Per aspera ad astra

Ленинград, 1970 год. Ноябрь. Город на Неве встречал зиму с промозглой настойчивостью — серое небо низко нависало над шпилем Петропавловского собора, мокрый снег падал на гранитные набережные, а ветер с залива выл в подворотнях, разнося запахи мокрой листвы, угля и чужой жизни. Илья Розанов, семи лет, стоял у окна своей квартиры на Васильевском острове и смотрел на улицу. Ленинград был городом контрастов — величественные колоннады Адмиралтейства, золотые шпили, гранитные сфинксы на набережной — и тут же облупившиеся парадные, подворотни с разбитыми фонарями, запах дешёвых щей и кошачьей мочи. Илья любил этот город. Любил, как любят неизбежное — потому что выбора не было. Квартира на Василеостровской линии была старой, с высокими потолками, тяжёлыми портьерами и мебелью, которая помнила ещё блокаду. Георгий Розанов, доминантный альфа, чей запах — мокрый гранит и порох — въелся в стены так же глубоко, как табачный дым в обои, не терпел лишних вещей. Всё было строго, функционально, почти аскетично. Кабинет Георгия — с дубовым столом, чертежами на стенах и портретом Гагарина — был сердцем квартиры. Остальные комнаты — просто пространство, где можно было спать, есть и подчиняться. Илья родился 13 ноября 1963 года. Скорпион. В семь лет его запах ещё не проявился — вторичный пол раскрывается только в подростковом возрасте, — но Георгий уже знал: сын будет особенным. Он чувствовал это — не носом, а чутьём, той древней альфа-интуицией, которая не ошибалась. «Этот мальчик создан для великого», — говорили соседи, глядя на светловолосого, зеленоглазого Илью, который смотрел на мир с серьёзностью, не свойственной его возрасту. Мать, Марина, была обычной омегой с запахом ландышей и старых книг — тихая, с тёмными волосами и итальянским акцентом, который она так и не потеряла за годы в России. Она сбежала из дома в восемнадцать лет — влюбилась в загадочного русского альфу, который приехал в Италию по «делам». Тогда ей казалось, что за его холодностью скрывается глубина, а за молчанием — страсть. Она ошиблась. Георгий был холоден, потому что не умел иначе. Он был жесток, потому что считал жестокость единственным способом воспитать мужчину. Марина говорила с детьми на русском, но с лёгким, певучим акцентом, который делал её речь похожей на музыку. — Илья, закрывай окно, сквозняк, — говорила она, и в её голосе слышалось что-то тёплое, почти южное. — Non è ancora inverno, — мог бы ответить Илья по-итальянски, если бы знал язык. Но он не знал. (Еще не зима.) Марина пыталась учить сыновей итальянскому. Усаживала их за кухонный стол, раскладывала карточки с картинками, произносила слова медленно и терпеливо. — Mamma. Papà. Fratello. Sorella. (Мама. Папа. Брат. Сестра) Алексей, младший, родившийся 5 мая 1965 года, схватывал всё на лету. Его глаза загорались, он повторял слова с жадностью, спрашивал, как будет «солнце», как будет «дождь», как будет «победить». Илья сидел рядом, сжимал карандаш в кулаке и ненавидел себя за то, что не может запомнить даже «buongiorno» (Доброе утро.). Языки не давались ему. Цифры, формулы, чертежи — да. Слова — нет. — Мам, может, хватит? — хмурился Илья. — Я лучше физику поучу. — Физика, физика, — вздыхала Марина. — Когда ты девочку встретишь, ты ей формулой объяснять будешь, как она тебе нравится? — А что, нельзя? — совершенно искренне удивлялся Илья. Алексей хихикал. Марина качала головой. — В отца, — говорила она. И в этом слове было столько горечи, что Илья не знал, куда смотреть. У братьев были одинаковые глаза — зелёные, как у матери, — но взгляд у каждого был свой. В глазах Алексея — мягкость, почти девичья нежность, которую он прятал за серьёзностью. В глазах Ильи — русская тоска. Та самая, которую поэты называют «мировой», а историки — «наследием». В его взгляде было всё: татаро-монгольское иго, опричнина, блокада, ГУЛАГ. Тяжесть земли, которая не отпускает. Алексей смотрел на мир и видел возможности. Илья смотрел и видел долг. Алексей был активным альфой — это определили позже, когда запах проявился: сосна и мёд, мягче, чем у Ильи, но всё же альфа. С детства он был тихим, застенчивым, но не робким. Он боялся отца — все боялись, — но он не подлизывался, не пытался угодить. Он просто смотрел на брата. Илья был для него всем: защитником, учителем, примером. Лёша не говорил этого вслух — не принято, — но Илья знал. Чувствовал на спине взгляд, когда выходил из комнаты. Слышал, как младший замирает, когда Илья что-то объясняет. Илья никогда не пользовался этим. Он был старшим братом. Он защищал. Георгий относился к сыновьям по-разному. Не явно — он не был из тех, кто показывает чувства, — но Лёше спускалось то, за что Илья получал наказание. Алексей принёс двойку по физике? — «Разберись». Илья принёс четвёрку вместо пятёрки? — «Недостаточно хорошо». Алексей разбил отцовскую любимую кружку? — молчание. Илья забыл выключить свет в гараже? — «Становись на гречку. Час». Гречка была отдельным испытанием. Георгий насыпал её на пол в углу комнаты — мелкую, твёрдую, колючую — и заставлял Илью стоять на коленях. Час. Без движения. Если Илья шевелился, время начиналось заново. Колени болели так, что к концу наказания Илья не чувствовал ног. Он быстро выучил одно: на гречке лучше не двигаться. И не плакать. Потому что слёзы — это слабость, а слабость Георгий ненавидел. Илья не злился на отца. Он верил, что каждое наказание заслуженно. Что если отец говорит «недостаточно», значит, действительно недостаточно. Что если отец требует быть лучшим, значит, он, Илья, обязан стать лучшим. Не потому, что Георгий был жестоким тираном — нет, Илья не видел в нём тирана. Он видел в нём закон. А закон не обсуждают. Ему подчиняются. Алексей смотрел на это с неодобрением. Однажды, когда Илья хромал после очередного часа на гречке, Лёша сказал: — Он не имеет права так с тобой. — Имеет, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Он отец. — Он неправ. — Тогда он бы не был отцом. Алексей замолчал. Он не понимал, как можно так безоговорочно верить в каждое слово этого человека. Но спорить не стал. Уважал старшего. Георгий был знаком с Йохеном Риндтом — доминантным альфой, австрийским гонщиком, который в конце шестидесятых был одним из самых быстрых в мире. Они встретились на каких-то международных соревнованиях, разговорились, подружились. Йохен приезжал в Ленинград, Георгий ездил в Австрию. Они пили водку, говорили о двигателях, о шинах, о трассах, о смерти, которая ждёт за каждым поворотом. — Гонки — это не спорт, — сказал как-то Йохен, сидя на кухне у Розановых. — Это искусство умирать последним. Илья, которому тогда было шесть, сидел в коридоре и слушал. Он не понимал слов, но запомнил интонацию — спокойную, почти весёлую. Человек, который говорит о смерти с такой лёгкостью, либо безумен, либо бессмертен. Йохен не был бессмертен. В 1970 году Риндт разбился в Монце. Георгий стоял у окна, курил и смотрел на дождь. Илья вошёл в комнату, чтобы спросить что-то об уроках. Отец повернулся к нему — и Илья увидел в его глазах нечто, чего раньше не замечал. Решимость. Или одержимость. — Ты станешь пилотом Формулы-1, — сказал Георгий. — Не для меня. Для него. Илья не понял, о ком речь. Но кивнул. Он всегда кивал. С этого дня жизнь превратилась в расписание. Утром — школа. Днём — тренировки. Вечером — бег, упражнения на реакцию, изучение устройства двигателя. Георгий не повышал голоса. Он просто требовал. Илья должен был быть лучшим. Не потому, что отец верил в него — а потому, что у Ильи не было права на ошибку. — Ты понял? — спрашивал Георгий после каждой тренировки. — Да, — отвечал Илья. — Что ты понял? — Что я должен быть лучшим. — Не просто лучшим. Единственным. Илья запоминал. Впитывал. Тренировался до кровавых мозолей на ладонях, до дрожи в коленях, до того, что тело переставало слушаться, но разум продолжал работать. Он верил, что отец прав. Что только так — через боль, через преодоление, через невозможное — можно стать тем, кем ты должен стать. Ленинградские подворотни стали его второй школой. Там не было правил. Там выживал сильнейший. Илья дрался часто — потому что в его природе было заложено драться. Эволюция, инстинкты, нераскрытая альфа-природа — всё это требовало выхода. Он дрался грязно, как учили улицы: бил в пах, в горло, по почкам, использовал подручные предметы — камни, палки, осколки бутылок. Он научился прятать боль. Треснувшие рёбра, вывихнутые пальцы, рассечённые брови — всё это он скрывал под маской сарказма и шуток, когда возвращался домой. Отец не должен был знать. Потому что если узнает — накажет. Не за драку. За упущенное время. Однажды его загнали в угол. Трое, старше, крупнее. Обычные альфы, чьи запахи уже начали проявляться — дым, пот, дешёвый одеколон. Илья дрался долго, пропустил несколько ударов, но выстоял. Пришёл домой с разбитой губой и синяком под глазом. Георгий посмотрел на него, усмехнулся — впервые, кажется, за долгое время — и сказал: — Могёшь держать удар. Это хорошо. Илья выдохнул. Но потом отец добавил: — А теперь на гречку. За упущенное время. Илья не спорил. Встал на колени. Час. Колени болели, губа кровоточила, но внутри было что-то новое — чувство, что он не просто подчиняется. Он учится. Всё, что он делает, — это учёба. Даже боль. Когда родилась Саша — 18 декабря 1975 года, — Илья уже был подростком. Двенадцать лет, почти тринадцать. Его запах ещё не проявился — это случится через год, — но он уже чувствовал себя взрослым. Саша была активной омегой, светленькой, с большими серыми глазами и запахом, который потом раскроется как детская присыпка и лесная земляника. Илья помнил, как нёс её на руках — лёгкую, почти невесомую. Как она смеялась, когда он подбрасывал её вверх. Как хватала его за нос маленькими пальцами. — Саша, не трогай, — говорил он строго, но улыбался. Марина смотрела на них и улыбалась. Но в её улыбке уже была грусть. Она знала, что не останется. В 1978 году Марина ушла. Забрала Сашу и уехала в Италию, к отцу. Георгий не пытался её остановить. Он стоял у окна, курил и смотрел, как такси увозит жену и дочь в аэропорт. Илья стоял в дверях и смотрел на отца. Внутри поднималось что-то тяжёлое, но он подавил это. Не время. Не место. — Ты не поедешь с ней? — спросил Алексей, подходя к брату. — Нет. — Почему? — Потому что я должен стать пилотом Формулы-1. Алексей посмотрел на него долгим взглядом — в его зелёных глазах, таких же, как у брата, была русская тоска, но помягче, светлее. — Ты когда-нибудь делал что-то не потому, что он сказал? Илья промолчал. Марина писала письма. Короткие, тёплые, с итальянскими словами, которых Илья не понимал. Она спрашивала о здоровье, об учёбе, о том, скучает ли он по ней. Илья не отвечал. Не потому, что не хотел — потому что не знал, что сказать. «Скучаю» было слишком слабым словом. «Мне тебя не хватает» — слишком личным. Он хранил её письма в коробке из-под обуви, под кроватью. Не перечитывал. Просто знал, что они есть. После ухода Марины дом стал ещё холоднее. Георгий не изменился — он всегда был холодным. Но теперь не стало даже той маленькой теплоты, которую дарило присутствие матери. Илья ушёл в тренировки с головой. Бег по набережной, от моста до моста, пока лёгкие не начинали гореть. Упражнения на реакцию — ловил монеты, которые отец подбрасывал в воздух. Изучал устройство двигателя по чертежам, которые Георгий приносил из гаража. — Когда начнётся твой гон, — сказал однажды Георгий, имея в виду период, когда у альф обостряются инстинкты, — ты должен научиться его контролировать. Нельзя позволить течке управлять тобой. — А если я не смогу? — спросил Илья. — Сможешь. Ты мой сын. Это было самое близкое к похвале, что Илья слышал за долгое время. В 1979 году, когда Илье было пятнадцать, проявился его запах. Сначала — лёгкий, едва уловимый, как электричество перед грозой. Потом — сильнее. Озон, горы, мороз. Георгий вошёл в комнату, вдохнул и замер. — Редкая нота, — сказал он. — Токсичная. Ты должен научиться её контролировать. Если выпустишь на полную — люди могут пострадать. Илья кивнул. Он уже привык кивать. Тренировки стали жёстче. Георгий заставлял Илью бегать по лестницам, таскать мешки с песком, спать по четыре часа в сутки. Иногда он оставлял сына без еды — на день, на два, на три. «В Формуле-1 не будет буфета, — говорил он. — Ты должен привыкнуть к голоду». Илья привык. К голоду, к холоду, к боли. Он привык скрывать всё за маской — спокойной, чуть насмешливой, с лёгкой улыбкой, которая ничего не значила. Алексей смотрел на брата и не узнавал его. Илья стал другим — не сломленным, нет, но закалённым. Как сталь, которую куют и закаляют в ледяной воде. — Как ты это выдерживаешь? — спросил однажды Лёша. — А у меня есть выбор? — ответил Илья, затягиваясь сигаретой. В 1980 году Илья получил возможность уехать. Помогли связи — не Георгия, а родственников Марины. Те самые люди, чью фамилию произносили шёпотом. Слыша эту фамилию, люди почтительно склоняли голову. Илья не знал деталей — и не хотел знать. Ему помогли с документами, с билетом, с первыми контактами в Лондоне. Он не спрашивал, почему. Он просто взял и поехал. Перед отъездом он зашёл к отцу. Георгий сидел в кабинете, пил водку, смотрел на чертежи. — Я уезжаю, — сказал Илья. — Знаю. — Ты скажешь что-нибудь? Георгий поднял глаза. Посмотрел на сына — долго, изучающе. Потом сказал: — Не позорь фамилию. Это было всё. Алексей провожал его в аэропорту. Илья обнял брата — впервые за много лет — и сказал: — Я тебя вытащу. — Я знаю, — ответил Алексей. — Я верю. Лондон, 1980 год. Октябрь. Город встретил Илью дождём — мелким, назойливым, пронизывающим до костей. Квартиру он нашёл в хорошем районе — на севере, недалеко от Риджентс-парка, — но сама квартира была дырой. Маленькая студия на мансардном этаже старого викторианского дома. Окно во двор-колодец, куда никогда не заглядывало солнце. Стены выкрашены в бледно-жёлтый цвет, который в темноте казался серым. Пол скрипел. На кухне — плита, которая требовала три минуты, чтобы нагреть чайник, и холодильник, который шумел как больное животное. Ванная — такая узкая, что Илья, разведя локти, касался обеих стен. Илья влюбился в эту квартиру. Не потому, что она была красивой — она была убогой. А потому, что она была его. Первое место, где не пахло отцом. Здесь он мог курить, не выходя на балкон (балкона не было). Мог не застилать кровать. Мог лежать на полу и смотреть в потолок, слушая дождь. Здесь он был один. И ему это нравилось. На подоконнике он держал пепельницу — стеклянную, толстую, из магазина на углу — и банку из-под растворимого кофе для окурков. На стенах — никаких плакатов, только карта трасс Формулы-1, которую он нарисовал сам, и фотография матери, которую удалось вывезти тайком из ленинградской квартиры. Денег было в обрез. Родственники Марины помогли с первым взносом за квартиру, но на жизнь нужно было зарабатывать самому. Илья устроился разнорабочим на стройку — таскал мешки с цементом, грузил кирпичи, копал траншеи. Потом — разгрузка вагонов на товарной станции. Ночью. За наличные. Без вопросов. Режим был безумным: утром — учёба, днём — тренировки на трассе, вечером — подработка, ночью — учёба. Илья спал по три-четыре часа в сутки, урывками, иногда прямо на стройке, свернувшись калачиком на мешках с цементом. Экономил на всём — на еде, на одежде, на транспорте. Кофе «3 в 1» заливал кипятком, хлеб покупал чёрствый — дешевле. Сигареты — единственное, на чём он не экономил. И книги. Учебники, справочники, технические журналы. — Why do you buy books if you have no money for food? — спросил однажды его одногруппник, активный бетта с запахом ванили и страха. (Зачем покупать книги, если у тебя нет денег на еду?) — Books don't spoil, — ответил Илья, затягиваясь. — I do. (Книги не портятся. Я - да.) Илья поступил в Имперский колледж Лондона на инженерный факультет. Он знал техническую лексику назубок — вызубрил, как таблицу умножения. Но времена, кондишоналы, идиомы... Это было за пределами его понимания. Английский давался ему так же тяжело, как когда-то итальянский. Он говорил с ужасным акцентом, коверкал окончания, путал предлоги. Но у него было то, чего не было у других: отсутствие языкового барьера. На лекциях он мог спорить с преподавателем всю пару — на ломаном английском, вперемешку с русскими матами, — доказывая свою точку зрения по термодинамике или аэродинамике. Преподаватели — умные, саркастичные, привыкшие к тому, что студенты либо молчат, либо несут чушь, — сначала злились, потом закатывали глаза, потом начали уважать. — Your English is terrible, — сказал как-то профессор Моррисон, обычный альфа с запахом табака и типографской краски, после того как Илья полтора часа спорил с ним о коэффициенте лобового сопротивления. (У тебя ужасный английский.) — My math is perfect, — ответил Илья. (Моя математика идеальна.) — That's not the point. (Дело не в этом.) — That's the only point. (Дело только в этом.) Профессор усмехнулся. — You're impossible. (Ты невыносимый.) — I know. (Знаю.) Одногруппники сначала сторонились русского гонщика с акцентом. Но Илья был дерзким, харизматичным, не лез в душу — и его зауважали. В баре после пар он сидел с ними, пил эль, курил и слушал. Иногда вставлял свои комментарии — пошлые, саркастичные, от которых все замирали на секунду, а потом взрывались смехом. — Ilya, how do you say 'fuck off' in Russian? — спросил однажды его друг, обычный альфа с запахом пива и травы. (Илья, как по-русски сказать «отвали»?) — Why? You want me to say it to you? (Зачем тебе? Хочешь, чтобы я сказал это в твой адрес?) — Just curious. (Просто любопытно.) — Пошёл нахер. But you need the right intonation. Otherwise it's just words. (Но здесь нужна правильная интонация. Иначе это лишь слова.) — Show me. (Покажи.) Илья посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, славянским, интенсивным — и сказал: — Пшёл нахер. Друг побледнел. Илья засмеялся. — Just joking. But see? Intonation matters. (Просто шучу. Но посмотрите? Интонация имеет значение.) В 1982 году Илья дебютировал за Williams. Тестовые заезды. Инженеры смотрели на него с недоверием: русский, восемнадцать лет, выступает под британским флагом. Главный инженер, Фрэнк, обычный бетта с запахом ворвани и табака, сказал: — Russians don't drive Formula One. (Русские не участвуют в Формуле-1.) Илья посмотрел на него — тем самым взглядом, в котором была вся русская тоска, все тяготы, вся история народа, который не сдаётся. — Then I'll be the first. Also, Frank, your front wing angle is off by two degrees. Fix it. (Тогда я буду первым. Кроме того, Фрэнк, угол переднего крыла оторван на два градуса. Исправь его.) Фрэнк проверил. Илья оказался прав. Сезон 1983 года стал прорывом. Илья выиграл 7 из 15 гонок. Williams FW08, которую он знал как свои пять пальцев, летела по трассам как пуля. На Гран-при Монако — дождь, лужи, скользкий асфальт. Половина пелотона вылетела. Илья шёл как по сухому — плавно, точно, без ошибок. После гонки главный инженер подошёл, снял очки и сказал: — You were right about the tires. (Ты был прав насчет шин.) Илья затянулся сигаретой. — I know. (Знаю.) Без сарказма. Просто факт. Он стоял на подиуме, сжимал кубок, улыбался в камеры. И думал: «Мама, ты видишь? Ты видишь, кем я стал?» В ответ — только вспышки фотокамер. И запах озона, который никогда не покидал его.