая врача так, будто увидел сказочное создание. Грант пригладил край халата — дрожащей рукой, которую тут же отдернул. — Эти трюки, — сказал он, глядя в пол. — Ваша способность успокаивать, смешить, веселить людей. Это дар, я так считаю. Но это не значит, что стоит останавливать лечение. В палате стало так тихо, что Грант слышал собственные дыхание и громкий пульс. Кейн молчал. И Королер резко поднялся, подхватил трость. Он не хотел оставлять пациента, но если не покинет палату немедленно — рискует окончательно его запутать и подпортить план лечения ложными убеждениями, что не нужно меняться. И сделал широкий шаг в направлении двери. Кейн двинулся неожиданно. Дверь захлопнулась с громким грохотом перед носом врача. Грант не успел среагировать — трость выпала, глухо стукнув об пол, а сам он оказался прижатым к стене. Сильные руки вцепились в воротник халата, задрали, сдавили горло — не до удушья, но до паники. — Кейн… — выдохнул Грант. — Молчите. Кейн был ниже, но в нём была звериная, сухая сила. Тренированное тело циркача, гибкое и жесткое одновременно. Особенно руки. Он вжал Гранта в угол — ту самую слепую зону, где камера не видела, — и накрыл его рот своим. Не нежно, не просяще, а жестко, требовательно, почти агрессивно. Губы в губы, язык — не спрашивая разрешения. Грант дернулся, попытался оттолкнуть — но руки словно приросли к его плечам, не пускали. — Пусти… — прохрипел он в поцелуй. Кейн не пустил. Углубил. Вкус крови — то ли губа треснула, то ли десна. Грант замычал, вцепился ногтями в предплечья Кейна — тот не отстранился, даже не поморщился. Это не было лаской. Это был захват с выражением: «ты мой, ты сказал — и теперь ты мой». Грант перестал дышать, перестал думать. Только чувствовал — чужой рот, чужой язык, чужую одержимость. И свое абсолютное бессилие. Он не мог. Не хотел. Не должен был. Но тело не слушалось. Кейн оторвался на секунду, перевёл дыхание — тяжёлое, хриплое — и снова впился. Грант вцепился в его плечи, попытался оттолкнуть — бесполезно. Кейн был как клещ, как хищник, которого Грант отказывался в нём замечать. — Не надо… — прошептал Грант дрожащими губами. — Надо, — выдохнул Кейн в его рот. — Вы сказали «дар». Теперь возьмите ответственность. И поцеловал снова — так, что Грант почувствовал стену затылком, услышал, как в ушах зашумело. — Доктор? — раздался голос Помни в коридоре. — Доктор Кингер, все хорошо? Грант нашел в себе силы. Собрал остатки достоинства. Со всей силы толкнул Кейна — тот не ожидал, отшатнулся, ударился плечом о косяк. — Дверь открыта! — крикнул Грант, не оборачиваясь. — Всё в порядке! Помни ворвалась в палату. Санитары — следом. Кейн уже стоял у койки, сжав кулаки, тяжело дыша. Губы припухшие, разбитые. Грант — сжавшись в углу у двери. Он поправил халат — воротник порван, пуговицы нет. Вышел не оглядываясь. Санитары замерли в нерешительности. В коридоре Грант прислонился к стене. Руки тряслись. Он посмотрел на них — свои, но чужие, предавшие. Его тошнило, мир плыл на границе паники и обморока. — Доктор… — Помни коснулась его локтя. — Не надо, — сказал он. — Я в порядке. Он отстранился. Поправил очки — те сползли набок. Узёл галстука съехал, халат висел мешком. Он выглядел так, как чувствовал себя. Но попытался собрать по кускам. Нельзя выказывать слабость — не профессионально, тем более после встречи с больным пациентом, для которого мучать докторов — любимое хобби. — Я напишу отгул, — сказал он. — И уйду домой. — Грант… — Все нормально, — он поднял на нее глаза. Усталые и пустые. — Я справлюсь. Он всегда справлялся. Он справился с реабилитацией, справился с инвалидностью, с принятием, что у него больше никого нет в жизни. А этот случай — один из немногих в его длинной, пятнадцатилетней практике. Все в жизни может произойти впервые. Но он тоже не робот. Помни осторожно отошла. Грант направился в свой кабинет. Сел за стол. Открыл папку Кейна. Взял ручку — пальцы не слушались от сумбурной смеси злости, стыда и беспомощности. И испуга. На чистом бланке вывел первые строки. «Пациент К. совершил действие сексуального характера в отношении врача. Психическое состояние — возбужден, агрессивен, критики нет. Рекомендовано: перевести в ПИТ, ограничить контакты, усилить терапию». И замер. Ручка застыла над записями. Что он делает? Зачем? У Кейна ведь… был прогресс, так? Грант снял очки, откинул их на стол и спрятал лицо в ладони. Он сидел так — минуту, две, пять — не дыша, не думая. В голове крутилось одно и то же: «Если я это напишу — я его предам. Если не напишу — предам себя». Тишина давила. Потом он резко поднял голову, взглянул в бланк и перечеркнул записи. Крупно, крест-накрест, до дыр. Выбросил и взял чистый. «Пациент К. Встреча с братом. Эмоциональная реакция — подавленная. Физической агрессии не проявил. Рекомендовано: поддерживающая беседа, контроль состояния». И почувствовал ком в горле. Словно он наступил и втоптал свою гордость в корзину с перечеркнутым бланком. Заявление на отгул легло на стол в кабинете отсутствующей Мадам. Грант захлопнул дверь в свой кабинет и застыл, когда понял, что ключ не попадает в замок из-за дрожащих рук. Ему хотелось уйти, трусливо ретироваться, лишь бы сегодня не видеть своего пациента. Ключ наконец вонзился в замок. А когда Грант повернулся, то в следующее мгновение буквально отпрыгнул в сторону, с грохотом врезаясь спиной в дверь. Кейн стоял в двух шагах. Смотрел на него в упор — хладнокровно, прямо. Ни тени безумия, игры или вызова. Просто — взгляд тяжелый, как свинец. Доктор заставил себя успокоиться. Вобрал побольше воздуха сквозь сжатые зубы и спрятал дрожащие пальцы в карманы кардигана. — Да, Кейн? — голос наигранно смягчился. Пациент не ответил. Повернул голову чуть вбок — не разрывая прямого контакта глаз в глаза, словно нарочно давил на болевую точку. Бледное лицо было бесстрастным — как у мясника перед ударом. Губа порвана посередине. А затем он протянул руку. В ней — трость. Та самая, которую доктор обронил в панике. Он и не заметил, что потерял ее. Грант дернулся. Плечом, спиной, всем телом. Словно ему протягивали не трость, а нож. — Вы забыли, — сказал Кейн голосом без интонации, вызова или раскаяния. Сухой факт. — Спасибо, — Грант взял трость. Пальцы коснулись чужих — Кейн не убрал руку сразу. Секунда — слишком долгая, слишком опасная. — Вам не надо уходить, — сказал Кейн мягче, словно ребенок. — Я больше не буду. — Я ухожу по личным причинам, — ответил резко Грант. — Врёте. — Это не ваше дело. Кейн молчал. Грант чувствовал — взгляд сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь всю эту жалкую броню, которой он обложился за пятнадцать лет работы. И видел, как у того дергались желваки. — Я напишу рапорт, — буркнул Кейн. Грант замер. — Что? — Если вы сейчас уйдете — я напишу рапорт на себя. Что напал на врача. Что нуждаюсь в изоляции. Меня переведут в ПИТ к другим врачам. И вы будете не нужны. Сукин сын. — Вы не сделаете этого, — сказал спокойно Грант. — Спорим? Доктор Кингер молчал долго. А затем вобрал побольше воздуха в грудь. Думаешь напугать меня? Хорошо. — Пишите, — сказал наконец Грант, поставив трость на пол, словно точку между ними. Сложил поверх руки. Выпрямил шею, глядя сверху вниз. — Бумажку, ручку дать? Кейн замер. Не ожидал. Грант видел это — лёгкое замешательство, секундную растерянность. — Рапорт. На себя. Вы же хотели. — Грант кивнул на стойку регистрации, где лежали чистые бланки. — Вон, возьмите. Я подпишу. — Вы не… — Кейн нервно улыбнулся и покачал головой, но не закончил. — Подпишу, — спокойно перебил Грант. — И добавлю: «Пациент К. демонстрирует манипулятивное поведение, угрожает самоизоляцией. Требуется усиление терапии. Врач настаивает на переводе в ПИТ. Без. Права. Посещений». Кейн побледнел, а Грант испытывающе не отводил взгляда. Пациент молчал, кадык дернулся — сглатывал, пока врач терпеливо ждал. Без права посещений — Королер знал, что отсутствие внимание к Кейну — прямая Ахиллесова пята самочувствию больного. Неправильно? Да. Но только так возможно расставить границы между ним и больным. — Ладно, — сказал Кейн. — Я понял. — Вы хотели играть? Кейн моргнул и сжал челюсть. — Тогда не играйте. Грант переложил трость в руках. Поправил очки. — Я здесь, — сказал он, мягче. — Не потому, что вы меня шантажируете, а потому, что это моя работа. Но если вы ещё раз попробуете мной манипулировать — я уйду. И не вернусь. Кейн молчал. Смотрел в пол, поджимая губы. Грант строго свел брови. И представил, как эта ситуация смотрится со стороны: серьезный врач отчитывает своего бедного, больного пациента — как несправедливо, доктор. Но не испытывал вины по этому поводу. Скорее — лёгкое замешательство. И отстранённое, почти научное любопытство: а как бы он сам оценил свое поведение, будь он посторонним наблюдателем? Нарушение субординации. Эмоциональное выгорание. Склонность к фамильярности с особо сложным пациентом. Пункт за пунктом — и выходило, что он, Грант Кингер, образцовый психиатр с пятнадцатилетним стажем, сейчас вёл себя отнюдь не образцово. Но его терпение тоже имело границы. Так же, как и тело. И выбор — кого ему целовать. — Я рад, что мы поняли друг друга, — сказал Грант. — Завтра продолжим. Он видел, как Кейна начинало трясти. Как тот сжимал и разжимал пальцы. Читал его мысли, знал, что тот чувствовал поражение и отказ. И отвержение. Его «признание» словно втоптали в грязь — и доктор видел это тоже. И если срочно что-то не предпринять… эта энергия может выплеснуться в неправильное русло. Грант осторожно поднял дрожащую руку. Возложил ее на плечо Кейна. Ладонь ощутила каменное мышечное напряжение. — Я не отрекаюсь от вас, Кейн, — успокоил он. И мягко опустил подбородок на рыжую макушку. Импровизированное объятие жгло что-то изнутри. Но это помогло. Кейн замер. Перестал дышать. Весь этот рыжий клубок напряжения — злость, стыд, одиночество, желание — вдруг потерял точку опоры. Он стоял, не двигаясь, боясь спугнуть этот жест. Тёплый, неловкий, такой неврачебный. Они стояли так — в тишине, в слепой зоне камеры, где их никто не видел. Плечо под ладонью медленно расслаблялось. Дыхание выравнивалось. — Завтра, — сказал Грант полушепотом, отстраняясь. — Всё обсудим, хорошо? — Обсудим? — переспросил Кейн. — Поговорим, — поправился Грант. Он попытался улыбнуться. Внутри горели отторжение, стыд, злость на себя, усталость. И одно только желание, чтобы у пациента не случился срыв, когда он уйдет. Потому что уйти хотелось надолго, до следующего дня точно. Помни смотрела на них со смесью тревоги и любопытства. — Всё хорошо? — спросила она. — Да, — ответил Грант. — Я просто устал. Планёрка на следующее утро прошла продуктивно. Грант многое для себя подчеркнул, посоветовался с коллегами по поводу динамики лечения и назначения препаратов. Он сдержал слово, данное Кейну, и рассмотрел более подходящие его случаю лекарства. И уверился, что они помогут. По возвращении в кабинет быстро накидал в больничной карте от руки: Стабилизаторы настроения (литий, вальпроат, ламотриджин) — сглаживают перепады, снижают импульсивность. Атипичные нейролептики (кветиапин, арипипразол) — в малых дозах на ночь (сон, тревога), в больших — при мании. Антидепрессанты — с осторожностью, из-за риска переключения в манию. И с некоторым облегчением окинул почерк взглядом. Необходима была ещё консультация другого врача — по ПРЛ и терапии. Но он не успел завершить мысль, как неожиданно и одномоментно чихнул, и откашлялся. Проклятое курение. О дверной косяк постучали. Грант обернулся и обнаружил Мадам с заявлением на отгул в руках. Заявление — его собственное, вчерашнее. Она не подписала. Просто держала в руках, как козырь. — Я предупреждала вас, — сказала она. Без укора, но с таким видом: «я была права, а вы не послушали». Грант снова откашлялся. Попытался выдавить улыбку, но получилось плохо. — Вы про что конкретно? — Про ваш цирк, — Мадам тряхнула листком. — Вы пришли добровольцем в клетку со львами, доктор. И удивились, что вас цапнули. Грант промолчал. Знал, что она права. — Отгул я не подпишу, — сказала она. — Вы нужны здесь. Но в следующий раз, когда решите сбежать, напишите рапорт, а не заявление. — Рапорт на кого? — На себя, — поставила она точку, развернулась и вышла. Грант остался стоять. Смотрел на оставленное заявление. Потом порвал и выбросил его в корзину. — Идиот, — сказал он себе. Но теперь он точно знает, с чем имеет дело. Может обоснованно назначить терапию (или скорректировать текущую). И вчерашний случай окончательно поставил точку в диагностике пациента. Групповая комната для мероприятий была светлой — слишком светлой для психиатрической больницы, но Грант настоял. Окна выходили в сад, за сеткой желтели листья, солнце лежало на полу ровными квадратами. Вместо типичного клоуна из стульев — одеяла. Пестрые, вязаные, клетчатые — кто-то принёс из палат, кто-то с медсестринского склада. Подушки сложены горой, на них удобно лежать, поджав ноги. Накидали кучей, кто-то уже лежит, поджав ноги, кто-то сидит, опершись спиной о стену. В углу тихо играет радио — старая джазовая станция, почти без слов. Пахнет чаем и печеньем, которое Помни стащила из ординаторской. Грант сидит в самом углу, привалившись к стене. Трость рядом. Кружка с кофе давно остыла, но он всё равно держит её в руках — как щит. Ему всегда не по себе от групповых занятий. Они пропитаны слезами, раскаянием, мнимыми достижениями и жалобами. Однажды он был на одном из таких — по поддержке людей, потерявших близких. Сеансы проводились в подвале церкви под невидимой эгидой: «Да благословит Вас Господь, и спасет Их души». Лицемерие. Господь не спасает никого. Эванс — высокий, лысеющий, с вечным блокнотом на коленях — расположился в центре, по-турецки, и даже в этом нелепом положении умудряется выглядеть как профессор на пикнике. Его позвали, потому что Грант не мог вести группу один, не после всего. Первый групповой сеанс в жизни этих пациентов. А самочувствие паршивое. — Начнём, — сказал Эванс. — Просто говорите, что приходит в голову. Никто не оценивает. Первый вопрос: «Какой запах у вашего любимого воспоминания?» Зубл дёргает плечом, поправляет выбившуюся малиновую прядь из-под капюшона. «Дым. От костра». Джекс фыркает в воротник толстовки. Гэнгл прижимает колени к груди, смотрит в потолок. «Море. Соленое». Кейн молчит. Листает книжку — непонятно откуда взявшуюся, потрепанную, с оторванным корешком. Эванс не настаивает, выслушивая каждого. На поднос ставят печенье — дешевое, квадратное, в прозрачной упаковке. Джекс тянется к колонке, крутит регулятор — радио играет громче. Зубл шипит, но не матом — сегодня не матом. Гэнгл тихо смеётся, прикрывая рот ладонью. Кейн откладывает книжку, берёт печенье. Изучает. Кладёт обратно. Джекс тут же его забирает. Грант наблюдает молча, почти исподтишка, редко ведет какие-то заметки. Но временами ловит на себе взгляд одного из пациентов и тут же прекращает писать. Эванс задаёт следующий вопрос — про еду, которая бесит. Зубл скидывает тапок и им показывает на Джекса. Гэнгл утыкается лицом в подушку — плечи трясутся, то ли смеётся, то ли плачет. Джекс достаёт из кармана толстовки жевательную резинку, протягивает Зубл. Та берёт, не глядя. Через секунду сплёвывает в упаковку — «Мятная, простите, но мятная, блять». Гэнгл снова смеётся под насмешки Джекса. Кейн поднимается, идет к окну. Смотрит на сад, на сетку. Руки в карманах, плечи расслаблены. Грант провожает его взглядом — и тут же отводит, смотрит в кружку. Радио играет что-то медленное, почти колыбельную. Гэнгл сворачивается калачиком, кладёт голову Зубл на колени. Та гладит её по волосам — неловко, но осторожно. Беседа льется плавно, непринужденно. Больные вовлечены, почти заинтересованы. Эванс смотрит на часы. Спрашивает — про суперспособности. Он умеет грамотно выстраивать контакты, именно поэтому он профессионал по социальной адаптации. Джекс показывает на потолок, крутит пальцем — «летать». Зубл сжимает кулак — «силу». Гэнгл прижимает руки к груди, потом разводит в стороны — «стать невидимой». Показывает на себя, потом на Зубл, потом на всех — «чтобы наблюдать». Кейн отворачивается от окна. Смотрит на Гранта. Доктор чувствовал его взгляд — выжигающий, тяжёлый. Посмотрел в ответ лишь на мгновение, но тут же отвел глаза на другого пациента. Сеанс почти не затрагивал межличностные проблемы, а скорее напоминал пижамную вечеринку для взрослых. Но даже так врач умудрялся учить пациентов тонкостям взаимодействия друг с другом через игры и простые вопросы. Эванс поднимает руку — сигнал «заканчиваем». Кто-то потягивается, кто-то зевает. Гэнгл не хочет вставать, Зубл её поднимает — за руку, почти нежно. Все расходятся. Поднимают подушки. Сворачивают одеяла. Кейн подходит к столу, берёт упаковку печенья — всю. Уходит, не оборачиваясь. Грант остаётся в пустой комнате. Сидит в углу, смотрит на крошки на полу. Какие выводы приведет Эванс? Что он подчеркнул для себя и про подопечных? Поднимается, собирает подушки, складывает их на стул. Закрывает окно. Выключает радио. А внутри, про себя, думает об обходе и о том, как спросит всех своих «цирковых» как им такой формат терапии. В коридоре его ждёт Эванс. — Хорошо прошло, — говорит он приподнято. — Какие выводы, коллега? — спрашивает Королер и неожиданно кашляет, ощущая головокружение. Прислоняется плечом к косяку, зажмуривается — мир уплывает на секунду, но возвращается обратно. Тошно, но терпимо. Эванс смотрит на него, приподнимает бровь, но комментировать не торопится. — Вывод простой, — говорит он, наконец, складывая блокнот. — В нормальной обстановке они почти люди. — Почти? — Не хватает чего-то. Фундаментального. — Терпения? — Грант открывает глаза. — Доверия. К себе. Друг к другу. Что мы пытаемся вернуть. — Выводы, — добавляет так же Грант, растирая переносицу, словно для устного отчета. — У них есть внутренние ресурсы. Даже когда они ломаются, они могут поддерживать друг друга. — Конкретнее? — интересуется коллега. — Зубл — агрессор, но она первая замечает, когда кому-то плохо. Гэнгл — в регрессе, но её спасает физический контакт. Джекс — пассивен, но он единственный, кто пытается всех рассмешить. А Кейн… — Грант замолчал. — Кейн? — Он может быть лидером. Не деструктивным, а настоящим, если направить. — Вы верите в это? — Я обязан верить, как их врач, — усмехнулся Грант. Грант хочет ещё что-то добавить, но язык не слушается. Голова снова идёт кругом. Он медленно сползает по стене, садится на корточки. Эванс рядом — рука на плече. — Грант? Вы бледный, — заметил он, поворачиваясь. — Не выспался, — ответил Грант, хотя сам прекрасно осознавал, что дело не во сне. — Вы всегда не высыпаетесь? Или сегодня — особенно? Грант хотел отмахнуться, но в голове что-то качнулось. Слишком резко. Слишком ощутимо. Он поставил кружку на пол, прижался затылком к стене, выдохнул. Эванс молча наблюдал. — Когда вы последний раз ели? — Не помню. — Ясно, — Эванс взял его под локоть и повёл по коридору. Не быстро, не медленно — поддерживая, но не таща. — Пойдёмте. Вам нужно сесть. — Мне нужно работать, — возразил Грант. — Сейчас вам нужно не упасть. Работа подождёт. Помни выходит из сестринской, видит их, подбегает. Говорит что-то — не слышно, шум в ушах. Грант видит, шевелит губами, она кивает. Эванс помогает, ведёт в ординаторскую. Спинка стула, холодный пол под ногами, чьи-то руки у виска. Кто поставил ему капельницу? Мадам выписала ему больничный на неделю. Не ясно, из жалости ли. Вот так, неожиданно, как гром среди ясного неба, новый доктор заболевает в разгар процесса лечения. Так глупо. Благо перед уходом он успел назначить всем необходимые лекарственные дозы. Эванс довез его до дома. Настоял лечиться и не думать о работе хотя бы пару дней. Грант не мог. Не в его правилах. Он всегда душой там — с пациентами, на связи с Помни или Рагатой. Мысленно проверял каждого, анализировал последние события. Он ненавидел болеть. Ненавидел быть дома, потому что всё в нём напоминало о той жизни, которую он потерял в одночасье. Пустые комнаты, холодный кофе в кофеварке, чужие ботинки у порога, которые больше никто не носил. Фотографии на стенах, а на них — призраки. И тишина — не та, успокаивающая, а мертвая, давящая, в которой каждое слово, сказанное вслух, звучит глупо и одиноко. Дом был рассчитан на небольшую пару, а теперь давил чрезмерной, неуместной просторностью. Грант дремал на широком диване, укутанный в плед. Шторы задёрнуты, даже свет от уличного фонаря не пробивался. Тихо что-то бормотал телевизор. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Помни: «Кейн спрашивает, когда вы вернетесь». Он хотел написать «скоро», стёр, хотел написать «неделя», снова стер. Написал:

«Скажите, что я лечусь. И вернусь».

«Он не ест», — через минуту ответила Помни. Грант положил телефон экраном вниз. Вздохнул. Потом перевернул. Потом снова. Нет, ну дитя малое. Набрал:

«Пусть пьёт чай с лимоном. Много сахара».

«Хорошо», — ответила Помни. Грант отложил телефон и закрыл глаза. Тишина давила. Где-то за окном — за шторами — проехала машина. Кто-то смеялся. Он вспомнил, как Кейн смеялся в саду, залитый солнечным светом. Громко, по-настоящему, запрокинув голову. Задумчивая улыбка растянулась на лице. Мужчина прошёлся по комнатам — шаркая негнущимися ногами, чтобы отвлечься. Включил чайник. Нашёл старую кружку — ту, с трещиной, которую не выбросил. Заварил мятный чай. Поморщился, но выпил. В телефоне снова завибрировало. «Он вышел в сад. Гуляет с Гэнгл. Спрашивал, нельзя ли позвонить вам». Грант сжал телефон в руке. Это нарушение субординации, Грант.

«Нельзя», — написал. Убрал в карман.

Выдохнул. Сам он не знал, кому врал — Кейну, себе или Помни. Картины, которые он повесил когда-то с женой, теперь казались чужими. Диван — продавленный, но не тем, кто на нём спал, а самим временем. Кухонный стол завален бумагами, историями болезней и разной макулатурой. Ноутбук не горел. Докторская сама, к сожалению, не писалась. Грант послал бардак к черту и подошёл к зеркалу. Посмотрел на свое отражение — бледное, небритое, с красными глазами. Поправил очки, но они всё равно съехали набок. Необходимо было выспаться, чем он и решил заняться. Два дня пролетели незаметно. За окном погода испортилась быстро, словно она тоже была его переменчивым, нестабильным пациентом. Менялась каждые пару часов — с солнца на снег. Поэтому Грант старался не выходить на улицу надолго. И не думать о работе. А затем в один из вечеров в дверь раздался звонок. Соседи? Курьер? Почтальон? Грант приоткрыл дверь. Цепочка замка звякнула. И тут его челюсть упала. — Привет, доктор Кингер, — улыбнулся Кейн и сделал реверанс. Его алые щёки и кончик носа многозначительно свидетельствовали о долгой прогулке. Алое пальто едва прикрывало больничную одежду. Опять сбежал? У Гранта упало сердце. Он тут же распахнул дверь и осмотрелся, не было ли кого, кто преследовал сбежавшего пациента лечебницы. Нет ли звука сирен или людей в форме. И убедившись в тишине схватил за плечо — втягивая в тёплый дом. — Что вы тут делаете?! — спросил он громче положенного, но не успел начать отчитывать. Кейн бросился в его грудь и сильно сжал ребра, обнял. Да так, что перехватило дыхание. Королер снова выронил трость. Руки повисли — на секунду, на две. А потом — поднялись. Легли на спину, на мокрое пальто, поверх больничной пижамы. Не обнял в ответ — просто держал. — Вы не отвечали на сообщения Рагаты, — глухо сказал Кейн в его плечо. — А я волновался. Грант промолчал. Погладил Кейна по спине — коротко, почти машинально. Как ребёнка, пациента. Как того, кто дороже всех вышеперечисленных. — Вы мокрый, — сказал он хрипло из-за кашля. — У меня было увлекательнейшее путешествие, доктор! Королер отстранил его — мягко, но твёрдо. Заглянул в лицо: красный нос, красные щёки, глаза блестят. — Раздевайтесь, — сказал он твердо. — Я сделаю вам чаю. Кейн подумал всего мгновение, а затем сжал ребра Гранта так сильно, что тот сдавленно ахнул. А следом приподнял его над полом всего на мгновение в крепких объятиях. И как только Грант смущённо вывернулся, тогда стянул пальто и повесил в прихожей. — Как вы меня нашли? Как вышли? — Штаны надел и вышел, — отшутился Кейн, шмыгнув. — Вы дали адрес Рагате на случай экстренной связи. Грант прошел на кухню, потирая больно сдавленные ребра, включил чайник. Кейн остался в гостиной, топтался, не зная, куда сесть. Вероятно, такая гостеприимность его смущала. Но освоился он быстро. Бегло прошёлся по коридорам, осмотрел фотографии, комнаты, но наверх не поднимался. — Сначала вам нужно согреться по-настоящему, — сказал наконец доктор. — Сходите лучше в душ. — Меня согрел один лишь только взгляд на вас, доктор! Он жаром поднялся из моих…— возразил Кейн. — В душ, — повторил Грант. Не терпеливо, не требовательно — просто как факт. Он помог Кейну в направлении — короткое прикосновение к локтю, без лишнего. Профессионально. Но ладонь задержалась на секунду дольше, чем нужно. Все равно холодный, подметил Грант. Он знал, как лечат заболевших в таких местах как «Розмари» и не хотел бы, чтобы один из его пациентов слег с пневмонией, а в дальнейшем и с осложнениями. Кейн усмехнулся — не язвительно, скорее удивлённо. — А вы дадите мне свою одежду? А я могу остаться на ночь? Проведём ночь вместе, да, сэр Королер? Врач смущенно покачал головой и отвернулся. Кейн ушёл. Зашумела вода. Грант прошел на кухню, заварил чай — себе черный, крепкий, без сахара. Для Кейна — с мятой, медом и имбирём. И долго думал про себя — какого черта он впустил пациента с ПРЛ в свой дом. По-хорошему ему требовалось отвезти больного обратно, пока не хватились, пока не начались проблемы, а не распивать с ним чай. Но почему-то решение оставить этот вопрос до утра показалось ему самым правильным в нынешней ситуации. Даже с профессиональной точки зрения. Кейн не сбежал, а пришел именно к нему. А значит это многое говорило о доверии. Да и он был не в том состоянии, чтобы сейчас куда-то ехать. Грант не услышал шаги, пока помешивал чай. — Посмотрите на меня, — сказал тихо Кейн. Он поднял глаза. Кейн стоял босой, в безразмерной рубашке, пижамных штанах, раскрасневшийся, капли на шее. И почему-то эта просьба показалась доктору чем-то очень личным. Словно Кейн так и вопрошал: «я пришел к тебе, почему ты не смотришь на меня, почему ты не рад мне». Никто и никогда не смотрел на Гранта с таким одержимым обожанием. И он вынужденно признался сам себе — от этого невероятно приятно жгло что-то под кожей в районе ребер. — Идите к дивану, — сказал тихо Грант. — Я принесу чай. Кейн не двинулся. — Вы боитесь, что я до вас дотронусь? Грант откашлялся. Прошёл мимо, поставив кружки на стол в гостиной. Кейн сел на диван, поджал ноги. — Я боюсь, что вы заболеете. Грант чувствовал себя загнанным в угол на своей же территории, но все равно сел. На край, подальше. А затем наконец вспомнил кто на чьей территории и, кто в какой позиции. — Я буду краток, — сказал он на выдохе. — Вы сбежали из больницы. Это нарушение. Вас могут перевести в закрытое отделение, а я могу написать рапорт. — Напишете? — не вопрос, вызов. Провокация. — Нет, — не сразу ответил Грант. — Потому что вы не сбежали, а пришли ко мне. Это доверие. А доверие — часть терапии. — Терапия — это я на диване, а вы спите рядышком? Грант покраснел. Дистанция. Дистанция, идиот. Кейн улыбнулся. Перекинулся вперёд, поближе к доктору — подполз на четвереньках, бесшумно, как кот, который решил, что ему здесь рады. — А это тоже занесете в рапорт? — спросил он. Заглянул в лицо — доверчиво, вопрошающе, играясь. Театрально захлопал ресницами и бережно возложил свою голову на колено врача. Королер отвел глаза и нахмурился. Пульс невольно подскочил — он чувствовал, как кровь застучала в висках, как пальцы дрогнули на подлокотнике дивана. — Кейн, — предупредил он. — Что? — Кейн не двигался. Голова — тяжелая, теплая, рыжая макушка почти под его полным контролем. — Я просто отдыхаю. Грант молчал. Хотел отодвинуться — не мог. Тело не слушалось. — Это нарушение границ, — сказал он ровно, хотя внутри всё кипело. — Вы не находитесь на сеансе. Я не при исполнении. Грант напряг ногу — Кейн не убрал голову. Тогда он осторожно, двумя пальцами, взял его за затылок — не грубо, но настойчиво. Приподнял. Посмотрел в глаза. — Встаньте. Пожалуйста. Кейн отрицательно помотал головой. Улыбка сползла с его лица, а глаза намертво приклеились к лицу напротив. Гранту перестало быть весело, а сердце больно пропустило удар. И кажется он задержал дыхание в немом, замершем ожидании. Он боялся следующего броска. Он ждал следующего броска. Кейн повернулся и приблизился очень осторожно. Медленно, давая шанс отстраниться. Горячие губы накрыли край губы Гранта. Доктор вздрогнул и не агрессивно положил дрожащую руку на чужую грудь. — Кейн. Нет, прошу вас, — голос дрогнул, и фраза вышла неуверенной, шаткой, такой, какую легко пропустить мимо ушей. — Со мной можно на «ты», — он не обратил внимания и сел. — Я не сделаю тебе больно, клянусь. Гранта ломает пополам. Он жмется в угол дивана, не в силах описать самоощущение. Ему становится жарко. Ему приятно? Ему страшно? И то, и другое одновременно — каждая клетка кричит «оттолкни», каждая мышца не слушается. Он смотрит на Кейна: красные губы, полуприкрытые глаза, влажные ресницы. Наверное, это и есть безумие — когда знаешь, что нельзя, а внутри все кричит «да». Кейн снова приближается, кладет ладони на его щеки, целует. Сначала целомудренно, нежно, просто касаясь губами губ. Но ровно через три такта ненавязчиво заставляет приоткрыть рот, обхватывает кожу поцелуем. Горячее дыхание обжигает кожу. А спустя ещё немного времени нетерпеливо и жарко кусает губы напротив жадными движениями. Грант закрывает глаза. Рука на груди Кейна не отторгает — просто держит, чувствует чужое сердце. Такое же быстрое, такое же сбитое. Мнимая дистанция, которую Кейн ломает из раза в раз напористостью. А Грант непрофессионально пытается ее выстроить обратно. Повисла тишина. Слышно, как капает вода в ванной. Грант не знает, сколько они так сидят — секунду, минуту, вечность. Было ли это позволением, ответом на признание или отчаянной попыткой стать с кем-то ближе — он не знал. Но незаметно для себя оказался в лежачем положении — когда успел, как переместился, каким движением, мужчина не помнил. Почувствовал колкость бороды на своей шее, мокрый поцелуй, тяжесть тела сверху. Сердце громко билось внутри — на грани жгучего адреналина и принятия происходящего. Кейн, не глядя, стянул с него очки и уронил куда-то на пол. Мир стал мягким, расплывчатым, почти нереальным. — Кейн, — прошептал снова Королер и попытался привстать. — Нам не стоит, правда. Это… Кейн обнял его и поцеловал с другой стороны шеи — там, откуда по телу Гранта пробежала приятная дрожь. Не в силах остановить её, не в силах совладать с собственным телом, которое давно уже не подчинялось приказам. Вжал бедра Королера в диван. Грант замер. Пальцы вцепились в плечи Кейна — не чтобы оттолкнуть, но и не притянуть. Шею опоясывали поцелуй, оставляя мокрые следы на коже. — Ты пахнешь домом, — сказал Кейн куда-то в висок. — Я скучал. Кейн поднял голову, посмотрел в глаза — без очков, без защиты. И улыбнулся — грустно, краешком рта. Грант не ответил. Язык прилип к нёбу. В голове — белый шум, смесь паники и чего-то тёплого, давно забытого. — Я люблю тебя, — сказал Кейн, и словно напор его тела значительно утяжеляется. Слова звоном повисли в воздухе. Гранта тряхнуло от бессилия. — Кейн, нет… — Я люблю тебя, — повторил он и вжал сильными руками грудь Гранта в себя. — Люблю тебя. Люблю тебя! — Пожалуйста, — взмолился на изломе Королер и сжал губы. Ему больно это слышать. Потому что пациент мог не вкладывать особого смысла в слова. А Грант, зная свою уязвимость — эту проклятую гуттаперчевость, с которой он всегда, без остатка верил подобным признаниям, не мог позволить себе раствориться в чужом голосе. Это не честно. Не сейчас, не здесь и не с ним. Все равно что достать нож в рукопашном бою. Грант закрыл глаза. — Это не любовь, — напомнил он тихо. — А что это? — Привязанность. Страх потери. Идеализация врача. Синдром переноса. — Называй как хочешь, — Кейн сжал его руку, прижал к своей груди. — Чувствуешь? Он чувствовал. Сердце Кейна колотилось — быстро, неровно, слишком громко для того, кто не искренен. — Ты врёшь себе, — покачал головой Грант. — Это ты врёшь себе, — возразил Кейн. — Что тебе никто не нужен. Ты даже врешь себе по поводу ноги, а сам спокойно ходишь без трости. Грант замолчал. Кейн, как ни странно, был прав. Врачи давно ему говорили, что боли фантомные, а трость — временная необходимость, которая, к сожалению, уже стала частью его самого. Только он всё равно в ней нуждался — как в единственном в его жизни источнике опоры. Он чувствовал, как медленно сдаётся. Рука, которая еще минуту назад лежала на груди Кейна, безвольно сползла на подушку. Дыхание выровнялось. Кейн прижался щекой к его груди, и Грант позволил себе закрыть глаза — всего на минуту. Только на минуту. И распахнул веки, когда почувствовал неладное. Приподнялся на диване — плед сполз с плеча. Когда он успел уснуть? Кейна рядом не было, и это вызвало еще большее беспокойство. Тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только где-то за стеной тикали часы, а телевизор бесшумно вещал о прогнозе погоды. А затем — тихий шорох со стороны кухни. Грант напрягся, быстро встал. Заглянул на кухню и остановился в дверях. За потрепанным временем кухонным столом сидел Кейн и непринужденно перелистывал записи. Грант узнал свой блокнот — тот самый, что лежал на полке, тот, куда он годами записывал наблюдения, рецепты, сны других пациентов. И тот, в который никогда не заглядывал никто, даже его… — Как самочувствие, пчёлка? — спросил Кейн, перелистнув страницу, продолжая читать. Грант неуютно поежился, потёр глаза. Голос не слушался — горло сдавило. — Что ты читаешь? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Это мои рабочие заметки? — Да, — Кейн даже не обернулся. — Почерк ужасный. Но разобрать можно. Черт, а я думал у меня проблемы. Тут столько интересного! Вот взять того типа с острыми приступами шизофрении, который видел над собой каждую ночь людей, типо он в гробу! — Это конфиденциально. — Знаю, — Кейн поднял голову. Улыбнулся — виновато, почти по-детски. — Я не удержался. Грант требовательно протянул руку. Кейн отдал блокнот без лишних споров. Просто смотрел, как доктор листает страницы, проверяя, не вырваны ли. А Королер краем глаза видел, как горели глаза пациента. Как всё «конфиденциальное» уже давно стёрлось между ними, стоило Кейну надеть его пижамные штаны с шахматными фигурами. И он неожиданно был не против, чтобы кто-то читал его заметки и делился мыслями по этому поводу. Ведь они были неприкасаемые даже для… — У тебя красивая жена, — сказал Кейн с подобием сочувствия. Грант положил блокнот на полку и поджал губы. Щелкнул замком, будто можно было закрыть прошлое так же легко, как дверцу шкафа. — Как её звали? Мужчина не хотел отвечать на этот вопрос. До сих пор довольно больно. Кейн смотрел долго, потом, видимо, устал ждать, поднялся со скрипучего стула и обхватил до ктора за ребра. Уперся носом в изгиб чужой шеи. — Теперь у тебя есть я, — заверил он. — Тебе больше не придется грустить. И Королер неожиданно спросил себя: теперь больше Кейн нуждался в Гранте или наоборот? Рука сама мягко легла на затылок под рыжими волосами. Интимно и одновременно принимающе.