Per aspera ad astra

Конец сентября 1987 года. Милан. Журнал «ITALIAN VOGUE» задумал нечто грандиозное — совместную фотосессию двух главных скандалистов десятилетия. Ильи Розанова, русского доминантного альфы, бывшего гонщика Формулы-1, чемпиона мира, а теперь гоночного инженера с телом античного бога и тростью, которая стала секс-символом. И Шейна Холландера, американского доминантного омеги, звезды волейбола, «starboy», иконы стиля, лица кружева и серебра. Тема: «Белый и чёрный». Два цвета. Два характера. Два мира, которые встретились на одной плёнке. Студия находилась в центре Милана, в бывшем театре. Зеркала во всю стену, лепнина на потолке, пол из чёрного мрамора. Хельмут Ньютон, доминантная бетта с запахом гелия, кожи и греха, разбил пространство на две зоны. Одна — белая, залитая холодным светом, с белыми занавесями и белой мебелью. Вторая — чёрная, с красным светом, горячая, душная, с цепями, свисающими с потолка, и зеркалами в чёрных рамах. За час до прибытия звёзд ассистенты расставляли свет, проверяли плёнку. Хельмут сидел в углу, курил, смотрел на пустую студию. Его ассистент, молодая активная бетта с запахом страха и кофе, нервно перебирала кассеты. — They will kill each other, — сказала она. (Они поубивают друг друга.) — Or fuck, — ответил Хельмут. — Either way, it will be art. (Или переспят. В любом случае это будет искусство.) Журналисты у входа в студию дежурили с раннего утра. Трое, с камерами на плечах и блокнотами в руках. Они знали: Розанов и Холландер в одном здании — это сенсация. Даже если они просто пройдут мимо друг друга. Чёрный «Мерседес» подъехал первым. Илья вышел, опираясь на трость, затянулся на прощание и кинул окурок в урну. Чёрный костюм, белая рубашка, расстёгнута на три пуговицы, золотой крест на груди. Кудрявые светлые волосы уложены назад гелем, но одна прядь упала на лоб. Лёгкая небритость. Красные полосы на скулах — следы от шлема, которые уже не пройдут никогда. Он пах озоном, горами, морозом. Сдержанно, но достаточно. — Ilya, a few words! — крикнул журналист. (Илья, пару слов!) Илья прошёл мимо, не оборачиваясь. Белый «Линкольн» подкатил через пятнадцать минут. Шейн вылез, поправил жакет. Белый костюм от Valentino — идеально сидящий, с подплечниками, делающими его плечи шире. Под пиджаком — ничего, только кружево, прикрывающее грудь. На шее — жемчужное колье, крупные бусины, в ушах — серьги-кольца с бриллиантами. Волосы, чёрные, отросшие до середины шеи, уложены в лёгкие волны. Глаза подведены чёрным. На губах — лёгкий блеск. Он пах кисло-сладкой клюквой, табаком-ванилью, канифолью. — Shane, is it true you're dating Rozanoff? — крикнул другой журналист. (Шейн, правда, что ты встречаешься с Розановым?) — I'm dating my career, — ответил Шейн, не останавливаясь. — It's a long-term healthy relationship. (Я встречаюсь со своей карьерой. Это долгосрочные здоровые отношения.) — And him? (А он?) — He's just a colleague. (Он просто коллега.) Шейн скрылся за дверью. Внутри, за зеркалами, Хельмут объяснял концепцию. Илья и Шейн стояли в десяти шагах друг от друга и не смотрели в сторону противника. Их агенты — Маркус и Питер, PR-менеджер Williams, — переговаривались в углу, делая вид, что всё под контролем. — No scandals, — шептал Питер. — No touching. No fighting. Just business. (Никаких скандалов. Никаких прикосновений. Никаких драк. Только бизнес.) — Tell that to them, — ответил Маркус, кивая на Илью и Шейна. (Скажи это им.) — You're late, — сказал Илья, не глядя. (Ты опоздал.) — I'm worth waiting for, — ответил Шейн, садясь в кресло рядом с зеркалом. (Меня стоит ждать.) — You're worth a headache. (Ты стоишь головной боли.) — You're worth a lawsuit. (Ты стоишь судебного иска.) — Boys, — прервал их Хельмут. — Save it for the camera. You're here to work. Not to flirt. (Мальчики, приберегите это для камеры. Вы здесь работать, а не флиртовать.) Хельмут поставил Шейна в белую зону. Белый свет, белые занавеси, белые простыни. Шейн лежал на спине, раскинув руки, закрыв глаза. Он был прекрасен — ангел, упавший с неба и заснувший на облаке. Кружево на груди вздымалось и опускалось в такт дыханию. Жемчужное колье скользнуло набок, открывая ключицу. Хельмут щёлкал затвором, бормотал что-то на немецком. Илья стоял в стороне, курил, смотрел. Он специально отошёл подальше, чтобы не мешать. Но взгляд его скользнул по изгибу руки Шейна, по его шее, по тому, как свет ложится на его скулы. — Now look at me, — сказал Хельмут. (А теперь посмотри на меня.) Шейн открыл глаза. Посмотрел прямо в объектив. Взгляд был холодным, пустым, но в глубине — что-то живое. — Good. Now think of something that hurts. (Хорошо. Теперь подумай о чём-то, что причиняет боль.) Шейн подумал об Илье. О том, как тот упал на пол в больнице и не закричал. О том, как его отец ударил его по лицу. О том, как он не плакал. Взгляд стал глубже — больнее, человечнее. — Yes, — сказал Хельмут. — Stay there. (Да. Не двигайся.) Потом Хельмут поставил Илью в чёрную зону. Красный свет, цепи, зеркала. Илья снял пиджак — медленно, расстегнул пуговицы, оголив грудь, живот, золотой крест. Рубашка упала на пол. Он взял трость в руку, опёрся на неё, чуть наклонившись вперёд. Трость перестала быть медицинским приспособлением — стала продолжением его опасности. — Now look at me like you want to kill me, — сказал Хельмут. (А теперь посмотри на меня так, будто хочешь убить.) Илья посмотрел. Зелёные глаза потемнели, стали почти чёрными. — Good. Now like you want him. (Хорошо. Теперь, как будто ты хочешь его.) Илья не ответил. Его взгляд скользнул по Шейну. Не на него — по нему. Шейн почувствовал этот взгляд кожей. Его запах — озон — стал плотнее, токсичнее. Шейн сжал губы в тонкую линию. Внутри него боролись «ненавижу тебя» и «подойди же ближе». Хельмут щёлкнул затвором. — Yes. That's the shot. (Да. Есть кадр.) — Now together, — сказал Хельмут. — White and black. You two in the middle. (Теперь вместе. Белый и чёрный. Вы двое в центре.) Он поставил их в центре студии. Шейн — в белом, свет падает на него с одной стороны, холодный, чистый. Илья — в чёрном, залитый красным, хаотичный, горячий. Расстояние между ними — метр. Хельмут снимал. Они не смотрели друг на друга. Ждали. — Closer, — сказал Хельмут. (Ближе.) Никто не двинулся. — I said closer. I'm not asking. (Я сказал ближе. Я не прошу.) — You don't have to do what he says, — сказал Илья Шейну тихо, почти шёпотом. (Ты не обязан делать то, что он говорит.) — Neither do you, — ответил Шейн. (И ты нет.) — I have to. I'm paid for this. (Я должен. Мне за это платят.) — Same. (И мне.) — Then move. (Тогда двигайся.) — You move. (Ты двигайся.) Хельмут вздохнул. Подошёл к ним, взял за плечи и сдвинул так, что их разделяли сантиметры. — Now look at each other. And don't move until I say. (А теперь смотрите друг на друга. И не двигайтесь, пока я не скажу.) Они смотрели. Впервые за всё время — прямо, открыто, без колкостей, без защиты. Илья видел чёрные глаза Шейна, его веснушки, его клыки, полуприкрытые губами. Шейн видел зелёные глаза Ильи, его шрамы, его кудри, упавшие на лоб. Никто не улыбался. Никто не говорил ни слова. Илья чувствовал, как дрожат его пальцы, сжимающие трость. Он хотел протянуть руку. Коснуться щеки Шейна. Провести пальцами по его веснушкам. Уткнуться носом в его шею и вдохнуть запах клюквы. И не отпускать часов шесть, не меньше. Но он не мог. Было слишком много причин «почему нет». И ни одной — «почему да». Шейн чувствовал жар. Не от ламп — от Ильи. От его близости. От того, что он стоял так близко, что Шейн видел родинки на его груди. От того, что его запах — озон — лез в ноздри и мешал думать. — I hate you, — прошептал Шейн одними губами. Без звука. Илья прочитал по губам. (Ненавижу тебя.) — I know, — ответил он. Тоже без звука. (Я знаю.) — Now fight, — сказал Хельмут, опуская камеру. — I want tension. Anger. Desire. I want people to look at this photo and not know if you're going to kill each other or tear each other's clothes off. (А теперь боритесь. Я хочу напряжения. Злости. Желания. Я хочу, чтобы люди смотрели на это фото и не знали, собираетесь вы убить друг друга или сорвать друг с друга одежду.) — People always do that and don't ask us, — брови Шейна вздёрнулись вверх, а на его лице появилось выражение, будто Хельмут сказал самую очевидную вещь в мире. (Люди и так это делают всегда и нас не спрашивают.) — So do I. I don't ask. (Я делаю то же самое. Я не спрашиваю.) Шейн отступил на шаг. Усмехнулся — той самой усмешкой, от которой альфы теряли дар речи. — You want a fight, old man? (Ты хочешь драки, старик?) — You can't fight me, little boy, — ответил Илья. (Ты не можешь драться со мной, мальчишка.) — I can. I just didn't want to embarrass you in front of the cameras. (Могу. Я просто не хотел позорить тебя перед камерами.) — You embarrass yourself every time you open your mouth. (Ты позоришь себя каждый раз, когда открываешь рот.) — Your accent embarrasses you every time you open yours. (Твой акцент позорит тебя каждый раз, когда ты открываешь свой.) Илья шагнул вперёд. Шейн не отступил. Их разделяли сантиметры. Запах озона и канифоли смешался, стал почти токсичным. Ассистент Хельмута, активная омега с запахом яблок и корицы, побледнела и отошла к стене. Ещё одна ассистентка, активная бетта, подалась вперёд, не в силах отвести взгляд. — Hold him, — сказал Хельмут. — I want you to hold him. (Удержи его. Я хочу, чтобы ты его удерживал.) Илья положил руку на затылок Шейна. Пальцы запутались в чёрных волосах. Шейн замер. Его пульс участился. Он чувствовал тепло ладони Ильи на своей шее. Илья чувствовал, как дрожат его пальцы. Не от страха — от напряжения. Он слишком давно не касался кого-то по-настоящему. — Now you, — сказал Хельмут Шейну. — Touch him. (Теперь ты. Коснись его.) Шейн поднял руку. Коснулся ключицы Ильи — через расстёгнутую рубашку, по родинкам, по золотой цепочке. Его пальцы были холодными. Илья вздрогнул. Чуть заметно, но вздрогнул. Его пальцы — те, что лежали на затылке Шейна, — сжались сильнее. Не больно. Предупреждающе. — Look at each other, — сказал Хельмут. (Смотрите друг на друга.) Они смотрели. В тишине. Только звук затвора — щёлк-щёлк-щёлк. Илья видел отражение красного света в чёрных глазах Шейна. Шейн видел, как бьётся жилка на шее Ильи. — Now I want you to fall, — сказал Хельмут Илье. — Lose the cane. Fall to your knees. And look at him like he's the only thing keeping you alive. (А теперь я хочу, чтобы ты упал. Брось трость. Встань на колени. И посмотри на него так, будто он — единственное, что держит тебя в живых.) Илья замер. Он не падал ни перед кем. Никогда. — I don't... (Я не...) — It's not submission, — перебил Хельмут. — It's survival. There's a difference. (Это не подчинение. Это выживание. Есть разница.) Илья смотрел на Шейна. Шейн смотрел на Илью. В глазах Шейна не было вызова. И не было жалости. Было что-то другое — разрешение. Или ожидание. Илья отбросил трость. Она упала на мраморный пол с громким стуком. Эхо разнеслось по пустой студии. Илья опустился на колени. Медленно, тяжело, превозмогая боль в правой ноге, которая не прошла и не пройдёт никогда. Штифты в костях напомнили о себе. Он стиснул зубы, но не закричал. Он смотрел на Шейна снизу вверх. В его глазах не было покорности. Было что-то другое — признание. «Ты — единственный, кто видел меня слабым. Ты — единственный, кто не пожалел. Ты — единственный, ради кого я стою на коленях». Шейн чувствовал это. Его сердце билось где-то в горле. Он протянул руку. Коснулся щеки Ильи — родинки, лёгкой небритости, тепла. Илья закрыл глаза на секунду — и открыл. Руки Ильи легли чуть ниже талии Шейна и аккуратно потянули на себя. Не сильно, не грубо, без всего, к чему Шейн привык. Шейн сделал маленький шаг вперёд. Илья чувствовал под пальцами косточки его тазобедренного сустава, выпирающие из-под кожи. Хельмут щёлкал, щёлкал, щёлкал. Но они уже не замечали ни звуков, ни вспышки. Илья медленно, почти благоговейно коснулся лбом низа живота Шейна, к тому месту, где.. Шейн замер на секунду. Его рука непроизвольно опустилась на голову Ильи, пальцы перебирали светлые кудри. В этом действии Ильи было что-то такое, от чего Шейн почувствовал странное давление в груди. — That's it. That's the cover. (Вот это. Это обложка.) — One more, — сказал Хельмут. — For me. Not for the magazine. (Ещё один. Для меня. Не для журнала.) Он отошёл к стене, оставив камеру на штативе. — I want you to almost. Almost touch. Almost kiss. Almost anything. But not. (Я хочу, чтобы вы почти. Почти коснулись. Почти поцеловались. Почти что угодно. Но не до конца.) Илья поднялся. Подобрал трость. Шейн отступил на шаг. Они стояли друг напротив друга. Их руки висели вдоль тел. Илья медленно протянул руку — и остановился в сантиметре от щеки Шейна. Шейн почувствовал тепло его ладони, но не кожей — воздухом. Он тоже протянул руку — и замер, не дотронувшись до груди Ильи. Взгляды встретились. Никто не дышал. Ассистенты замерли. Хельмут нажал на спуск. Щёлк. Тишина. — Good, — сказал он. — That's all. We're done. (Хорошо. Это всё. Мы закончили.) Студия ожила. Ассистенты забегали, убирая оборудование. Кто-то открыл окна — впустить свежий воздух, выветрить запах озона и канифоли, который стал почти невыносимым. Илья закурил. Шейн надел пиджак, поправил колье. — Not bad for a cripple, — сказал Шейн. (Неплохо для калеки.) — Not bad for a brat, — ответил Илья. (Неплохо для стервы.) — I'm not a brat. I'm a professional. (Я не стерва. Я профессионал.) — Same thing. (Одно и то же.) — No. (Нет.) — Yes. (Да.) — You're impossible, — сказал Шейн. (Ты невозможен.) — You're still here. (Ты всё ещё здесь.) Шейн закатил глаза и не ответил. — Your leg? — спросил Шейн. (Твоя нога?) — Hurts. (Болит.) — Why did you do it? Fall on your knees? (Зачем ты это сделал? Встал на колени?) — Because he asked. (Потому что он попросил.) — You don't do what people ask. (Ты не делаешь того, о чём тебя просят.) Шейн смотрел на Илью. На его трость, на его кудри, упавшие на лоб, на его зелёные глаза. Он хотел сказать что-то правильное. Что-то тёплое. Что-то, что нельзя будет забрать обратно. Вместо этого он сказал: — Don't miss me too much, old man. (Не скучай по мне слишком сильно, старик.) — I won't. I have a bad memory. It's the accident. (Не буду. У меня плохая память. Это из-за аварии.) — Then forget my number. (Тогда забудь мой номер.) — I already did. That's why I keep calling. (Я уже забыл. Поэтому продолжаю звонить.) Шейн закатил глаза. Но его губы дёрнулись. Они вышли на улицу. Вечерний Милан, тёплый, пахнущий дымом и пиццей. Улицы блестели после недавнего дождя. Вдалеке виднелись купола собора, подсвеченные заходящим солнцем. Илья закурил. Шейн сел в машину — белую, длинную, ждавшую его у тротуара. — Rozanov. (Розанов.) — What? (Что?) — The photo. The one with your hand on my face. Don't use it for anything stupid. (Фотография. Та, где твоя рука у меня на лице. Не используй её для чего-нибудь глупого.) — I don't do stupid. I'm engineer. (Я не занимаюсь глупостями. Я инженер.) — You're an idiot. Same thing. (Ты идиот. Одно и то же.) Шейн захлопнул дверь. Машина отъехала. Илья стоял, курил, смотрел ей вслед, пока огни не скрылись за поворотом. Потом достал пейджер. Написал: «:-*». Поцелуй. Отправил. Через минуту пришёл ответ: «:-P». Илья не улыбнулся. Но внутри, где-то глубоко, что-то оттаяло. Он докурил, кинул окурок в урну, опёрся на трость и пошёл в сторону отеля. В машине Шейн смотрел в окно на проплывающие огни Милана. Пейджер в кармане брюк был тёплым. Он не доставал его. Не перечитывал. Но знал, что сообщение там. И этого было достаточно. На через месяц утром Маркус зашёл в номер с кофе и свежими газетами. — You're on every front page, babe. (Ты на каждой первой полосе, детка.) — I know. (Я знаю.) — They're calling you 'the fallen angel'. (Они называют тебя «падшим ангелом».) — Better than 'the brat'. (Лучше, чем «стерва».) — And him? They're calling him 'the demon who knelt'. (А его? Они называют его «демоном, который встал на колени».) Шейн взял газету. Посмотрел на фотографию — ту, где Илья на коленях смотрит на него снизу вверх. Взял вторую газету — кадр, где их пальцы почти касаются, а взгляды встречаются. — He's not a demon, — сказал Шейн. (Он не демон.) — What is he, then? (Кто же он тогда?) — I don't know, — ответил Шейн. — But neither am I an angel. (Не знаю. Но и я не ангел.) Он отложил газеты. Закурил. Включил телевизор. Там показывали вчерашний матч — его лучший момент, подача, после которой соперники не могли дышать. Шейн смотрел на себя со стороны и не узнавал. Он был красивым. Он был сильным. Он был тем, кого хотели миллионы. Но единственный человек, чей взгляд заставлял его сердце биться быстрее, находился за тысячи километров. Шейн достал пейджер. Написал: «Ugly». Отправил. Через минуту ответ: «You too». Он усмехнулся и выключил свет.