Как убить чудовищ?

Дверь распахнулась с громким, протяжным скрипом и захлопнулась за ним с грохотом, от которого задрожали стёкла в высоких окнах. Грохот эхом прокатился по коридору, пустому, холодному, пахнущему воском для пола и старой бумагой. Итан остановился. Прижался спиной к стене. Скользнул вниз,медленно, пока не сел на корточки. Руки повисли между колен. Голова опустилась. Со временем он просто поднялся. Коридор казался бесконечно длинным, прямым, с высоким потолком и холодным мраморным полом, который отражал каждый шаг, как зеркало отражает тень. Эхо отдавалось в ушах громко, ритмично, почти насмешливо: *Тук... тук... тук...* Словно кто-то шёл следом и напоминал: «Ты ещё здесь.» Итан шёл медленно, механически, словно человек, которого давно уже не стало внутри, а тело просто продолжает двигаться по инерции, потому что ещё не получило приказа остановиться. Плечи опущены, голова чуть наклонена вперёд, взгляд упирается в пол, в серые прожилки камня, в трещины, в пыль, которую никто не успел убрать. Он не замечал, как мимо проходят люди,тени в костюмах, в мантиях, с папками под мышкой. Никто не смотрел на него дольше секунды. Здесь, в этом здании, горе было обыденностью, как дождь за окном. Кулаки были сжаты так сильно, что кожа на костяшках побелела, а потом начала трескаться. Тонкие красные линии проступили на коже — сначала едва заметные, потом ярче, с крошечными капельками крови, которые он даже не чувствовал. Боль была далёкой, приглушённой, как звук через толстое стекло. Она не отвлекала. Она только подливала масла в огонь, который уже горел внутри. «Они украли у меня Марию... — мысли кружились в голове, вязкие, как паутина, сплетённая из боли и ярости. «Не дали даже взглянуть на неё в последний раз... Гроб вообще был закрыт...» Перед глазами всплыло то утро, похоронное утро, которое он помнил не по датам, а по ощущениям. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш. Дождь лил как из ведра,тяжёлый, непрерывный, с шумом, похожим на тысячу пальцев, барабанящих по крышке гроба. Земля на кладбище размокла, превратилась в чёрную кашу, ботинки вязли, чавкали, оставляли глубокие следы. Воздух пах мокрой землёй, мокрыми цветами, мокрым горем. Гроб стоял на низких подставках под навесом — чёрный, лакированный, с тяжёлой крышкой из массива дуба. Полностью закрытый, ни одного окошка, ни одной щели. Только гладкая поверхность, на которой собирались капли дождя и медленно стекали вниз, как слёзы, которые никто не пролил. Люди вокруг стояли молча, сгорбившись под зонтами. Мать Марии, маленькая, седая женщина в чёрном платке прижимала к груди что-то типа ручного полотенца, комкая его пальцами. Отец стоял рядом, неподвижный, как столб, глядя в никуда. Друзья, коллеги, все подавленные, испуганные, словно боялись, что если скажут хоть слово, то разбудят что-то страшное. Ни одного вампира, ни одного представителя той стороны. Они даже не сочли нужным прийти. Для них это было уже закрытое дело. Итан подошёл к гробу последним. Ноги сами несли его вперёд, хотя внутри всё кричало: не подходи, не смотри, не трогай, потому что тогда будет ещё тяжелее. Он протянул руку. Пальцы коснулись дерева, холодного, гладкого, влажного от дождя. Мороз проник сквозь кожу мгновенно, пробежал по венам, добрался до самого сердца и сжал его ледяной хваткой. Он провёл ладонью по крышке,медленно, словно мог почувствовать её под деревом, под лакированной поверхностью. Но там была только пустота. — Прости... — прошептал он, и голос утонул в шуме дождя. — Прости... мы не смогли... Слова растворялись в мокром воздухе, не долетая даже до ближайшего человека. Он стоял так долго, слишком долго. Дождь стекал по его волосам, по лицу, попадал за воротник, но он не замечал. Только рука всё ещё лежала на крышке, словно он мог удержать её здесь, не дать уйти. Падающая капля дождя повисла в воздухе на мгновение поймавшая в себе отражение уличного фонаря. Она дрожала, будто колебалась, стоит ли падать дальше. Потом сорвалась,медленно, почти лениво и разбилась о мокрый асфальт с едва слышным шлепком. В тот же миг картинка исчезла. Белый экран. *** Чистый, слепящий, без единой точки. Только тишина и вдруг щелчок двери. Резкий, металлический, как выстрел в пустой комнате. Итан вошёл в квартиру. Дверь за ним закрылась сама, тяжёлая, с доводчиком, который всегда шипел, как уставший зверь. Квартира встретила его темнотой почти осязаемой. Чёрные шторы были задернуты наглухо, ни одного луча света не пробивалось с улицы. Воздух стоял неподвижно, тяжёлый, пропитанный запахом старого кофе, пыли и чего-то горького, что оседало на языке. Вещи лежали там, где их бросили: куртка Марии на спинке стула, её шарф на полу у двери, пара туфель у порога,всё застыло в том моменте, когда жизнь ещё была нормальной. Только телевизор в углу мигал бледно-голубым светом, слабым, пульсирующим, как дыхание умирающего. Он выхватывал из тьмы случайные фрагменты: угол журнального столика, край дивана, пустую чашку на полу. Свет снаружи проникал сюда только через этот экран. Итан сделал шаг вперёд. Ноги подкосились не от усталости, а от внезапной пустоты в груди. Он попытался сесть, сначала на корточки, потом просто опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Стена была холодной, шершавой от старой краски. Он сполз ниже, пока не сел полностью, колени подтянуты к груди, руки обхватили ноги. Голова откинулась назад, ударилась о стену очень глухо. Он уже не понимал, что видит. Глаза были открыты, но взгляд расфокусирован, просто плыл по комнате, цепляясь за случайные блики. Пока на экране не появилось лицо. Ухоженное, гладкое, слишком совершенное. Вампирский политик, один из тех, кто появлялся в новостях каждые несколько дней, с идеальной улыбкой и голосом, отшлифованным до бархата. Он сидел за столом в студии, освещённый мягким светом, который делал его кожу ещё красивее. — ...Наш молодой гражданин не желал причинить вреда, — говорил он, тщательно подбирая каждое слово, словно раскладывал их на ладони перед камерой — Люди хрупкие... это печальная особенность вашей биологии. Мы компенсируем всё возможное, как и положено по закону. —Семья получит поддержку. Мы не оставляем своих в беде... и не оставляем тех, кто оказался рядом. Он улыбнулся, тонко, сочувственно, но глаза оставались пустыми, как стекло. Итан смотрел на экран. Глаза его были дикими, красными от бессонницы, от слёз, которых больше не было, от ярости, которая уже не помещалась внутри. Зрачки расширились, словно пытались поглотить изображение целиком. «Он улыбается, говоря о ней.» «Даже не... жалеет.» Мысль ударила в висок, как молот. Итан вскочил, резко, неестественно. Тело отреагировало быстрее разума. Пульт выскользнул из пальцев, чёрный, потрёпанный, с облупившейся краской на кнопках. Упал на пол с громким, металлическим грохотом, от которого в тишине квартиры дрогнули шторы. Он шагнул вперёд,один, второй. Хотелось броситься на экран, разбить его кулаком, раздавить это улыбающееся лицо в осколках стекла, почувствовать, как хрустит под пальцами. Хотелось кричать, выть, уничтожить всё, что осталось. Но ноги дрогнули. Страх сковал колени. Бессилие навалилось тяжёлым одеялом. «Что ты сделаешь?» «Что ты можешь?» «Ты один.» « Ты никто.» «Они победили.....Они всегда побеждают.» Итан застыл посреди комнаты,руки опущены, дыхание рваное, грудь поднимается и опускается слишком быстро. Экран продолжал светиться. Политик всё говорил и говорил что-то о «гармоничном сосуществовании», о «понимании различий». Голос его лился ровно, успокаивающе, как яд, который вводят медленно. Итан смотрел не моргая. Потом медленно опустился обратно на пол,не сел, а просто упал, спиной к стене. Голова стукнулась о штукатурку. Глаза закрылись. Но лицо политика всё ещё стояло перед внутренним взором, улыбающееся, идеальное, равнодушное. И в этой темноте, в этой тишине, в этой квартире, где больше никто не дышал, Итан понял одну вещь окончательно. Он не сдастся. И вдруг резкий стук в дверь. *Тук-тук-тук!* Три удара, короткие, уверенные, без промедления. Звук разрезал тишину квартиры, как нож разрезает ткань. Он был слишком громким для этой ночи, слишком реальным после всего, что казалось кошмаром. Итан вздрогнул всем телом, резко, будто его ударили током. Дыхание застряло где-то в горле, превратилось в комок, который не проглотить и не выдохнуть. Сердце ухнуло вниз, потом рванулось вверх, забилось так быстро, что в висках запульсировало болью. Пальцы, только что лежавшие на коленях, задрожали, мелко, неконтролируемо. Он медленно поднялся. Ноги казались чужими, тяжёлыми, словно налились свинцом. Каждый шаг отдавался в ушах, глухо, ритмично, как эхо собственного пульса. Коридор до двери растянулся в три метра, которые казались километрами. Пол скрипел под ногами предательски громко, хотя раньше никогда не скрипел. Воздух в лёгких кончился,Итан вдохнул резко, через нос, и запах квартиры,пыль, старый кофе, её духи, которые всё ещё витали где-то в углах, ударил в голову. Он подошёл к двери. Остановился и придался ухом к дереву, холодному, гладкому, пахнущему лаком и временем. За дверью было тихо, ни шагов, ни дыхания. Только тишина, густая, выжидающая. Пальцы коснулись дверной ручки. Металл обжёг кожу холодом, внезапным, острым, как лёд. Итан сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. Вздохнул рвано и повернул ручку. Дверь приоткрылась всего на щель, тонкую, как последняя ниточка надежды, что этого хватит, чтобы не впустить чужое в свой дом. Сквозняк из подъезда ворвался внутрь, холодный, с привкусом сырости и сигаретного дыма от соседней квартиры. За щелью стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, крепкий, широкоплечий не от спортзала, а от жизни, которая заставляет таскать тяжести и не сгибаться. На голове большая ковбойская шляпа, потрёпанная по краям, с выцветшей кожей. Очки, тёмные, зеркальные, даже ночью не снимал их с лица. Длинный пыльный плащ, чёрный, почти до пола висел на нём, как вторая кожа. Лицо каменное, ни морщинки от усталости, ни тени эмоций. Только ровная, выветренная кожа и линия рта, которая не знала, что такое улыбка. Он стоял неподвижно, будто уже час ждал именно этого момента. Будто знал, кто откроет дверь, знал, что это за человек и зачем он здесь. Мужчина чуть наклонил голову,не из любопытства, а по старой привычке, как человек, который привык смотреть чуть сверху вниз.