Как убить чудовищ?

Лоран сделал шаг вперёд,стремительный, почти неуловимый. Красный всполох света, то ли отражение фонаря в его глазах, то ли что-то иное мелькнуло и исчезло. Ни звука удара, ни крика. Только мгновенная, абсолютная тишина. Итан увидел, как тело Марии обмякло в воздухе, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити. Он успел подхватить её. Её голова запрокинулась, волосы разметались по его рукаву, тёмные, влажные от мелкой мороси. «Я потерял её в мгновение ока. Даже не успел моргнуть...» Маленькое серебряное кольцо, то самое, которое он собирался надеть ей на палец через каких-то полчаса выскользнуло из его онемевших пальцев. Оно упало в лужу с едва слышным плюхом. Вспыхнуло отражением фонаря,крошечная, равнодушная искра в чёрной воде. Мария лежала на его руках неподвижно. Глаза полуоткрыты, но взгляд уже терялся и тлел. — Мария...? — прошептал Итан. Голос сорвался на хрип. Ответа не было. Только тишина. И тяжесть её тела, которая с каждой секундой становилась всё более чужой. Он медленно опустился на колени. Мокрый асфальт тут же пропитал ткань брюк ледяной влагой. Дождь наконец решился, сначала редкие, тяжёлые капли, потом чаще, настойчивее, будто небо тоже пыталось что-то смыть, стереть, исправить то, что уже нельзя было исправить. Вампиры уходили не спеша. Лоран даже не оглянулся. Они просто шли прочь, трое тёмных силуэтов, растворяющихся в дожде и тенях, смеясь тихо, почти по домашнему. Для них это был обычный вечер. Очередная забава. Для Итана конец света. Он всё ещё держал её руку. Пальцы уже холодели. Кожа становилась восковой, чужой. Он сжимал сильнее, словно мог удержать тепло, жизнь, её саму силой воли. «Хотел закричать... но горло сдавило. Даже дышать стало больно.» А потом крик всё-таки прорвался. Он родился где-то глубоко внутри, животный, рваный, нечеловеческий. Вырвался наружу, раздирая горло, разрывая тишину парка. Земля под ним будто содрогнулась. Листья на ближайших деревьях затрепетали, хотя ветра почти не было. Крик эхом отразился от мокрых стволов, от каменных бордюров, от пустых скамеек. — Мария! Но голос уже ломался, превращался в шёпот, в хрип, в бессильное: — Мария... Синий свет фар разрезал темноту. Кто-то из случайных прохожих, женщина с собакой или парень в капюшоне успел набрать номер. Скорая приехала быстро. Слишком быстро. Белые перчатки медиков оторвали её от него. Кто-то мягко, но настойчиво отодвинул Итана в сторону. Он не сопротивлялся. Сил не осталось даже на это. Внутри была только чернота. Густая, холодная, затягивающая. Он смотрел, как её кладут на носилки, как накидывают одеяло, как закрывают кислородную маску, всё это происходило будто в замедленной съёмке, будто с кем-то другим. Пальцы всё ещё помнили тепло её руки. Последнее, ускользающее тепло. — Нет... нет... — шептал он, глядя, как мигают синие огни на мокром асфальте. — Не уходи... Дождь усилился. Капли стучали по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил. Она лежала теперь уже не в его руках. Медики, двое мужчин и женщина в ярко-жёлтой куртке с отражающими полосами, осторожно, почти нежно приняли её тело. Их движения были отработанными, профессиональными, без лишней суеты, и от этого становилось только хуже. Они не смотрели на Итана, или смотрели, но мимо, сквозь него, как будто он уже перестал существовать в их реальности. Лицо Марии было белым не просто бледным, а именно белым, словно кто-то стёр с него все краски жизни одним движением. Кожа казалась восковой, слишком гладкой, слишком совершенной в своей неподвижности. Губы слегка приоткрыты, но дыхания не было, только лёгкая, едва заметная синюшность в уголках. Глаза закрыты. Ресницы длинные, тёмные, мокрые от дождя, лежали на щеках, как будто она просто уснула. Как будто никогда и не открывала их по-настоящему. Итан смотрел и не мог отвести взгляд. Хотелось протянуть руку, коснуться её щеки, стереть каплю дождя с виска, но пальцы не слушались. Они висели вдоль тела, тяжёлые, чужие. Один из медиков достал чёрный пластиковый мешок. Звук молнии был громким, резким, непристойно громким в этой тишине. Металлические зубцы расходились один за другим как метроном, отсчитывающий последние секунды. Они аккуратно уложили её внутрь. Сначала ноги, потом торс, потом голова. Последний взгляд Итана упал на её волосы, тёмные пряди, разметавшиеся по плечам, ещё хранившие слабый запах её шампуня, что-то цветочное, лёгкое, летнее. Запах, который он всегда чувствовал, когда зарывался лицом в её шею. Молния пошла обратно. Затянули сверху. Резко, окончательно. Чёрный пластик сомкнулся над её лицом, и всё, последнего прикосновения не осталось. Ни взгляда. Ни тепла. Ни шанса сказать что-то, что он не успел сказать раньше. Сердце Итана будто остановилось на мгновение, не метафорически, а физически, один удар пропал, грудь сжало вакуумом, и мир на секунду стал беззвучным. В стороне, у чёрного внедорожника с тонированными стёклами, стоял Лоран. Он лениво прислонился плечом к дверце, скрестив руки на груди. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргнул. Капли скатывались по высоким скулам, по подбородку, падали на воротник дорогого чёрного пальто. Он зевнул медленно, демонстративно, обнажив острые клыки, которые в свете фонаря блеснули, как мокрые лезвия. — Пошли, — сказал он спокойно, почти скучающе, обращаясь к своим спутникам. Голос был мягким, бархатным, как будто он предлагал заехать в кафе за кофе. — Мы лишь время тратим. Спутники Лорана хмыкнули коротко и одобрительно. Один из них уже открыл заднюю дверь машины, другой лениво вытирал телефон салфеткой, стирая капли дождя с экрана. Дождь усилился. Теперь это был уже не морось, а настоящий ливень — тяжёлые, холодные капли били по лицу Итана, как пощёчины. Они стекали по лбу, по щекам, попадали в глаза, смешивая солёные слёзы с пресной водой. Он даже не пытался вытереть лицо, просто стоял, глядя, как чёрный мешок поднимают и несут к машине скорой. Как белые перчатки медиков блестят под синими мигалками. Как всё это происходит без него. Пальцы Итана сжимали пустоту. Там, где только что была её рука, теперь оставался только холодный воздух. Он сжимал и разжимал кулаки, словно пытался поймать что-то невидимое, удержать то, что уже ушло навсегда. — Мария... — прошептал он. Голос утонул в шуме дождя. Слово вышло хриплым, почти беззвучным, просто движение губ, которое никто не услышал. Даже он сам едва расслышал. Вампиры двинулись прочь. Они шли не спеша, почти прогуливаясь к самой машине, которая недавно прибыла с собственным водителем внутри. Бесшумно, их шаги не издавали ни звука на мокром асфальте. Только тихий, перекатывающийся смех, низкий, довольный, как мурлыканье. Он эхом отражался от мокрых стволов деревьев, от каменных бордюров, от пустых скамеек, растворяясь в дожде. Лоран обернулся на мгновение, всего на одно мгновение. Взгляд его скользнул по Итану, холодный, равнодушный, почти любопытный. Как будто он смотрел на сломанную игрушку, которую уже неинтересно чинить. Потом отвернулся. Дверь машины хлопнула. Двигатель тихо заурчал. Фары вспыхнули красным в отражении луж и машина медленно отъехала, оставив за собой только запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Итан остался один. Дождь бил по плечам, по голове, по спине. Он не двигался. Просто стоял посреди парка, глядя туда, где только что исчез чёрный мешок с ней внутри. Где-то вдалеке всё ещё мигали синие огни скорой, но звук сирены уже стих, они уехали. Все уехали. Остался только он, дождь и пустота, которая теперь жила внутри его груди. Затем, чёрный экран. Полная, абсолютная темнота, как будто кто-то выключил свет во всем Нью-Йорке Когда сознание вернулось, оно пришло медленно, нехотя, словно не хотело просыпаться в этой реальности. Полумрак комнаты обволакивал Итана мягко, душно, как старое шерстяное одеяло, которое когда-то грело, а теперь только давило на грудь. Он лежал на своей кровати, той самой, где ещё недавно они спали вдвоём, где её волосы оставляли запах на подушке, где по утрам она будила его лёгким поцелуем в висок. Теперь простыня была холодной, смятой, чужой. Глаза открывались постепенно. Веки казались тяжёлыми, налипшими, как после долгого плача, которого он даже не помнил. Сквозь плотные шторы, тёмно-серые, почти чёрные, пробивался бледный, безжизненный утренний свет. Он был слабым, рассеянным, как свет от старой лампочки, которая вот-вот перегорит. В комнате пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то кислым, очевидно остатками кофе, который он варил вчера ночью и так и не допил. Чашка стояла на прикроватной тумбочке, коричневое пятно на дне уже подсохло коркой. Цифры на электронных часах горели тускло-красным показывая 6:30. Время, которое раньше означало начало дня, кофе, поцелуй на прощание, планы на вечер. Теперь это казалось бессмысленным, пустым, как надпись на могильной плите. Итан продолжал крутиться, будильники звонили где-то в других квартирах, люди варили овсянку и спешили на работу. А здесь время остановилось. Оно просто притворялось, что течёт. Итан лежал неподвижно. Взгляд его был расфокусированным, стеклянным, глаза смотрели в потолок, но видели не трещины штукатурки, а её лицо. Её глаза,тёплые, карие, с золотистыми искорками, когда она смеялась. Её лёгкий смех, тихий, чуть хрипловатый, как будто она стеснялась быть слишком громкой. Её привычку накручивать прядь волос на палец, когда задумывается. То, как она морщила нос, пробуя что-то кислое. Всё это, казавшееся раньше мелочью, теперь врезалось в память острыми осколками. Каждое воспоминание резало медленно до боли безжалостно. Он прикусил нижнюю губу. Зубы впились в кожу до металлического привкуса крови. Боль была почти приятной,единственным, что ещё ощущалось реальным. Он повернул голову к стене, пытаясь спрятаться от часов. Но красные цифры всё равно вспыхивали перед закрытыми глазами «6:30, 6:31, 6:32...» Время не двигалось вперёд, оно просто повторялось, как заевшая пластинка. Каждая секунда падала тяжёлым камнем в пустоту внутри него. Итан сделал глубокий вдох. Воздух был густым, спёртым. Он чувствовал запах старой подушки, смесь пота, её шампуня и его собственной бессонницы. Запах кофе, который уже начал отдавать горечью. Запах пыли, которая оседала на полках, на книгах, на её вещах, которые он так и не убрал. Он медленно сел. Плечи сгорбились, словно под невидимым грузом. Руки легли на простыню и сжали ткань так сильно, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони. Он не замечал боли или замечал, но она была ничем по сравнению с той, что жила внутри. В голове зашевелился голос.