Per aspera ad astra

Сузука, Япония, ноябрь 1987 года. Гран-при Японии — предпоследняя гонка сезона, где во многом решалась судьба Кубка конструкторов. Ferrari боролись с McLaren, и каждое очко было на вес золота. Воздух пах озоном, жжёной резиной и дождём, который обещали синоптики к вечеру. Небо было серым, тяжёлым, как бетонная плита. Это была не просто гонка. Это было шоу. Восьмидесятые — время, когда спорт и гламур сплелись в тугой узел, когда спонсоры платили миллионы за то, чтобы их логотипы мелькнули на секунду в объективе телекамеры, когда звёзд приглашали в боксы, чтобы поднять интерес публики. И не только Шейна. В боксах McLaren в этот утро фотографировалась с пилотами Наоми Кэмпбелл. Высокая, чёрная, с улыбкой, которая заставляла мужчин забывать свои имена. Она позировала в белом комбинезоне команды, слишком большом для неё, но от этого ещё более желанном. В боксах Lotus — молодой актёр из Америки, которого Шейн не узнал, но все вокруг него суетились, как будто он был вторым пришествием. В боксах Williams пригласили какую-то поп-звезду из Европы, блондинку с платиновыми волосами и запахом дешёвых духов, которая улыбалась в камеру и ничего не смыслила в машинах. В боксах Ferrari — Шейн. Итальянцы любили ярких, скандальных, красивых. Шейн был их эстетикой: страсть, скорость, опасность, кружево и кожа. Они не боялись скандалов — они их создавали. Поэтому когда Маркусу позвонил глава PR-отдела Ferrari и спросил, не хочет ли Шейн посетить гонку в качестве почётного гостя, Маркус ответил: «Он подумает». А потом сказал Шейну: «Ты едешь». Их драма с Розановым была идеальным отвлекающим манёвром. Итальянцы могли бы сами подложить попкорн и смотреть, как Шейн и Илья бросают друг на друга взгляды через весь паддок. Это отвлекало бы прессу от их проблем с двигателем, который на последних тестах грелся как чёртова печка. Им нужно было выиграть время. Шейн был идеальным локомотивом.

***

За три дня до отъезда Шейн сидел в своей квартире на Голливуд-бульваре, разбирал сумку и слушал, как за окном шумит вечерний Лос-Анджелес. На стене висели плакаты: Карч Кирай в прыжке, Дэвид Боуи, Kiss. В углу — оранжевое кресло-мешок, в котором он проводил бессонные ночи, куря и глядя в потолок. На полу — стопки журналов, книги, кассеты. Телефон зазвонил. Шейн посмотрел на него — DynaTAC 8000X, чёрный кирпич с антенной, который стоил почти четыре тысячи долларов. Он знал, кто звонит. Не потому, что определил номер — потому что знал. — Ma? — сказал он, поднимая трубку. (Мама?) — You're going to Japan, — голос Юны был сухим, как всегда. — I saw it on the news. (Ты уезжаешь в Японию. Я видела в новостях.) — Yes. (Да.) — Alone? (Один?) — With Marcus. He's my agent. Not exactly alone. (С Маркусом. Он мой агент. Не совсем один.) — You didn't answer my question. (Ты не ответил на мой вопрос.) — Because you're asking the wrong ones. (Потому что ты задаёшь не те вопросы.) Юна замолчала. Шейн слышал её дыхание — размеренное, спокойное. Она всегда была спокойной. Даже когда злилась, её голос не повышался. Это было страшнее крика. — Will he be there? — спросила Юна. (Он будет там?) — Who? (Кто?) — You know who. (Ты знаешь кто.) — I don't know. Maybe. (Я не знаю. Может быть.) — You should be careful. (Ты должен быть осторожен.) — I'm always careful. (Я всегда осторожен.) — You always say 'always', but it's not true. (Ты всегда говоришь «всегда», но это не так.) Шейн сжал трубку. — Are you trying to pressure me? (Ты пытаешься на меня давить?) — I'm trying... (Я пытаюсь...) — Don't. I know what you want to say. I know you're worried. But it's my life. And I'm an adult. (Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я знаю, что ты переживаешь. Но это моя жизнь. И я уже взрослый.) Юна молчала. Потом выдохнула — не вздох, не облегчение, а просто выдох, как будто что-то отпустила. — I'm just worried about you. (Я просто боюсь за тебя.) — I know, mum. I love you. (Я знаю, мам. Люблю тебя.) — Call me when you land. (Позвони, когда приземлишься.) — I will. (Позвоню.) Он повесил трубку. Смотрел на телефон несколько секунд, потом убрал в сумку.

***

Сузука, утро гонки. Отель Шейна находился в часе езды от трассы. Он проснулся в пять, не от будильника — от предвкушения. Не спалось. Он лежал в кровати, смотрел в потолок. Вспоминал Илью. Как тот стоял на коленях в студии. Как его пальцы дрожали. Как он смотрел на Шейна снизу вверх — не покорно, не просяще, а будто говорил: «Ты — единственный, кто видел меня слабым. Ты — единственный, кто не пожалел». Шейн злился на себя за эти мысли. За то, что не мог выкинуть их из головы. За то, что не хотел. Он встал, пошёл в душ. Включил холодную воду — стоял под ледяными струями, пока кожа не покрылась мурашками. Это помогало. Немного. Приводило в чувство. Возвращало в реальность. Маркус зашёл к нему в номер с двумя стаканами кофе и планшетом, на котором был расписан весь день. Шейн сидел на кровати в одних трусах и кружевной майке, волосы спутаны, веснушки на лице выделялись на бледной коже. Он выглядел младше своих двадцати одного. — You're up early, — сказал Маркус, ставя кофе на столик. (Ты рано встал.) — Couldn't sleep. (Не мог уснуть.) — Nervous? (Нервничаешь?) — No. (Нет.) — You're lying. (Ты врёшь.) — That's what my mother said. (Моя мама то же самое сказала.) Маркус сел в кресло напротив, отхлебнул кофе. — Ferrari invited you. It's great PR. Williams aren't offended. And Rozanov... (Ferrari пригласили тебя. Это отличный пиар. Williams не в обиде. А Розанов...) — What about him? (Что с ним?) — He's your personal business. Just don't make it public. (Это твоё личное дело. Просто не делай это публичным.) — There's no personal business. (Нет никакого личного дела.) — Then why are your hands shaking? (Тогда почему у тебя трясутся руки?) Шейн посмотрел на свои пальцы, сжимающие кружку с кофе. Они дрожали. Он поставил кружку на стол, сжал руки в кулак. С самого утра у него было предчувствие, что что-то произойдёт. Шейн не был уверен, с чем это было связано, но ничего хорошего обычно не предвещало. — It's the caffeine. (Это кофеин.) — Sure it is. (Конечно.) Маркус не стал спорить. Шейн оделся в то, что выбрал накануне. Большую красную футболку с японскими иероглифами и логотипом Ferrari — «Scuderia Ferrari», чёрная лошадь на красном фоне. Футболка была на размер больше, чем нужно, и сползала с плеча, открывая ключицу и кружевную майку под ней. Брюки — широкие, чёрные, почти как клёш, из мягкой ткани, которая шелестела при каждом шаге. На шее — несколько тонких серебряных цепочек, на пальцах — кольца. Волосы уложил в лёгкие волны, но одна прядь упала на лицо. Никакого макияжа — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами. Перед выходом он подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. На свои глаза — чёрные, уставшие. На веснушки, которые тональный крем не мог скрыть полностью. На клыки, которые блеснули, когда он усмехнулся своему отражению. Он поправил цепочки, надел кольца, провёл рукой по волосам. Ритуал, который помогал ему спрятаться за маской. Он вышел из номера. Маркус ждал в коридоре. — You look like you're going to a funeral, — сказал Маркус. (Ты выглядишь так, будто собрался на похороны.) — I'm going to a race. It's near that. (Я еду на гонку. Это очень близко.)

***

Паддок в разгар дня встречал Шейна шумом, запахами бензина и адреналина, криками механиков и рёвом двигателей, которые разогревались в боксах. Трасса Сузука была одной из самых сложных в календаре — быстрые повороты, перепады высоты, знаменитая эска, где машины проходили связку почти на пределе. Вокруг сновали люди в комбинезонах, с планшетами, с наушниками. Кто-то пил кофе, кто-то курил, кто-то смотрел на часы. Журналисты брали интервью у пилотов, фотографы щёлкали затворами, операторы с громоздкими камерами на плечах ловили каждый момент. Шейн шёл по паддоку, и его узнавали. Люди оборачивались, шептались, показывали пальцами. Волейболист в паддоке Формулы-1 был редкостью. Доминантный омега в паддоке, где правили альфы и бетты, — тем более. В боксах Ferrari его встретили Герхард Бергер и Микеле Альборето. Бергер — активный альфа, весёлый, безбашенный, с запахом виски и выхлопных газов, с вечной сигаретой в зубах и улыбкой, которая не сходила с лица. Альборето — обычный альфа, спокойный, умный, с запахом итальянского кофе и табака, в очках, которые он снимал только когда садился за руль. — Hollander! — Бергер протянул руку, сжал ладонь Шейна так, что затрещали костяшки. — We've heard about you. The omega who hits harder than alphas. (Холландер! Мы слышали о тебе. Омега, который бьёт сильнее альф.) — I don't hit alphas. I hit balls. There's a difference. (Я не бью альф. Я бью по мячам. Есть разница.) — Same thing. You hit hard. (Одно и то же. Ты бьёшь сильно.) Альборето улыбнулся, подал руку мягче. Они стояли у мониторов, пили эспрессо из маленьких чашек, которые им принесли механики. Бергер рассказывал о гонке, о шинах, о погоде. Альборето кивал, иногда вставлял замечания. — Rozanov will be in the Williams garage today, — сказал Бергер, глядя на Шейна с усмешкой. (Розанов сегодня будет в боксах Williams.) — I know. (Я знаю.) — You two... how you say... frenemies? (Вы двое... как сказать... враги-друзья?) — We're not friends. (Мы не друзья.) — Then enemies? (Тогда враги?) — We're not enemies either. (Мы тоже не враги.) — Then what? (Тогда кто?) — Complicated. (Сложно.) — Italian word. 'Complicato'. We understand. (Итальянское слово. «Сложно». Мы понимаем.) Бергер засмеялся. — You know, Rozanov was almost a Ferrari driver. In '84. Before he signed with Williams. (Знаешь, Розанов почти стал пилотом Ferrari. В 84-м. До того, как подписал контракт с Williams.) Шейн поднял бровь. — I didn't know that. (Я не знал.) — He said no. Said he didn't like red. (Он отказался. Сказал, что не любит красный.) Бергер смотрел на Шейна с усмешкой. Шейн не ответил.

***

Позже, когда Шейн бродил по паддоку, он слышал разговоры. Не те, что были предназначены для его ушей, а те, что текли между людьми, которые не замечали его присутствия. Шейн с детства научился быть невидимкой, если не хотел быть замеченным. У кофейного автомата стояла группа инженеров — трое, в синих комбинезонах, с чашками в руках. — Did you see Rozanov? He's been in the garage since six. (Ты видел Розанова? Он в боксах с шести.) — Of course he has. He's got something to prove. (Конечно. Ему есть что доказывать.) — What? That he's not a cripple? (Что он не калека?) — That he's not a failure. (Что он не неудачник.) — He got the job because Williams feel guilty. Not because he's good. (Он получил эту работу, потому что Williams чувствуют себя виноватыми. Не потому, что он хорош.) — He has a degree. (У него есть диплом.) — A degree doesn't mean he can work. (Диплом не значит, что он умеет работать.) Смех. Шейн сжал кулаки. Дальше, у выхода из технического здания, женщина-журналистка брала интервью у какого-то спонсора. Толстый, в дорогом костюме, с запахом сигар и самодовольства. — Rozanov is a publicity stunt. He's not a real engineer. (Розанов — это пиар-ход. Он не настоящий инженер.) — But he was a champion. (Но он был чемпионом.) — Was. Past tense. And he's too young to be really good engineer. (Был. В прошедшем времени. Да и он слишком молод, чтобы быть по-настоящему хорошим инженером.) Шейн прошёл мимо, не оборачиваясь. Его рука сжала стакан с водой так, что пластик затрещал. Он не посмотрел на них. Не мог. Илья увидел Шейна из окна боксов Williams. Красная футболка на фоне серого неба. Чёрные волосы, развевающиеся на ветру. Шейн стоял у ограждения, смотрел на трассу и не знал, что за ним наблюдают. Их взгляды встретились — на секунду, не больше. Илья первый отвернулся. — Focus, — сказал Найджел Мэнселл, пилот Williams, подходя к Илье. — You're not here to stare. (Сосредоточься. Ты здесь не для того, чтобы глазеть.) — I'm not staring. (Я не смотрю.) — Your eyes were on the red shirt. (Твои глаза были на красной футболке.) — My eyes are on the track. The shirt is in the way. (Мои глаза на трассе. Футболка мешает.) Мэнселл усмехнулся. Он был старше Ильи на десять лет, но уважал его. Илья был инженером, который не боялся принимать решения. Рисковать. — Don't let distractions get in the way of the race, — сказал вдруг оказавшийся рядом Пике. — Williams almost wins the cup. And I almost win the title. (Не позволяй отвлекающим факторам влиять на гонку. Williams почти выиграли кубок. А я почти выиграл титул.) — I won't. (Не буду.) Илья отошёл от окна. Но его взгляд снова и снова возвращался к красному пятну, которое маячило среди серых комбинезонов и чёрных зонтов механиков. Шейн чувствовал этот взгляд, даже когда не видел лица. Он не оборачивался. Они увидели друг друга снова, когда Шейн шёл в туалет. Илья стоял у стены, пил кофе, смотрел в планшет. Шейн прошёл мимо, не останавливаясь. Но их плечи почти коснулись. Запах озона — слабый, едва уловимый — ударил в ноздри. Шейн задержал дыхание, но не обернулся. Перед гонкой они встретились во второй раз — у выхода из технического здания. Илья выходил, Шейн заходил. Они остановились в шаге друг от друга. Илья был в синей футболке Williams, с планшетом в руке и тростью, прислонённой к стене рядом. Шейн чувствовал запах озона. Илья чувствовал запах клюквы. — You didn't come to the garage, — сказал Илья. (Ты не зашёл в боксы.) — I wasn't invited. (Меня не приглашали.) — You don't need an invitation. (Тебе не нужно приглашение.) — I don't want to disturb your work. (Я не хочу мешать твоей работе.) — You're not disturbing. (Ты не мешаешь.) — I know. (Я знаю.) Илья усмехнулся. — You look like a tomato. (Ты выглядишь как помидор.) — It's Ferrari red. (Это красный Ferrari.) — It's don't make you less tomato. (Это не делает тебя меньше помидором.) — You look like a blueberry. (Ты выглядишь как черника.) — It's Williams blue. (Это синий Williams.) — Same thing. (Одно и то же.) Они замолчали. Шейн хотел сказать что-то важное. Что-то, что нельзя будет забрать обратно. «I'm sorry. I didn't mean to take you away from the track. I didn't mean to hurt you. I didn't mean to—» (Мне жаль. Я не хотел забирать тебя с трассы. Я не хотел причинить тебе боль. Я не хотел—) Он не сказал. Потому что слова были бесполезны. Потому что Илья не принял бы их. Потому что жалость была хуже ненависти. — Good luck, — сказал Шейн. (Удачи.) — Luck is for amateurs, — ответил Илья. (Удача для любителей.) — Then be good. (Тогда будь хорош.) — I'm always good. (Я всегда хорош.) Шейн развернулся и ушёл, не оглядываясь.

***

В паддоке Шейн столкнулся с Аланом Простом. Французский гонщик, чемпион мира, тот самый, из-за которого Илья разбился. Алан стоял у своего моторхоума, пил кофе, смотрел на часы. Когда он увидел Шейна, его лицо на секунду окаменело. Потом оттаяло. — Hollander, — сказал Алан. — I didn't know you were here. (Холландер. Я не знал, что ты здесь.) — I'm here. (Я здесь.) — With Ferrari? (С Ferrari?) — Yes. (Да.) — They have good taste. (У них хороший вкус.) — Sometimes. (Иногда.) Они стояли в неловком молчании. Шейн вспомнил больницу. Алана, пьяного, плачущего на плече Ильи. Алан видел Шейна в больнице Ильи. И вероятно, знал больше, чем они сами. Они не говорили об этом. Но знали. Оба знали. Алан посмотрел на Шейна долгим взглядом. В его глазах была такая же усталость, как у Ильи. Такое же знание того, что нельзя исправить. Алан смотрел на Шейна, и в его глазах было узнавание. Не «ты тот самый омега», а «ты тот, кто был в больнице. Ты видел меня пьяным и плачущим». — I don't drive the same anymore, — сказал Алан. — I'm afraid. Every corner. I think of him. (Я больше не вожу как раньше. Мне страшно. Каждый поворот. Я думаю о нём.) — Then why do you still drive? (Тогда зачем ты продолжаешь?) — Because if I stop, the fear wins. And I can't let it win. (Потому что если я остановлюсь, страх победит. А я не могу позволить ему победить.) Они молчали. Шейн чувствовал, что это — не его война. Но он понимал. Каждый день на площадке, каждый прыжок, каждая подача — это борьба со страхом, который не проходит. — Take care of him, — сказал Алан. (Позаботься о нём.) — He doesn't need anyone to take care of him. (Ему никто не нужен.) — Everyone needs someone. (Каждому нужен кто-то.) Алан ушёл. Шейн остался стоять, сжимая в руке стакан с водой.

***

Сама гонка была захватывающей. Рёв моторов, запах бензина, крики комментаторов. Шейн стоял в боксах Ferrari, смотрел на экран, где мелькали машины, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Слева от него Бергер жестикулировал, кричал что-то по-итальянски. Справа Альборето спокойно смотрел на монитор, поправлял очки. Шейн не понимал итальянского. Но он понимал напряжение. Илья был в боксах Williams. Он стоял у мониторов, в наушниках, с планшетом в руке. Его голос — спокойный, с русским акцентом, иногда путающий времена, — звучал в ушах у Найджела Мэнселла. — Brake later at turn 9. You're losing time on exit. (Тормози позже в девятом повороте. Ты теряешь время на выходе.) — It's wet, — ответил Нельсон. (Там мокро.) — It's wet for everyone. (Всем мокро.) — You're not the one driving. (Не тебе сидеть за рулём.) — I'm the one who's watching. (Зато я смотрю.) Пике выругался, но на следующем круге пошёл на риск и выиграл полсекунды. Шейн не мог оторвать глаз от экрана, где мелькала синяя машина Williams. Он смотрел, как Илья отдаёт команды, как пилоты слушаются его, как машины летят по мокрой трассе, рискуя всем. Илья рисковал. Не своей жизнью — чужой. И это было страшно и красиво одновременно. — He's good, — сказал кто-то из механиков, подходя к Шейну. — Rozanov. He's a good engineer. (Он хорош. Розанов. Он хороший инженер.) — I know. (Я знаю.) — He would be a good driver. If he... (Он был бы хорошим гонщиком. Если бы он...) — Don't. (Не надо.) Мужчина не закончил. В четвёртый раз за день Шейн увидел Илью в отражении стекла. Илья стоял в наушниках, с планшетом, абсолютно сосредоточенный. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но руки — сжимающие планшет, — дрожали. Шейн не мог отвести взгляд. Бергер заметил, но ничего не сказал. Гонка была адской. Дождь начался на пятнадцатом круге, когда машины уже не могли держать трассу. Бергер сошёл на двадцать третьем — его занесло на выходе из эски. Альборето финишировал четвёртым, что было победой для Ferrari с их проблемным двигателем. Williams пришёл третьим — Пике привёз машину к финишу, хотя его тормоза дымились. Илья не улыбался. Он просто выключил планшет, снял наушники и вышел из боксов. Шейн видел, как он шёл по пит-лейн, опираясь на трость, не глядя по сторонам. Люди расступались перед ним. Не из уважения. Из страха. Или из того, что они не знали, как к нему относиться. Шейн хотел догнать его. Сказать что-то. «Good job»? Слишком формально. «I'm proud of you»? Слишком лично. Он остался на месте.

***

После гонки, всех интервью и фотографий, когда Шейн выходил из боксов Ferrari, к нему подбежали фанаты. Трое подростков — два парня и девушка, активные беты судя по запаху, с рюкзаками за плечами и плакатами в руках. На одном из плакатов была написана его фамилия — «Hollander» — и нарисовано сердечко. Девушка — с короткой стрижкой, в футболке с надписью «Starboy» — протянула ему маркер. — Sh-Shane! Can you sign my poster? (Ш-Шейн! Можно автограф на плакате?) Шейн улыбнулся. Не той улыбкой, что для камер, а настоящей — усталой, почти детской. — Sure. What's your name? (Конечно. Как тебя зовут?) — Yuki. (Юки.) — Yuki. That's beautiful. (Юки. Это красиво.) Он расписался на плакате, вернул маркер. Второй парень — чуть постарше, с волосами, собранными в хвост, — спросил: — Do you know Rozanov? (Ты знаешь Розанова?) Шейн замер. — We've met. (Мы встречались.) — Is it true you don't like each other? (Правда, что вы не любите друг друга?) — We don't... (Мы не...) Он хотел сказать «мы не враги», но остановился. Потому что не хотел врать детям. И не хотел говорить правду. — It's complicated, — сказал он. — We're... colleagues. (Это сложно. Мы... коллеги.) — Like in the same team? (Как в одной команде?) — No. Not in the same team. Just... in the same world. (Нет. Не в одной команде. Просто... в одном мире.) Третий подросток, молчаливый, с большими глазами, спросил: — Does your arm still hurt? From the match? When you dislocated your shoulder? (Твоя рука всё ещё болит? После того матча? Когда ты вывихнул плечо?) — It's not my arm. It's my shoulder. And it's fine. (Не рука. Плечо. И всё в порядке.) — You're so strong, — сказал парень. (Ты такой сильный.) — That's what my family says. (Моя семья то же самое говорит.) Девушка — Юки — коснулась его руки. — You're a hero, — сказала она. (Ты герой.) — I'm not a hero. I just play volleyball. (Я не герой. Я просто играю в волейбол.) — You're a hero to us. (Ты герой для нас.) Шейн посмотрел на них — на их искренние глаза, на их улыбки, на их веру в то, что он был кем-то большим, чем просто спортсмен. Он вдруг почувствовал, что это, возможно, единственное, что имеет значение. Не обложки, не контракты, не слава. А этот момент — когда дети смотрят на тебя и видят надежду. — Thank you, — сказал он. — Thank you for being here. (Спасибо. Спасибо, что вы здесь.) Они попрощались. Шейн смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

***

После гонки Маркус предупредил Шейна. — I'm taking a taxi to the hotel. You? (Я беру такси до отеля. Ты?) — I'll walk. (Пойду пешком.) — It's ten blocks. (Десять кварталов.) — I need to think. (Мне нужно подумать.) — About what? (О чём?) — About life. (О жизни.) — You're too young to think about life. (Ты слишком молод, чтобы думать о жизни.) — I'm too old not to. (Слишком стар, чтобы не думать.) Маркус не стал спорить. Он сел в такси, махнул рукой на прощание. Шейн остался один. Начался дождь. Сначала мелкий, почти незаметный, потом — сильнее, тяжелее. Капли стучали по асфальту, по крышам машин, по листьям деревьев, которые росли вдоль улицы. Шейн не ускорил шаг. Он шёл, опустив голову, не прячась. Волосы прилипли к лицу, вода стекала по шее за воротник футболки. Ему было всё равно. Он думал об Илье. О том, как тот стоял у мониторов — прямой, несгибаемый, с тростью в руке. О том, как его голос — спокойный, с лёгким акцентом — звучал в ушах пилота. О том, как он ни разу не ошибся. Ни разу не засомневался. Илья был тем, кем хотел быть Шейн: уверенным в себе, в своих силах, в своей цели. И при этом — сломанным. Илья не показывал этого. Но Шейн знал. Он видел, как Илья морщится, когда никто не смотрит. Как его пальцы сжимают трость. Как он переступает с ноги на ногу, когда боль становится невыносимой. Он шёл мимо освещённых окон, мимо баров, где смеялись люди, мимо ресторанов, где пахло жареной рыбой и рисом. Японская речь звучала вокруг, быстрая, гортанная, непонятная. Шейн не понимал слов, но чувствовал интонации — радость, усталость, надежду. В какой-то момент он остановился на мосту. Внизу текла река, чёрная, блестящая, отражающая огни города. Вода казалась маслянистой, тяжёлой. Шейн смотрел на своё отражение — мокрое, размытое, чужое. Думал о том, что если бы не авария, Илья сейчас был бы на трассе, а не в боксах. Что Шейн косвенно виноват в этом. И что он никогда не сможет это исправить. Он вспомнил, как Илья упал на колени в студии. Как смотрел на него снизу вверх. Как его пальцы дрожали. Шейн закрыл глаза, прогоняя воспоминание. Оно не уходило. — Why do I care? — спросил он себя. (Почему мне не всё равно?) Ответа не было. Он спустился с моста, пошёл дальше. Автомат с напитками стоял на углу — ржавый, с иероглифами, которых Шейн не понимал. Он достал монету, купил воду. Открыл, сделал глоток. Вода была тёплой, но ему было всё равно. Огляделся. Улица была пустой. Старые японские дома с черепичными крышами, рекламные вывески на иероглифах, запах мокрого бетона. Где-то вдалеке светились огни города, но здесь, в этом районе, было тихо и темно. Шейн прислонился к стене, закурил. Выдохнул дым в мокрый воздух. Из переулка донёсся звук голосов. Японский, итальянский, русский. Шейн не понял слов, но понял интонации — жёсткие, угрожающие. Он заглянул за угол и замер. Илья стоял в глубине переулка. Трость в руке, лицо спокойное, почти скучающее. Напротив него — трое мужчин. Короткие стрижки, кожаные куртки, руки в карманах. Они говорили с ним на русском. Из того, что Шейн успел выучить за полтора года изучения русского, он понял лишь общий смысл. Искали его брата, Алексея. Конкуренты по нелегальному перегону машин из Японии в СССР. Они хотели прижать Илью, чтобы заставить Алексея отступить. — Твой брат думает, что он здесь главный, — сказал один из них. — Но мы не согласны. — Это не мои дела, — ответил Илья спокойно. — Я гонками занимаюсь. Не вашими разборками. — Ты — его брат. Значит, твои. Илья не ответил. Один из мужчин шагнул вперёд и выбил у него из руки трость. Она упала на мокрый асфальт с глухим стуком. Илья не пошевелился. Только посмотрел на трость, потом на мужчину. — Калека, — сказал тот. — Встань без палки, поговорим. Илья стоял ровно, перенеся вес на левую ногу. Правая дрожала, но он не показывал боли. — Я и так стою, — сказал Илья. — Ты не в том положении, чтобы разговаривать на равных. — Я всегда в том положении, которое выбираю сам. Шейн смотрел на это из-за угла и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на бандитов. На себя. За то, что они озвучили его мысли. «Калека». «Не в том положении». Шейн тоже так думал. Иногда. Не вслух. Но думал. Он зашёл в переулок. — Leave him alone, — сказал Шейн. Голос его был низким, с рыком, который он не контролировал. (Оставьте его.) Мужчины обернулись. Илья посмотрел на Шейна — и его лицо стало твёрдым, почти злым. — Leave, — сказал Илья по-русски, потом перешёл на английский. — You shouldn't be here. (Уходи. Тебя здесь быть не должно.) — Now I'm here. (Теперь я здесь.) — Go away, Shane. (Уйди, Шейн.) — No. (Нет.) Один из мужчин усмехнулся. — Это твой омега? — спросил он. — Не трогайте его, — быстро сказал Илья. — Он не имеет к этому никакого отношения. Илья тут же понял свою ошибку. Нельзя. Нельзя было показывать эту слабость. — Слишком быстро отвечаешь, — сказал второй. — Значит, дорог. Илья понял. Шейн тоже понял. Он всё испортил. Своим появлением, своей злостью, своей неспособностью пройти мимо. Теперь его тоже втянут. — Run, — сказал Илья по-русски. — Run, until you can. (Беги, пока можешь.) — No, — ответил Шейн. — I can't leave you. (Я не оставлю тебя.) — Дурак. — Maybe. (Может быть.) Первый мужчина шагнул к Шейну. Илья двинулся быстрее, чем Шейн успел моргнуть. Он оттолкнул Шейна в сторону, встал между ними, опираясь на здоровую ногу. — Я сказал: не трогайте его. — А кто нам запретит? Калека на палке? Илья не ответил. Он вытащил из трости нож — длинное, узкое лезвие, которое блеснуло в свете уличного фонаря. Шейн смотрел на это и не верил своим глазам. У Ильи в трости было спрятано оружие. Он владел им так, будто делал это всю жизнь. Потому что, наверное, так и было. Мужчины замерли. — Ты серьёзно? — спросил первый. — Я всегда серьёзен, — ответил Илья. — Это ничего не изменит. — Это изменит то, как вы будете есть ближайшие полгода. Драка началась. Шейн не помнил, как оказался рядом с Ильёй. Как они встали спиной к спине. Как его руки сами нашли тех, кто пытался напасть. Он почувствовал, как чей-то кулак врезался в его скулу. Звук — глухой, влажный. Голова дёрнулась в сторону. Во рту — металлический привкус крови. Шейн не остановился. Он бил локтями, коленями, головой. Он рычал — по-настоящему, так, что вибрация расходилась по переулку, заставляя стены дрожать. Илья тоже рычал. Их запахи — озон и канифоль — смешались, стали почти токсичными. Они прикрывали друг друга спинами. Шейн чувствовал тепло чужого тела через мокрую ткань футболки. Он ловил руку одного из нападающих, выворачивал её, слышал хруст — не ломал, просто выворачивал из сустава. Человек закричал. Шейн не чувствовал жалости. Илья бил ножом — не глядя, на звук. Шейн слышал тот самый хлюпающий звук и понимал, что это — не его кровь. Они уложили двоих. Третий, самый крупный, бросился на Илью, целясь в его правую ногу — ту, которая болела, ту, которая была сломана. Шейн увидел это краем глаза и рванул в сторону, оказался за спиной нападающего, захватил его шею локтем. Удушающий приём, которому его научил Патрик Пауэрс в раздевалке после тренировки. Мужчина захрипел, забился, но Шейн держал. Илья смотрел на него — в его глазах было удивление. И восхищение. — Don't let go, — сказал Илья. (Не отпускай.) — I'm not going to, — ответил Шейн. (Не собираюсь.) Мужчина обмяк. — Бежим, — сказал Илья. — Сейчас придут другие. Он схватил Шейна за руку и потянул за собой. Они бежали по переулкам, перепрыгивая через лужи, не оглядываясь. Илья бежал, несмотря на боль, несмотря на ногу, которая, наверное, кричала от каждого шага. Он бежал, сжимая в руке нож, который ещё не убрал. Шейн бежал рядом. Его рука была в руке Ильи. Сильно, почти до боли. Шейн не вырывался. Сзади послышались шаги. Кто-то догонял. Шейн почувствовал, как чья-то рука схватила его за край футболки. Он дёрнулся, не успел. В этот момент Илья развернулся. Шейн не видел, что произошло дальше. Он услышал звук — хлюпающий, влажный, тот, который он не хотел запоминать. Илья схватил его за запястье и потащил дальше. — Don't look back, — сказал Илья. (Не оборачивайся.) — What did you do? (Что ты сделал?) — What I had to. (То, что должен был.) Они добежали до машины. Илья достал ключи из кармана, открыл дверь, втолкнул Шейна внутрь. Сам сел за руль, завёл двигатель. Nissan Fairlady Z 300ZX, тип Z31, чёрный, низкий, с широкими колёсами и двигателем, который рычал как зверь. Машина рванула с места.

***

Илья вёл машину так, будто не было аварии, будто не было сломанной ноги, будто ему было двадцать, и он снова гонял по ночному Сан-Паулу. Он входил в повороты на скорости, от которой у Шейна останавливалось сердце. Шины визжали, мотор выл, дождь хлестал по лобовому стеклу. Шейн смотрел на дорогу, но не следил за ней. Он смотрел на огни города, которые проплывали за окном — жёлтые, красные, зелёные, расплывающиеся в дождевой пелене. Не знал, где они. Не знал, куда едут. Не знал, будет ли полиция их останавливать. Он доверял Илье. Полностью, безоговорочно, впервые в жизни. — You're going to kill us, — сказал Шейн, вцепившись в ручку двери. (Ты нас убьёшь.) — I'm not. (Нет.) — You're driving like a maniac. (Ты ведёшь как маньяк.) — I'm driving like a Russian. That's enough. (Я веду как русский. Этого достаточно.) Шейн хотел возразить, но в этот момент машину занесло, и Илья выровнял её, даже не моргнув. — How do you even drive? — спросил Шейн. — Your leg... (Как ты вообще водишь? Твоя нога...) — Almost healed. (Почти восстановилась.) — Almost is not healed. (Почти — это не восстановилась.) — Nerve almost grew back. Sometimes it goes numb. That's all. (Нерв почти сросся. Иногда нога немеет. И всё.) — That's not 'all'. (Это не «и всё».) — That's what I tell myself. (Это то, что я говорю себе.) Илья замолчал. Шейн смотрел на его руки, сжимающие руль, на его профиль, на капли дождя, стекающие по стеклу. На его шею — ту, где билась жилка, где когда-то он оставлял следы клыками? Нет, не оставлял. Но хотел. — Who helped you? — спросил Шейн. — Drive again? (Кто помог тебе? Снова сесть за руль?) — Someone who I trusted to. (Тот, кому я доверял.) — Who? (Кто?) Илья замолчал, глядя на мутное от воды лобовое стекло. — Brother. (Брат.) Шейн вспомнил. Бразилию. Ночь. Гонку. Илью за рулём, себя — на пассажирском сиденье, вцепившегося в кресло. Как он боялся, но не отводил взгляда. Как Илья спросил: «You trust me?» (Ты мне доверяешь?) И Шейн ответил: «No.» (Нет.) Но остался. — You trusted me, — сказал Илья. — When no one else did. (Ты мне доверял. Когда никто другой не доверял.) Шейн не ответил. Он смотрел на дорогу, которая мелькала за окном, на отражения огней в мокром асфальте, на силуэты зданий, которые проплывали мимо, и думал о том, что этот человек — единственный, кто заставлял его чувствовать себя живым. Не счастливым — нет. Живым. Они доехали до отеля. Илья остановил машину у входа, заглушил двигатель. Вышел. Шейн вышел следом. Ночь была тёмной, дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно. Отель был высоким, стеклянным, с золотыми буквами на фасаде. Внутри горел свет, но ни в лобби, ни на улице не было ни души. Только они. И дождь. Илья прислонился к капоту машины, закурил. Трость осталась в салоне — он забыл её. Или не хотел брать. Он стоял, опираясь на здоровую ногу, и смотрел на Шейна. На его красную футболку, мокрую, прилипшую к телу. На его волосы, которые упали на лицо. На ссадины на руках и синяк на скуле, который уже начинал синеть. На брызги крови на футболке — чужой, не его. Шейн стоял под козырьком отеля, смотрел на Илью. На его мокрые волосы, прилипшие к лицу. На его белую рубашку, которая прилипла к груди и спине, обрисовывая каждый мускул. На его правую ногу, которая почти не держала, но он стоял. На синяки на скулах — свежие, от драки. На брызги крови на его рубашке — чужой, не его. На золотой крест, который блестел даже в темноте. Шейн понимал, что с этим человеком ему не светит ничего хорошего. Что это очень плохая идея. Что он пожалеет. Что они оба пожалеют. Но всего каких-то полчаса назад они, прикрывая друг друга, дрались с теми, кто мог отнять их жизни. Как равные. Как... — Fuck, — сказал Шейн, срываясь с места. (К чёрту.) Он быстро подошёл к Илье, схватил его за воротник мокрой рубашки и рванул на себя. Их губы встретились. Жёстко, грубо, неаккуратно. Илья не ответил. Он замер на пару секунд, как будто не понимал, что происходит. Шейн уже хотел отстраниться, уже думал, какой же он дурак, что всё испортил. Он рыкнул — доминантным рыком, низкочастотной вибрацией, от которой стёкла в машине задребезжали, — прямо в губы Илье. — Stop being slow, — прошептал Шейн. (Перестань тупить.) Илья ответил. Жарко, грубо, жадно. Он вжал Шейна в капот машины, прижался всем телом, чувствуя его холод, его дрожь, его запах. Вкус крови на губах — своей или чужой, не важно. Шейн запустил пальцы в его мокрые волосы, сжал, потянул. Илья ухмыльнулся в поцелуй. Он чувствовал себя победителем. Снова. Теперь он обладал тем, кого желали миллиарды. Но в этот момент это было неважно. Важно было только то, что Шейн здесь. И он не отпустит. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Илья уткнулся лбом в лоб Шейна, закрыл глаза. Дождь капал на них, стекал по лицам, смешивался со вкусом поцелуя. — You're going to regret this, — сказал Илья. (Ты пожалеешь об этом.) — Probably. (Вероятно.) — I'm not a good person. (Я не хороший человек.) — Neither am I. (Я тоже.) — I can't walk without a cane. (Я не могу ходить без трости.) — I don't care. (Мне всё равно.) — I'm older than you. (Я старше тебя.) — By four years. (На четыре года.) — I'm Russian. (Я русский.) — I'm American. We're even. (Я американец. Мы квиты.) Илья усмехнулся. Отстранился, взял Шейна за руку. — Come, — сказал Шейн. (Идём.) — Where? (Куда?) — My room. (В мой номер.) — What about leg? (А нога?) — I'll manage. (Справлюсь.) Шейн сжал его пальцы. Они пошли к входу. Опираясь друг на друга.