Цирк доктора Гранта

Благодаря своему мягкому и доброму нраву Королер в кратчайшие сроки заполучил расположение пациентов и вошёл в их круг доверия. Не прошло и недели, как Гэнгл уже рассказывала ему о своих увлечениях мангой, а Джекс делился, как ненавидит всех в этой больнице, кроме Помни. Грант выслушивал каждого и начинал их истории сначала — с нового листа. Почему-то все пациенты приписывали себе некоторые «цирковые» особенности. Джекс называл себя кроликом из шляпы фокусника. Гэнгл разыгрывала спектакли, иногда принося свою маску комедии. Зубл показывала свои татуировки и утверждала, что однажды наглоталась таблеток и при галлюцинации чуть не «сняла» себе руку с плеча — словно она была съёмной, как у манекена. И вот почему она попала сюда. Анамнез у всех был разный, но ни прогрессии, ни спада не наблюдалось ни у кого. Доктор Грант решил: сначала он поставит всем диагнозы заново, чтобы назначать последующее лечение и корректировать рецепты. Но особенно диагноз требовался Кейну — ведь у того их было несколько, и ни одного конкретного. А это необходимо для расчёта дозы препаратов. Без точного понимания, что именно происходит с пациентом, любая терапия превращается в лотерею. Грант достал его карту, перечитал все перечёркнутые строки и поставил перед собой задачу: «Систематизировать. Пронаблюдать. Сделать вывод». И — наконец — написать то, что никто до него не решился. Он взял ручку и впервые за много лет почувствовал азарт. Не профессиональный — личный. Словно Кейн стал не просто пациентом, а вызовом. И чем сложнее был вызов, тем сильнее Грант хотел его принять. В общей гостиной снова все собрались за телевизором. Ограниченное количество каналов: никаких новостей, только музыка, хит-парады, марафоны фильмов, записи с концертов или документальные фильмы. Королер наблюдал за взаимодействиями своих пациентов друг с другом. Зубл вела себя спокойнее рядом с Гэнгл. Они вместе гуляли под руку вперёд-назад по отделению. Зубл по-прежнему отказывалась есть и ходила с капельницей, переминаясь с ноги на ногу, но уже не в больничной рубашке. Гэнгл не снимала медицинскую маску — словно стеснялась своего лица. Джекс в основном сидел в одиночестве, но, если и выходил куда-то, санитар следовал за ним — видимо, были прецеденты. Кейн, раскинув ноги, наблюдал на экране за тем, как киты выпрыгивают из воды. Но Королер знал: это спокойствие — напускное. — Как успехи, есть продвижение? — подкралась со спины Мадам. Королер вздрогнул и пролил на себя кофе от неожиданности. Закашлялся, привлекая лишнее внимание. Несколько пациентов обернулись, но быстро потеряли интерес — в отделении всегда что-то происходит. — Ох, простите, Грант, — она не сильно сожалела. Он почти забыл, как звучит его имя — уже привык, что его все называют Королером. Халат был безбожно испачкан. Мужчина тут же вытер лицо, кивнул, сдерживая кашель. — Всё путём, — он натянул улыбку и показал большой палец вверх. Женщину не удовлетворил такой ответ, но больше она не задавала вопросов и удалилась. Оставляя Гранта откашливаться от паршивого кофе. Благо в кабинете есть запасной халат. Удивительно, он так поперхнулся, что даже попало на очки. Он снял их, протер краем халата — бесполезно, всё равно разводы. Вздохнул. Кейн рассмеялся — тихо, без обычной театральности. Просто — радостно. Грант поймал себя на мысли, что смотрят на него, а не на экран. И почувствовал невероятное смущение. — Всё нормально, доктор? — спросил Кейн беззлобно, откидывая голову на спинку стула. Но все знали, что способность к эмпатии у этого пациента отсутствует напрочь. Королер кивнул и показал такой же палец вверх, надевая очки на переносицу. — Отлично, — буркнул он. — Просто кофе неудачно выпил. — Вы всегда так неловко пьёте кофе? — Кейн не отставал. В его тоне не было насмешки — скорее любопытство. Как у ребёнка, который увидел новую игрушку и пытается понять, как она работает. — Только когда меня пугают сзади. — Мадам? — Кейн усмехнулся. — Она всех пугает. Это её суперсила. Грант не ответил. Поправил халат, отряхнул пятно на груди — бесполезно. Кейн смотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на экран, где киты снова ныряли в пучину. Телевизор заливался эхом океана. Кто-то засмеялся в другом конце зала. Обычный день. «Пациент К. демонстрирует высокий уровень наблюдательности и склонность к манипуляции. Имитирует отсутствие эмпатии, однако способен распознавать эмоциональное состояние других. Случай сложный. Рекомендуется: продолжить наблюдение.» Он поставил точку. Снял очки, протёр их. Посмотрел в окно на сад с сеткой. Подумал: «Кого я обманываю?» И ничего не исправил. Вечером он вышел из кабинета с новой папкой, где на обложке красовался наклейка-зуб. Ручка — в кармане халата. Броня — на месте. Открыл дверь в ПИТ. Кейн сидел ждал на кровати, как обычно. Сегодня без линз, в пижаме, с растрёпанными рыжими волосами и бородкой, и казался почти безобидным. — Доктор, — сказал Кейн, не оборачиваясь. — Вы сегодня с документами. Серьёзно. — Не бойтесь, — ответил улыбчиво Грант. — Это просто работа. — А если я не хочу, чтобы это было работой? Грант подвинул стул и сел напротив. Положил папку на колени. — А чем бы вы хотели, чтобы это было? — Не знаю, — Кейн пересел на край кровати. Улыбнулся. — Может, приключением? Или, как насчёт, выступлением? Свиданием? — Приключения — это цирк, — напомнил Грант. — А цирк, говорят, у вас здесь. — Точно, — рассмеялся Кейн. — И вы — его главный зритель. — Или главный клоун. Грант улыбнулся в ответ. Открыл папку. — Расскажите мне о себе, Кейн. С самого начала. — Оу, боже, доктор, увольте меня рассказывать про родителей, мою жизнь и прочее, мне душно от таких допросов. — Кейн закинул ногу на ногу, но глаза все равно блестели. Он был готов играть. — А вы будете записывать? — Каждое слово, — пообещал Грант. И, кажется, соврал. Потому что уже через пять минут он забыл про ручку. И слушал по-настоящему. А Кейн говорил своим глубоким, артистически поставленным громким голосом, который поднимался откуда-то из глубин грудной клетки. Грант никогда подобного не слышал, разве что у певцов А капелла. Рассказывал о брате, о родителях, о побегах, о возвращениях. О том, как его называли «сумасшедшим». О том, почему выбрал имя Кейн — «потому что оно никого не обязывает и хорошо подходит для сцены». — Я мог бы быть кем угодно, доктор, — сказал он, раскидывая руки. — Но я выбрал быть цирковым артистом! Грант вспомнил про блокнот и вписал одно слово — «артист». Либо он себя таким считает, либо действительно выступал в цирке. И продолжил слушать. — Я сбежал с цирком, когда мне исполнилось восемнадцать, Королер! Ох, это было невероятно. Отец был так взбешён, так взбешён, что я не пошёл на финансиста, как он и брат. Но я был счастлив! Выступления, концерты, праздники, карнавалы каждый день! Кейн говорил, и глаза его горели. Не безумным огнём — живым. Настоящим. Грант отметил это. Вероятно, это не было ложью. Руки плавно, хоть и неровно очерчивали круги в воздухе, словно показывая врачу спектакль. — С кем вы выступали? — Со всеми! — Кейн рассмеялся. — С жонглёрами, с акробатами, с клоунами. Я был везде. Я подавал реквизит, подметал манеж, развлекал публику между номерами. Вы не представляете, что я умею. А однажды меня даже вывезли на слоне! Правда, слон был недоволен и скинул меня с седла. — И вы чувствовали себя там… своим? Кейн моргнул. Помолчал. — Впервые — да, — сказал он тихо. — Впервые меня никто не сравнивал. Не говорили: «будь нормальным». Грант записал: «травма сравнения, компенсация через принятие в группе». — А потом? — спросил он. Кейн замкнулся. Опустил руки и поджал под себя ноги. — А потом — больница, передозировка, — Кейн откинулся на стенку и пожал плечами. — Цирк обанкротился. Я вернулся к семье. И ничего не изменилось. Отец умер. Авель стал успешным. «Запрещённые вещества» — пометил Королер на полях. Вероятно, поэтому препараты действуют так плохо. На каких веществах он сидел? Нужно выяснить с помощью анализов. И он решается задать вопрос, который его очень давно интересовал. — Вы были ведущим в цирке? Откуда у вас такой образ с пальто? — О, был ещё и цилиндр, и трость! — воодушевился Кейн. — Но не в цирке. Я работал аниматором. А потом вёл мероприятия. «Много работал в сфере развлечений» — снова подметил Грант. Отсюда и постоянное сравнивание всех пациентов с артистами: кролик, кукла, манекен. Для Кейна это не просто слова — это его мир. Его единственная память о том, что он был кому-то нужен и где был счастлив. — У вас была сцена, — сказал Грант. — И зрители, которым вы нравились. — Была, — Кейн подчеркнул и кивнул. — А потом они ушли, как и все. — Не все, — возразил Грант. Кейн поднял на него глаза. В них не было надежды. Только усталая, выжженная пустота. И черти где-то глубоко. — Серьёзно? — спросил он с иронией. — Я здесь, — ответил Королер по-доброму. — Мне нравится наблюдать, что происходит после шоу. Кейн усмехнулся. Отвел взгляд. — Это потому, что вам платят. — Это потому, что вы мне интересны, — честно сказал Грант. Кейн замолчал. Надолго отвернулся. Смотрел в окно, где за сеткой сада темнело небо. Камера мигала красным. Где-то за стеной Зубл снова ругалась с капельницей и с кем-то из медперсонала. — А вы когда-нибудь выступали на сцене? — Нет, — ответил Грант. — Я всегда был в зрительном зале. — Жаль, — Кейн повернул голову, улыбнулся одними уголками губ. — Вы бы мне понравились в главной роли. Я бы распилил вас в гробу. Грант не знал, что на это ответить. Поэтому промолчал. Встал. Трость стукнула об пол. — Завтра продолжим, — сказал он. — Анализы не забудьте, — напомнил Кейн. — Я не против. Пусть смотрят. Всё равно уже ничего не найдут. — Это мы ещё посмотрим, — ответил Грант. Он закрыл дверь. Выдохнул. И ушёл в ординаторскую — выписывать направления на анализы, в которых уже не сомневался. Потому что Кейн был прав. Что-то они там уже не найдут. Или найдут. И это было даже интереснее. Грант заварил свежий кофе, сел за стол и открыл папку с зубом. Ручка застыла над новым листом. «Анамнез жизни: работа в сфере развлечений, длительный стресс, химическая зависимость (уточнить). Поведение: демонстративное, эмоционально-лабильное, с признаками гипомании. Эмпатия — избирательная. Прогноз: осторожный. Рекомендации: продолжить наблюдение, скорректировать терапию после результатов анализов» Грант поставил подпись. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Хотелось курить. Перед внутренним взором всё ещё стоял Кейн — в красном пальто, с цилиндром, с улыбкой, которая могла быть настоящей, где-то посреди сцены. Грант не знал, верить ли ей. Но хотел. И это было главной проблемой. Не диагноз. Не доза. Не анализы. А то, что он хотел верить. В пустой ординаторской тихо гудел холодильник. За окном садилось солнце. Грант сделал глоток остывшего кофе и понял: он снова войдёт в палату. Снова сядет напротив. Снова будет слушать. Утром Грант приехал, как обычно, рано. Поздоровался с Рагатой, что была на ночном дежурстве, спросил за всех своих подопечных — всё тихо. А дальше по накатанной: планерка, утренний обход, работа с документами, обеденный перерыв, время посещений и свободное время для пациентов перед терапией и прочими процедурами. Гранту нравилось наблюдать за естественным поведением своих «цирковых». Сегодня Джекс ходил необычайно приподнятый — словно опять обострился приступ. И Королер невольно отметил это в блокноте коротким очерком. Можно ли сказать, что он слишком ответственный, раз всегда носит при себе блокнот и что-то в него записывает? Мужчина решил не пугать больных и отвернулся к Помни, что только пришла. — Не тяжело? Ночное дежурство не всегда бывает спокойным, — заметил Королер и отпил кофе. — Нормально, привыкаешь со временем, — отмахнулась девушка. На другом конце коридора снова послышался громкий возглас Зубл. — Пошёл отсюда нахуй, ублюдок! — и хлопок дверью, отчего дрогнули стены. Кейн вышел из её палаты невероятно довольным, вразвалочку. Как будто эмоционально подпитался её негативом. Королер напрягся и обернулся. — Эй, Джекс, — позвал Кейн мягко. — Сегодня в ночную с Помни, а? — Сходи нахуй, — буркнул юноша. — Да ладно тебе, любовь в воздухе, это же так прекрасно! Грант заметил, что обстановка накаляется. Буквально чувствовал кожей. Какая-то женщина из соседнего отделения громко засмеялась и захлопала в ладоши. Из сестринской вышла Рагата и пожелала всем хорошего дня. Помни ей улыбнулась. Грант не мог не продолжать нервничать. — Эй, Джекс, давай сыграем, — Кейн неожиданно запрыгнул на кофейный стол перед Лиамом. — Отвали! Кейн не слез. Наоборот, наклонился, положил ладони на колени и уставился на Джекса как на букашку под лупой сверху вниз. — Ты боишься, кролик, — сказал он почти нежно. — Всегда боишься. Даже когда кажется, что ты король мира. А внутри ты всё равно зайчик, который ждёт, когда его вытащат из шляпы. — Заткнись, — Джекс побелел. — А Помни не вытащит, — продолжал Кейн. — Она не фокусник. Она просто медсестра. И ты это знаешь. — Кейн, — вмешался Грант тихим голосом. Тем, который требовал внимания. Кейн повернул голову, улыбнулся — широко, почти искренне. — Доктор! Любите цирк? — Я люблю спокойствие, — ответил Грант. — Слезайте со стола. Кейн секунду подумал. Потом спрыгнул. Джекс выдохнул. Грант настойчиво постучал тростью по полу и наигранно строго наклонил голову — словно наставник. Он не злился. Просто хотел, чтобы сегодня день прошёл в спокойствии. Кейн глядел на него с вызовом и странной искрой в глазах. И Грант понял, чем это чревато. — Кейн, — предупредил мягко врач. Но тот подхватил мячик, что лежал у дивана. Простой, плетёный, набитый пенопластом. Не опасный и мягкий, как подушка. Поднял его над головой и обернулся к редким больным, собравшимся в зале. — Дамы и господа! — разлетелся его громогласный голос по коридорам. — Оу, начинается, — Помни засмеялась. Но Грант от этого лишь напрягся сильнее, смотрел то на неё, то на больного. — Шоу! Шоу! Шоу! — раздался голос от собравшихся пациентов. Только один Королер ничего не понимал. Кейн вскочил на низкий кофейный стол не бесшумно, но с выточенной грацией акробата — деревянная столешница коротко, глухо отозвалась под босыми ногами. На секунду он замер, распределяя вес. Мяч обычный, связанный, удобно лежал в ладони. Он подкинул его вверх — без лишнего усилия, ровно настолько, чтобы мяч ушёл в медленное вращение. А сам начал заваливаться вбок, поднимая ногу дугой. Мельница вышла не театральной: ухо коснулось колена, спина напряглась узлом. Мяч шлёпнулся в ладонь уже за спиной — Кейн поймал его не глядя, одними пальцами, и тут же глушил инерцию, сжимая его у поясницы. Грант не мог не отметить невероятную гибкость и физическую силу, лёгкость и естественность, с которой Кейн выполнял эти элементы. Это не было безумием. Это было отработанное, отточенное годами мастерство. Но Кейн не остановился. Следующий бросок — выше, почти к потолку. Кейн резко ушёл в стойку на руках. Ладони вжались в столешницу, локти выпрямились в замок, чтобы не дрожать. Мяч, теряя высоту, описал ленивую параболу. Кейн развёл прямые ноги веером, поймал снаряд подъёмами обеих стоп. И повис бедром в шпагате, лицом к столу. Он медленно опустил одну ногу, коснулся носком поверхности. Оттолкнулся плечом — и покатился влево, перебирая позвонками, как акробат, раскручивающий обруч. Боковая стойка далась тяжелее: одна рука держала весь корпус, вторая ловила выскользнувший мяч и перекладывала его на подъём другой стопы. Кейн замер в почти горизонтальном шпагате, лицом к стене. Мяч лежал на мягком своде стопы, чуть покачиваясь, будто приклеенный. — Арабеск… — выдохнул кто-то. — Арабеск, — подтвердил Кейн, не сбивая дыхания. — Только без музыки и без балетной пачки. Простите, дамы. Несколько человек хихикнули. Грант не шевелился. Смотрел на эту картинку — статичную, почти нереальную, как застывший кадр из старого фильма. Кто-то из санитаров нервно хохотнул. Потом Кейн плавно, позвонок за позвонком, выгнулся в мостик — живот к потолку, поясница трещит, мяч перекатился на грудь. Его совершенно не стесняла хлопковая ткань больничной одежды. Сделал колесо, но не быстрое, цирковое, а замедленное, будто снимал себя на плёнку с нехваткой кадров: рука, рука, нога, нога, перекат через спину. — Вы смотрите, доктор? Кейн замер в «ласточке» на одной ноге. Вторая — строго горизонтально, носок заострён. Мяч на вытянутой вперёд ладони не колыхался. В зале хлопали. Даже Джекс, кажется, забыл, что хотел послать его нахуй. Он смотрел. И не мог отвести глаз. Кейн улыбнулся — той самой искренней улыбкой, которую Грант видел всего пару раз. И спрыгнул со стола. — Спасибо за внимание, — сказал он. — Я здесь до вечера. Раздались редкие смешки. Кейн поклонился, подмигнул Королеру и, ловко крутанув мяч в ладонях, направился к выходу из гостиной. — В другой раз, кролик, — бросил он мяч в сторону одного из санитаров и пошёл по коридору. — Доктор, до вечера. Приготовьте кофе покрепче. Голос эхом отразился от стен. Грант проводил его взглядом, потом перевёл глаза на блокнот — и понял, что не сделал ни одной записи об этом зрелище. Помни тихо сказала: — Он сегодня в ударе. — Я заметил, — кивнул Королер и сделал пометку. «Пациент К.: гипомания, вербальная агрессия, провокации. Назначения: контроль, наблюдение. Джексу — дополнительная беседа». А спустя ровно мгновение добавил: «Демонстрирует высокий уровень самоконтроля и физической выносливости. Поведение — демонстративное, неагрессивное. Рекомендуется: поощрение. И наблюдение. Особенно — наблюдение».