Per aspera ad astra

Техас, 1970 год. Окрестности Остина. Жара стояла такая, что воздух дрожал над землёй, превращая далёкие холмы в марево. Ранчо Холландеров раскинулось на трёхстах акрах — пастбища, дубовые рощи, несколько построек из выбеленного дерева, конюшни и большой дом с верандой, где всегда стояло кресло-качалка Дэвида и где по вечерам пахло жасмином и дымом от мангала. Техас был страной контрастов — открытые пространства, где небо давило синевой, и пыльные дороги, где каждый встречный кивал тебе с пикапа. Здесь не задавали лишних вопросов. Здесь ценили рукопожатие и слово. Шейн Дэвид Холландер родился 8 августа 1967 года. Лев. С самого начала он был не таким, как ожидали. Крупным — почти четыре килограмма, с чёрными, как смоль, волосами и глазами, которые уже в роддоме смотрели на мир с недетской настороженностью. Врачи сказали, что он будет омегой — анализы, УЗИ, гормональный профиль, всё это было определено почти при рождении. Отец, Дэвид, обычный альфа с запахом пива и усталости, который работал менеджером в автосалоне и по вечерам чинил трактор в гараже, выглядел разочарованным. Не злым — разочарованным. Он хотел сына-альфу, который продолжит дело, который будет управляться с ранчо, который не будет нуждаться в защите. Вместо этого он получил омегу. — He'll be fine, — сказала мать, Юна, доминантная бетта с запахом сосны и старой бумаги, по происхождению кореянка и ирландка, женщина с острыми скулами и взглядом, который не терпел возражений. — He's a Hollander. We don't break. (Он будет в порядке. Он Холландер. Мы не ломаемся.) Дэвид не спорил. Он вообще редко спорил с женой. Но Шейн, даже будучи младенцем, чувствовал эту тень разочарования — она висела в воздухе, как запах дыма от дальнего пожара. Юна воспитывала детей в корейской парадигме — долг, честь, семья, совершенство. Если ты не способен делать что-то отлично с первого раза, тебе не стоит вообще этим заниматься. Хвалили только за достижения. И только за отличные. Никакой посредственности. — A-minus? — переспрашивала Юна, глядя на табель Шейна. — Why not A? (Пять с минусом? Почему не пять?) — It's a good grade, — пытался возразить Шейн. (Это хорошая оценка.) — Good is not enough. You're a Hollander. You don't do 'good'. You do 'best'. (Хорошо - это недостаточно. Ты Холландер. Ты не делаешь «хорошо». Ты делаешь «отлично ».) Подарки дарили только за победы. Новый мяч — за выигранный турнир. Книга — за отличный доклад. Новые джинсы — за первые место в школьном чемпионате. Никогда просто так. Шейн привык к этому — привык, что любовь нужно заслужить. И он заслуживал. Потому что вариант «никто» его не устраивал. Техас был не только жарой и просторами. Техас был культурой, где оружие — это продолжение руки, а пикап — продолжение дома. Здесь каждый уважающий себя школьник носил за поясом револьвер или винтовку в чехле за спиной. Альфы — с гордостью, бетты — с чувством долга. Омегам оружие не полагалось. Омегам полагалось быть защищаемыми, а не защитниками. — It's not fair, — сказал Шейн однажды отцу, когда ему было десять. Они стояли у сейфа в гараже — массивного, стального, вмурованного в стену. Дэвид доставал ружьё, чтобы почистить. Шейн смотрел на блестящий металл, на деревянное ложе, на запах оружейного масла, который казался ему самым манящим в мире. (Это нечестно.) — What's not fair? — спросил Дэвид, не поднимая глаз. (Что нечестно?) — Every kid in Texas has a gun. Tommy Briggs got a shotgun for his birthday. He's twelve. (У каждого ребёнка в Техасе есть пистолет. Томми Бриггс получил дробовик на день рождения. Ему двенадцать.) — Tommy Briggs is an alpha. (Томми Бриггс - альфа.) — So? The law says I can. (И что? Согласно закону, я могу.) — The law doesn't have to live with the consequences if something happens. You're an omega, Shane. You're precious. You're vulnerable. (Не закону придётся столкнуться с последствиями, если что-то произойдет. Ты омега, Шейн. Ты драгоценен. Ты уязвим.) — I'm not vulnerable! — Шейн ударил кулаком по верстаку. Боль отдала в костяшки, но он не показал. — I can shoot. I can fight. I can— (Я не уязвим! Я могу стрелять. Я могу драться. Я могу..) — You can't. Not because you're weak. Because if you ever have to, it means I failed to protect you. (Нет, не можешь. Не потому, что ты слабый. А потому, что если тебе придётся, это будет значить, что я не смог тебя защитить.) Шейн замер. Внутри клокотало что-то — не гнев, не обида, а глухое, тяжёлое чувство несправедливости. Он посмотрел на сейф. Внутри лежали винтовки, дробовики, пистолеты. И все они были заперты не потому, что так велил закон — закон разрешал. Они были заперты, чтобы Шейн не мог их взять. — You don't trust me, — сказал Шейн тихо. (Ты не доверяешь мне.) — I don't trust the world, — ответил Дэвид. — There's a difference. (Я не доверяю этому миру. Разница есть.) Он закрыл сейф, повернул ключ. Шейн смотрел на отца и чувствовал, как внутри растёт что-то твёрдое, несгибаемое. Он не станет просить. Он не станет умолять. Если мир считает его слабым, он докажет, что это не так. Без оружия. Без помощи. Сам. Оружие было не единственным запретом. Машина — другой. — You're not driving, — сказал Дэвид, когда Шейну исполнилось тринадцать и он начал просить научить его водить пикап. (Ты не будешь водить.) — Why not? Olivia drives. (Почему нет? Оливия водит.) — Olivia is a beta. (Оливия - бетта.) — So? The law— (И что? Закон..) — I don't care about the law. I care about you. You're an omega. Omegas don't drive. They get driven. (Мне плевать на закон. Я забочусь о тебе. Ты омега. Омеги не водят. Их возят.) Шейн закатил глаза — так сильно, что это было почти оскорбительно. И ничего не сказал. Он просто ушёл в конюшню, оседлал лошадь — гнедую кобылу по кличке Вспышка, которую сам вырастил из жеребёнка, — и выехал на пыльную дорогу. Ветер трепал его чёрные волосы, копыта стучали по сухой земле, и Шейн чувствовал себя свободным. Ему не нужна была машина. У него была лошадь. Он ездил по городку — мимо школы, мимо церкви, мимо дома Томми Бриггса, где тот как раз полировал свой новенький дробовик. Томми посмотрел на Шейна, на лошадь, на его чёрные развевающиеся волосы и усмехнулся. — No car, Hollander? (Нет машины, Холландер?) — No need, — ответил Шейн, натягивая поводья. — My horse doesn't need gas. (Нет необходимости. Моей лошади не нужен бензин.) — Your horse is slow. (Твоя лошадь медленная.) — Your face is slow. (Твоё лицо медленное.) Томми засмеялся. Шейн пришпорил лошадь и поскакал прочь, чувствуя, как ветер сдувает злость. Он не стыдился того, что он омега. Он не хотел быть никем другим. Но он хотел, чтобы его воспринимали всерьёз. И если для этого нужно объехать весь Техас верхом — он объедет. Юна была другой. Она не запрещала — она требовала. Требовала совершенства. Шейн должен был быть лучшим в школе, лучшим в спорте, лучшим во всём. Не потому, что она была жестокой — она была кореянкой. В её крови были поколения, которые верили: если ты не первый, ты никто. — You got a B+ in history, — сказала она, глядя на табель. Её голос был спокоен, но в нём чувствовался холод. (Ты получил четыре с плюсом по истории.) — The highest grade in class was B+, — ответил Шейн. (Это лучшая оценка в классе.) — Then the class is mediocre. You're not mediocre. You're my son. (В таком случае, класс - посредственный. Ты не посредственный. Ты мой сын.) Она не повышала голос. Она не наказывала физически. Но её разочарование было тяжелее любого наказания. Шейн чувствовал, как оно давит на плечи, как сжимает грудь, как заставляет учиться ночью, когда все уже спят. Он учил французский — потому что мать сказала, что образованный человек должен знать хотя бы два языка. Он учил итальянский — потому что хотел понимать оперы, которые иногда ставили в Остине. Он учил корейский — потому что мать иногда говорила на нём с бабушкой по телефону, и Шейн хотел знать, о чём они шепчутся. — Why do you push him so hard? — спросил как-то Дэвид Юну, когда Шейн ушёл на тренировку. — He's just a kid. (Почему ты так жестока с ним? Он лишь ребёнок.) — He's an omega, — ответила Юна. — The world will push him harder. If he doesn't learn to stand now, he'll never stand. (Он омега. Мир будет более жестоким с ним. Если он не научится постоять за себя, то никогда не встанет на ноги.) Она оказалась права. Волейбол вошёл в жизнь Шейна, когда ему было пять. Местный клуб в Остине набирал детей, и Шейн записался — не потому, что хотел, а потому, что не мог сидеть на месте. Его энергия требовала выхода. Мяч, сетка, прыжки — это было то, что нужно. — An omega? — переспросил тренер, мужчина-альфа с запахом пота и сигарет, когда мать привела Шейна на первую тренировку. — We don't usually take omegas. (Омега? Обычно мы не берём омег.) — You do now, — сказала Юна. — He'll be the best you've ever seen. (Сейчас берёте. Он будет лучшим среди всех, кого вы когда-либо видели.) Шейн смотрел на тренера снизу вверх — ему было пять, он был маленьким, но уже с тем самым взглядом, который позже назовут «потерянный котёночий взгляд, обещающий смерть». Тренер хотел отказать, но посмотрел в глаза матери — и передумал. Первые годы были тяжёлыми. На Шейна смотрели косо — другие дети, родители, даже судьи на соревнованиях. Омега в волейболе? Это был спорт альф и бетт. Омеги играли только в школьных командах, и то на позициях, где не нужно было прыгать высоко и бить сильно. Шейн прыгал выше всех. Бил сильнее всех. Бегал быстрее всех. — He's unnatural, — шептались родители других детей. (Это неестественно.) — He's talented, — возражал тренер, обычный альфа с запахом мятного табака и азарта, который разглядел в Шейне искру. — Don't punish him for being good. (Он талантлив. Не наказывайте его за то, что он в этом хорош.) Сначала Шейна поставили в команду омег — маленькую, слабую, где дети играли вполсилы, потому что боялись травм, боялись альф, боялись быть «слишком заметными». Шейн отыграл там один сезон — и понял, что это не его уровень. Он пришёл к тренеру и сказал: — I want to play with the alphas. (Я хочу играть с альфами.) — You can't, — ответил тренер. — They're bigger. Stronger. They'll hurt you. (Ты не можешь. Они больше. Сильнее. Они ранят тебя.) — I'm bigger too. For an omega. (Я тоже больше. Для омеги.) — Size isn't everything. (Размер это не всё.) — Then let me try. If I fail, I fail. But let me try. (Тогда дайте мне попробовать. Если я ошибусь - я провалюсь. Но дайте мне попробовать.) Тренер смотрел на него долго. В глазах Шейна горел тот огонь, который не погасить. Он кивнул. В первой же игре с альфами Шейн выбил мяч так, что тот приземлился за линией поля. Альфы смотрели на него с уважением. Бетты — с удивлением. Омеги — с надеждой. С этого дня Шейн играл только с альфами. У него был ритуал. Перед каждой подачей он прокручивал мяч в руке — один раз, два, три — чувствуя текстуру кожи, вес, баланс. Потом обхватывал его двумя ладонями, прижимал к груди и дул на него. Не для того, чтобы закрутить — для того, чтобы успокоиться. Чтобы настроиться. Чтобы мир исчез, остались только он, мяч и сетка. — Why do you do that? — спросил как-то его друг, обычный альфа по имени Коул, с запахом сосны, сидя на скамейке во время тайм-аута. (Зачем ты это делаешь?) — It's my thing, — ответил Шейн, не глядя на него. (Это моя фишка.) — It's weird. (Это странно.) — It works. (Это работает.) Коул не спорил. Потому что подачи Шейна были неберущимися. На матчах Шейна всегда была Оливия. Она сидела на трибунах, закинув ногу на ногу, в ковбойских сапогах и джинсовой куртке, с огромными солнечными очками на светлых волосах. И кричала громче всех. — You're a loser, Hollander! — орала она, когда Шейн промахивался. — My grandmother serves better than you! (Ты неудачник, Холландер! Моя бабушка подаёт лучше, чем ты!) — Our grandmother is dead! — кричал Шейн в ответ. (Наша бабушка мертва!) — She'd still beat you! (Она всё равно тебя обыграла бы!) Но когда Шейн выигрывал — когда мяч приземлялся точно в угол площадки, и судья свистел, и трибуны взрывались аплодисментами, — Оливия вскакивала с места и кричала так, что её было слышно за два квартала. — That's my brother! That's my fucking brother! (Это мой брат! Это мой чёртов брат!) Она была счастливее Шейна, когда он побеждал. И это было странно — сестринская любовь, завёрнутая в насмешки и колкости. Оливия родилась 24 декабря 1963 года. Козерог. Активная бетта. Её запах проявился в тринадцать лет — яблоня и акация, первый уровень — сладкий, почти приторный, второй — терпкий, с горчинкой. Она была красивой — светлые волосы, как у отца, и зелёные глаза, но телосложение как у матери: хрупкая, аккуратная, но высокая и сильная. Характер — взрывной, яркий, хитрый. Она могла очаровать любого — и тут же уничтожить, если тот переступал черту. Отношения у них с Шейном были странными. Она относилась к нему как к надоедливому, прилипчивому младшему братцу — закатывала глаза на его шутки, фыркала, когда он входил в её комнату без стука, могла прогнать его фразой «Get out, gremlin» (Пошёл вон, гремлин). Но когда родители были слишком строги — когда Дэвид подолгу молчал, а Юна требовала невозможного, — Оливия подходила к Шейну, обнимала его, прижимала к себе и молчала. Иногда долго. Иногда так долго, что Шейн начинал задыхаться, но не вырывался. — They don't hate you, — говорила она. — They're just scared. (Они не ненавидят тебя. Они просто боятся.) — Of what? (Чего?) — Of you. Of what you can become. (Тебя. Того, кем ты можешь стать.) Шейн не понимал тогда. Понял позже. Глядя на сестру, Шейн восхищался ею, хоть никогда не показывал этого открыто. Он мог воротить нос от еды, которую она готовила — хотя это было самым вкусным, что он пробовал в жизни, — но когда она крутилась перед зеркалом и спрашивала: — How do I look? (Как я выгляжу?) Шейн отвечал, не моргнув глазом: — You look like a goddess. Now get out of my room. (Ты выглядишь как богиня. А теперь выйди из моей комнаты.) Оливия смеялась, кидала в него подушкой и уходила. Она защищала его. Когда старшие мальчишки в школе приставали к Шейну (он был маленьким, худым, до того как начал расти), Оливия появлялась из ниоткуда — длинные светлые волосы развеваются, зелёные глаза горят — и говорила спокойно, с улыбкой, от которой у альф холодело в животе: — Touch him again, and I'll tell everyone about the time you wet your pants in seventh grade. (Тронешь его ещё раз, и я расскажу всем, как ты обмочил штаны в седьмом классе.) Они отступали. Шейн смотрел на сестру и чувствовал, что он не один. В школе Шейн учился хорошо — оценки были сплошь «отлично». Но на уроках он постоянно спал. Голова падала на парту, чёрные волосы разметались по учебнику, и учителя будили его с мрачными лицами. — Mister Hollander, if you're so tired, perhaps you should sleep at home, — говорила миссис Кларк, обычная бетта с запахом старых книг и кофе, учительница литературы. (Мистер Холландер, если вы так устали, возможно, вам стоит спать дома.) — I would, — отвечал Шейн, не открывая глаз. — But I have practice. And homework. And I read the book. All of it. Twice. So if you don't mind... (Я бы и спал. Но у меня тренировка. И домашка. И я читал книгу. Всю. Дважды. Так что если вы не против...) Он засыпал снова. Миссис Кларк злилась, но не могла наказать — потому что Шейн действительно знал материал лучше всех в классе. Он читал книги за ночь, запоминал стихи с первого раза, анализировал тексты так глубоко, что это пугало. — How do you do it? — спросила однажды его одноклассница, активная омега по имени Хлоя, с запахом клубники и молока, глядя, как Шейн пишет сочинение на пять страниц за двадцать минут, перед этим проспав весь урок. (Как ты это делаешь?) — My mother said I have to be the best or nothing, — ответил Шейн, не поднимая головы. — Nothing is not an option. (Мать говорит, что я должен быть лучшим или никем. Вариант с никем меня не устраивает.) Он знал четыре языка — английский, французский, итальянский, корейский. Любил литературу и историю, ненавидел политику. Мог цитировать Шекспира на английском, Мольера на французском, Данте на итальянском. И корейские народные сказки на языке матери. — You're a freak, — сказал ему как-то Томми Бриггс, когда Шейн поправил его на уроке истории. (Ты урод.) — I'm a genius, — ответил Шейн, закатывая глаза. — There's a difference. (Я гений. Разница есть.) — No, there's not. (Нет, её нет.) — Your ignorance is not my problem. (Твоё невежество не моя проблема.) Томми хотел ударить его, но Шейн посмотрел — тем самым взглядом, потерянным котёночьим, который вдруг становился холодным, как лёд, — и Томми отступил. Шейн прогуливал уроки в угоду тренировкам. Он приходил в спортзал, когда другие дети уходили, оставался до темноты, отрабатывая подачи, пока мяч не начинал казаться продолжением его руки. Учителя злились, но Шейн знал предметы лучше остальных — даже тех, кто сидел на всех уроках. Он учил программу за следующие годы вперёд, потому что мать сказала: «If you're not learning, you're falling behind» (Если ты не учишься - ты отстаёшь.) Он не отставал. Он бежал. В школе Шейна знала вся. От первоклашек до выпускников. Он был тем, кем хотели быть — смелым, острым на язык, неподвластным правилам. Однажды учитель истории, мистер Харрис, обычный альфа с запахом табака и разочарования, вызвал Шейна к доске и спросил дату битвы при Ватерлоо. Шейн назвал не только дату, но и число погибших, имена командиров, и политический контекст. А потом добавил: — Also, Mr. Harris, your fly is open. (Также, Мистер Харрис, ваша ширинка расстёгнута.) Класс взорвался хохотом. Мистер Харрис покраснел, но не мог поставить двойку — ответ был идеальным. Оливия была такой же. За ней парни вились — альфы, бетты, даже омеги осмеливались приносить цветы к её шкафчику. Оливия брала цветы, нюхала, улыбалась и говорила: — Thanks, sweetie. Now run along. (Спасибо, сладкий. А теперь беги.) Она красилась прямо на уроке — подводила глаза, красила губы, поправляла волосы. Учителя делали замечания, Оливия закатывала глаза и отвечала на чистом французском: — Allez vous faire foutre. (Идите вы в жопу. фр.) Учителя не понимали, но чувствовали интонацию. Злились, но не могли доказать. Вместе Шейн и Оливия были теми, кто кошмарил учителей так, что те на стенку лезли. Они сидели в разных классах (Оливия на три года старше), но у них была своя компания — таких же ярких, таких же дерзких, таких же крутых. Попасть в эту компанию мечтали все — от первоклашек до выпускников. Но Шейн и Оливия никого не подпускали слишком близко. Только тех, кто доказал, что достоин. — Why don't you let join in? — спросил как-то Коул. (Почему вы не позволяете присоединиться?) — Because most people are boring, — ответил Шейн. — And I don't have time for boring. (Потому что большинство людей скучные. А у меня нет времени не скучных.) В тринадцать лет у Шейна проявился конституциональный тип. Врачи позвонили родителям — специально приехали на ранчо, потому что такое не обсуждают по телефону. Белый фургон, два врача в костюмах, серьёзные лица. — Your son is a dominant omega, — сказала врач, женщина-бетта с запахом антисептика и усталости. (Ваш сын - доминантный омега.) Юна замерла. Дэвид побледнел. — That's impossible, — сказал он. — Omegas can't be dominant. (Это невозможно. Омеги не могут быть доминантными.) — They can. There are ten in the world. Your son is one of them. (Они могут. Их всего десять в мире. Ваш сын - один из них.) Шейн сидел на диване, слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое — не страх, не гордость, а сила. Его запах проявился в полную силу: кисло-сладкая клюква — первый уровень, табак-ваниль — второй, канифоль — третий. В комнате стало трудно дышать. Врачи открыли окна. Дэвид вышел на веранду, закурил. Юна сжала кулаки. — What does this mean? — спросила она. (Что это значит?) — It means he's stronger than most alphas. Faster. More resilient. He can protect himself. But the world... the world won't know what to do with him. (Это значит, что он сильнее большинства альфа. Быстрее. Более стойкий. Он может защитить себя. Но мир... мир не будет знать, что с ним делать.) Шейн смотрел на свои руки. Они не изменились. Но внутри что-то изменилось. Он чувствовал. Доминантный омега в мире, где царит альфаархат, был практически прокажённым. Или антихристом. Старшее поколение — соседи, учителя, родители одноклассников — смотрели на Шейна с опаской. Отводили взгляды. Шептались за спиной. — Did you hear? The Hollander boy... (Вы слышали? Мальчик Холландеров..) — A dominant omega. Can you imagine? (Доминантный омега. Можете вообразить?) — Unnatural. (Неестественно.) — Dangerous. (Опасно.) Сверстники относились к Шейну лучше. Они видели в нём не аномалию, а лидера. Того, кто всегда знает, как нарушить правила и не попасться. Того, с кем легко и весело. Того, на чьей ферме можно гладить лошадей и кататься на них, пока взрослые не видят. — Shane, can we ride the horses today? — спрашивали дети, собираясь у ворот. (Шейн, можно покататься на лошадях сегодня?) — If you bring apples, — отвечал Шейн. — And if you don't tell my father. (Если принесёте яблоки. И не расскажете моему отцу.) Они приносили яблоки, морковку, куски сахара. Шейн выводил лошадей, и они скакали по полям — компания разношёрстных детей, альф, бетт, омег, которые забывали о различиях, когда ветер свистел в ушах. Однажды, когда Шейну было четырнадцать, к нему подошёл сосед, мистер Грейвз, обычный альфа с запахом сигар и земли, и сказал: — You're not allowed near my property anymore. (Тебе больше нельзя находиться рядом с моей собственностью.) — Why? — спросил Шейн, хотя знал почему. (Почему?) — Because you're... you're not right. (Потому что ты.. ты неправильный.) Шейн посмотрел на него — чёрные глаза, веснушки, потерянный взгляд ангела, который вдруг стал холодным, как сталь. — I'm not the one who's afraid of a fourteen-year-old, Mr. Graves. (Это не я боюсь четырнадцатки, Мистер Грейвс.) Он развернулся и ушёл. Мистер Грейвз смотрел ему вслед и не мог пошевелиться. Что-то в этом мальчике заставляло взрослых мужчин чувствовать себя маленькими. В пятнадцать лет Шейн начал курить. Тайком, за конюшней, где ветер относил дым в сторону полей. Первая сигарета — «Marlboro Red», которую он стащил из пачки отца. Он закашлялся, зажмурился, но докурил до конца. Потом ещё одну. И ещё. — You'll ruin your lungs, — сказала Оливия, выходя из-за угла. Она уже знала. Она всегда знала. (Ты загубишь свои лёгкие.) — You'll ruin your liver with all that cheap wine you drink, — ответил Шейн, не оборачиваясь. (Ты загубишь свою печень всем этим дешёвым вином, которое ты пьёшь.) — Touché. (Туше. фр.) Она села рядом, взяла у него сигарету, затянулась. Выдохнула дым в вечернее небо. — Why do you do it? — спросила она. (Зачем ты это делаешь?) — Because I can. (Потому что могу.) — That's a stupid reason. (Глупая причина.) — It's the only reason I need. (Это единственная причина, которая мне нужна.) Оливия покачала головой, но не стала спорить. Они сидели на земле, смотрели на закат — оранжевый, красный, фиолетовый — и курили молча. В пятнадцать лет Шейн участвовал в показательных соревнованиях. За ним приехал скаут из Федерации волейбола США — женщина-бетта с запахом кожи и азарта, с короткой стрижкой и острыми глазами. Она смотрела, как Шейн подаёт — как он прокручивает мяч в руке, обхватывает его двумя ладонями, дует на него, как разбегается, прыгает, бьёт. Мяч летел со скоростью 110 км/ч. Соперники не успевали. — He's good, — сказала скаут тренеру. (Он хорош.) — He's the best I've ever seen, — ответил тренер. — And he's only fifteen. (Он лучший из тех, кого вы когда-либо видели. А ему всего пятнадцать.) — What's his secondary? (Какой его вторичный пол?) — Dominant omega. (Доминантный омега.) Скаут замерла. Потом улыбнулась. — That's not a weakness. That's an advantage. (Это не слабость. Это преимущество.) Федерация волейбола США сделала Шейну предложение. Они объяснили: доминантные омеги гораздо сильнее, их инстинкты острее. Они могут чувствовать состояние своей команды — кто на пределе, кто полон сил, кто готов к рывку. Они могут чувствовать команду соперника — на инстинктивном уровне, предугадывать действия. — You're not just a player, — сказал скаут. — You're a weapon. (Ты не просто игрок. Ты оружие.) Шейн смотрел на контракт и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Это был шанс. Не просто уехать — вырваться. Родители были против. — You're too young, — сказал Дэвид. (Ты слишком юн.) — It's too dangerous, — сказала Юна. — Omegas don't play at this level. The pressure, the travel, the alphas. They'll eat you alive. (Это слишком опасно. Омеги не играет на таком уровне. Давление, перелёты, альфы. Они съедят тебя заживо.) — Then I'll make them choke, — ответил Шейн. (Тогда я заставлю их задохнуться.) Он уже знал, что не отступит. Суд на эмансипацию был долгим. Грязным. Адвокат, мисс Вашингтон, активная бетта с запахом озона и победы, собирала документы, искала свидетелей, доказывала, что родители не дают Шейну развиваться. Федерация волейбола предоставила письмо: «We are ready to take Shane Hollander. He is a once-in-a-generation talent» (Мы готовы взять Шейна Холландера. Он талант, который появляется раз в поколение). Ссоры с родителями были ужасными. Дэвид кричал — впервые в жизни. Юна молчала — что было страшнее крика. Шейн не сдавался. Оливия при родителях качала головой, вздыхала, говорила: — You're being dramatic. (Ты драматичен.) Но наедине, когда дверь в комнату Шейна закрывалась, она обнимала его и шептала: — Tu fais bien. C'est la bonne décision. (Ты всё делаешь правильно. Это правильное решение.) — Tu crois? — спрашивал Шейн. (Ты думаешь?) — Je le sais. (Я знаю это.) Финальное заседание было назначено на 8 августа 1983 года. День рождения Шейна. Шестнадцать лет. — Are you sure you want to spend your birthday this way? — спросила мисс Вашингтон, поправляя галстук перед зеркалом. (Ты уверен, что хочешь провести день рождения так?) — If you win, — ответил Шейн, — it'll be the best birthday present I've ever gotten. (Если вы выиграете - это будет лучшим подарком на день рождения, который я когда-либо получал.) В зале суда было душно. Окна выходили на залитую солнцем улицу, но свет казался серым. Шейн сидел за столом адвоката, прямой, как струна, в чёрном костюме (взял у Оливии, тот сидел идеально), белой рубашке и серебряной цепочке на шее. Волосы уложены, но одна прядь упала на лоб. Веснушки на скулах горели под неоном. Он не пах страхом — только клюквой, табаком-ванилью, канифолью. Мисс Вашингтон говорила плавно, уверенно: — Your Honor, Shane Hollander is not a child who wants to run away from home. He is a professional athlete who has been invited to represent the United States of America at the highest level of international competition. His parents are not opposing his career out of malice. They are opposing it out of fear. But fear cannot be allowed to stand in the way of talent, dedication, and the national interest. (Ваша честь, Шейн Холландер не тот ребенок, который хочет сбежать из дома. Он профессиональный спортсмен, которому было предложено представлять Соединенные Штаты Америки на самом высоком международном уровне. Его родители не против его карьеры из злого умысла. Они выступают против этого из страха. Но нельзя допустить, чтобы страх встал на пути таланта, преданности делу и национальных интересов.) Она сделала паузу. Посмотрела на судью. На родителей Шейна — Юну, сидевшую с каменным лицом, и Дэвида, сжавшего кулаки так, что костяшки побелели. На самого Шейна, который не отводил взгляда. — The US national team wants him. Not in two years. Not when he turns eighteen. Now. The world of sports does not wait for fear. It does not wait for parents who cannot let go. (Его хочет сборная США. Не через два года. Не тогда, когда ему исполнится восемнадцать. Сейчас. Мир спорта не ждет страха. Это не ждет родителей, которые не могут отпустить.) Судья кивнул. Повернулся к родителям. — Mr. and Mrs. Hollander. Your son is sixteen years old. In two years, he will be a legal adult. The question before this court is whether he is mature enough to make his own decisions now. (Мистер и миссис Холландер. Вашему сыну шестнадцать лет. Через два года он станет взрослым. Вопрос, стоящий перед этим судом, заключается в том, достаточно ли он зрел, чтобы принимать свои собственные решения сейчас.) Юна встала. Высокая, худая, с запахом сосны и старой бумаги. — He is my son. I only want what's best for him. Volleyball is brutal. And he's an omega. The world is not kind to omegas who want to be stars. (Он мой сын. Я хочу только того, что лучше для него. Волейбол жесток. И он омега. Мир не добр к омегам, которые хотят быть звездами.) Шейн не выдержал. Он встал, не дожидаясь разрешения адвоката, и сказал — громко, чётко, с рыком в голосе, который заставил секретаршу суда, обычную омегу с запахом ландышей, вздрогнуть: — The world is not kind to omegas who stay quiet either. I'd rather be hated for what I am than loved for what I pretend to be. (Мир также не добр к омегам, которые молчат. Я лучше буду ненавидеть за то, что я есть, чем любить за то, кем я притворяюсь.) Тишина. Судья снял очки. Протёр их. Надел обратно. — That's a very mature statement for a sixteen-year-old. (Это очень зрелое заявление для шестнадцатилетнего подростка.) Шейн посмотрел ему прямо в глаза. Не моргнул. — I've had to be mature since I was twelve, Your Honor. That's when I realized no one was going to fight for me. So I learned to fight for myself. (Мне пришлось стать зрелым с двенадцати лет, Ваша честь. Тогда я понял, что никто не будет бороться за меня. Поэтому я научился бороться за себя.) Судья задумался. На минуту. На две. Потом сказал: — I am granting Shane Hollander legal emancipation. He will have full rights to sign contracts, manage his finances, and make his own medical and educational decisions. His parents will retain no legal authority over him as of today. (Я предоставляю Шейну Холландеру юридическую эмансипацию. Он будет иметь полное право подписывать контракты, управлять своими финансами и принимать собственные медицинские и образовательные решения. Его родители не сохранят никаких юридических полномочий над ним с сегодняшнего дня.) Он стукнул молотком. Шейн выдохнул. Впервые за долгие месяцы — полной грудью. Он не улыбнулся. Не заплакал. Он просто встал, взял папку с документами, повернулся к родителям и сказал тихо, чтобы слышали только они: — I'll send you postcards. (Я буду присылать вам открытки.) И вышел из зала суда, не оглядываясь. На улице его ждала Оливия — в ковбойских сапогах и джинсовой куртке, с сигаретой в зубах. Она посмотрела на брата, на его бледное лицо, на папку в руках, и сказала: — Alors? (Хорошо?) — Je suis libre, — ответил Шейн. (Я свободен.) Оливия улыбнулась. Редко — по-настоящему. Обняла его. — Bon anniversaire, petit frère. (С днём рождения, младший братец.) Шейн обнял её в ответ. И впервые за долгое время позволил себе просто быть — не сильным, не лучшим, не борцом. Просто младшим братом, которого обнимает сестра. Вдалеке, над техасскими холмами, поднималось солнце. Новый день. Новая жизнь.