Верный партиец и слепой цесаревич

      О поцелуе Горшок снова вспомнил, когда они с Андреем вдвоём сидели на чердаке. — Это приятно на самом деле… Целоваться. У неё ещё губы мягкие и тёплые. Я вот думаю: это со всеми так приятно, или она особенная такая? Андрюх, ты слушаешь вообще? — Нет, — честно признался Андрей и уселся поудобнее, подперев голову рукой. — Потому что ты теперь каждый день только и говоришь, что о комсомолах и Анфисе. Всё! У тебя других тем для разговоров вообще нет. Анфиса то, Анфиса это, партия там, партия здесь, о, вот это партийцы молодцы! О, а Анфиска такая интересная! Ты ещё женись на ней, семью заведи и остепенись. — Да я тебе говорю, что не понимаю, особенная она или нет! Я ж только её целовал! Вот меня не слушает, а сам что-то уже возникает! А что, если это в голову ударило, потому что просто девочка… Да и сама первая… И вообще, может твой друг влюбился, ты радоваться должен! — Миша скрестил руки на груди, но от Андрея никуда не отполз. Слово «влюбился» вязло на языке. Странно звучало, тяжело. — Андрюх… А можно я кое-что проверю? Поцелую тебя и ощущения сравню. Мне такое просить не у кого больше. С девочками оно наверное неправильно так проверять… А Шура мне врежет. Понимаешь, да? — А я не врежу, потому что слепой, да? Хрен с тобой, Горшок, целуй и сравнивай ощущения. — Андрей тоже скрестил руки на груди, но очень чётко почувствовал, когда Миха оказался слишком близко.       Тот замер, будто не решаясь ничего сделать и сомневаясь, правильная ли это была идея, так что Андрей не выдержал и взял инициативу в свои руки. Он взялся цепкими пальцами за ворот Михиной рубашки и притянул к себе, целуя. Оба толком и целоваться-то не умели. Грубо сминали губы друг друга, обдавая горячим дыханием. Отстранившись, Андрей кивнул. — Ну? — грубо спросил он.       Будто по инерции Миха прижался губами снова, продлевая это мгновение, но вскоре отстранился. — Это не так… Это лучше… — осознав, как это звучало, Миха резко отполз в дальний угол и закрыл лицо руками. У Андрея тоже губы тёплые, с ним тоже живот от удовольствия крутит, но будто ярче, сильнее, приятнее. — Прости, Андрюх, прости… Я больше так не буду…       Андрей повернул голову в сторону, куда отполз Миха, а затем аккуратно приблизился сам, нащупывая его руки. — Эй, Мих, успокойся. — он коснулся Мишиных волос, аккуратно поглаживая, а затем отстранил одну из рук Горшка от лица и кончиками пальцев провёл по ладони. — Выдыхай, Мих. Всё нормально. — Да… Нормально… — Миха нервно засмеялся. — Ну, значит Анфиска точно не та самая, раз даже с парнем целоваться лучше, чем с ней. Спасибо, что глаза открыл, получается. — Горшок замолчал, откровенно залипнув на рот Князя. Ему хотелось ещё притянуть его и… Губы стало ощутимо покалывать, и Горшку стало неимоверно стыдно за то, что позволяет себе такие мысли. — В Суворовском парни же целуют друг друга… Потом всё равно девок находят. Это же нормально? Да? Ну… Это же баловство только… Шутка… Игра… — Миха сам не заметил, что говорит это всё Андрею прямо в губы. Тот определённо должен его ударить. Вот сейчас. Пока Миха глупости не сделал. Но не ударил. Даже когда Миша снова его целует — не ударил. Даже когда неловко, словно пёс, мазанул языком по губе, пробуя её на вкус, всё равно не ударил.       Андрей не двигался ни на миллиметр, позволяя Михе целовать его снова. Тот провёл языком по его губе и положил ладонь на щеку, оглаживая шершавыми пальцами мягкую кожу.        Это всё неправильно. Баловство и шутка, не больше.       Почему же тогда обоим хочется снова и снова ощущать чужие губы на своих губах? Почему Андрей не останови его, когда Горшок провёл ладонью по шее, по плечам, спустился на талию и снова притянул к себе, целуя. Почему не хотел останавливать Миху и тогда, когда его ладонь оказалась под одеждой? Когда он огласил спину и бока… — Нормально же будет, если мы… Баловство, Андрюх. Просто баловство… Тебе хоть приятно было? — Миха понял, что Андрей сейчас не в состоянии ответить, дышит тяжело и раскраснелся. Он достал припрятанный табак, быстро скрутил самокрутку, открыл окно и чиркнул спичкой, закуривая. При Андрее он до этого не курил. Но сейчас хотел. Горький табак перебивал вкус его губ и, наверное, так было правильнее… Если никто не узнает, то можно же будет ещё… Ещё разок так сделать. Это приятно. И Андрюхе вроде тоже приятно. — Приятно же было? — повторил вопрос Миха.       Андрей молчал ещё несколько секунд, а затем кивнул. — Если никто не узнает, а тебе тоже было приятно, то можем… — Андрей будто озвучивал Мишины мысли. — Ещё раз так сделать. Потом. Позже. — Тебе приятно и мне приятно… Мы ж никому не вредим этим, да? — решил Миша. — Значит повторим.       С этого дня каждый раз, когда Миха шёл поиграть на гитаре, он брал с собой Андрея и обязательно целовал, оправдывая себя тем, что им просто приятно и ничего это не значит.       В один из вечеров они снова сидели за гитарой, и Миха уже привычно потянулся за поцелуем, но Андрей надавил на его плечи, отталкивая. — Не хочешь?       Андрей «смотрел» ему в глаза, а затем отпустил плечи Горшка и сложил руки на колени, опуская голову. — Для тебя эти поцелуи хоть что-то значат? — спросил он и принялся заламывать пальцы и кусать губы. — Хоть что-нибудь? — Что-нибудь… — только и мог сказать Миха. — Если б было противно — не целовал… А оно должно что-то значить?       Горшок прижался снова, целуя, но Андрей будто разозлился. Он начал толкаться, кусаться, не разрывая поцелуя и вдруг нагло протолкнул свой язык Мише в рот. Тот распахнул глаза в удивлении, но расслабился, чувствуя, как это на самом деле приятно. И ни капельки не противно. Притянул Андрюху ближе и самозабвенно стал отвечать на эти его грубые ласки.       Андрей отстранился, когда оказался в нависающем над Горшком положении и, тяжело дыша, произнёс: — Друзья так не целуются. Друзья вообще не целуются!       Миха замер. Не мог пошевелиться совсем. Он не думал об этом. Совершенно не думал. — Андрюх, хочешь прекратим? Я не хочу такого друга, как ты, терять! Прости… Прости, что я так. Наверное, правда слишком было. — Миха замотал головой, отползая от Андрея.       Андрей молчал, опустив голову, а затем поджал губы и выпрямился, вставая на ноги. — Это я перед тобой должен извиняться. Прости, Мих, — сказал он.

***

      Это была тёмная безлунная ночь. Миша разбудил Андрея заполночь, сам одел и попросил быть как можно тише. Вывел из приюта, а тот пошёл, потому что тот всё ещё доверял Мише. И если Горшок говорил, что так надо, значит надо.       У Миши от этого сердце сжималось. Он же может его за ручку и на казнь отвести, и Андрей пойдёт.       Когда они оказались одни посреди безлюдной улицы, Миха повязал на шее Андрея шерстяной платок. — Мы уходим. Ты в списке расстрельных, — глухо сообщил он. — Меня туда тоже впишут, как предателя, за то, что я тебя прикрываю. Поэтому мы сбежим. Очень далеко сбежим, и нас никто не найдёт.       Андрей стоял на месте, даже когда Горшок потянул его за руку. — Откуда я в списке расстрельных? За что? Они узнали про… Нет, Мих, я никуда не пойду, — упрямился он. — И тебе не позволю. Нас всё равно найдут. Сдай меня и живи спокойно. Ты же верен партии, да? — Андрей «смотрел» на Горшка, не отрываясь, а затем отпустил его руку и покачал головой, делая шаг назад. — Тебе есть что терять. У тебя друзей много, у тебя товарищи в комсомоле, у тебя Анфиска… Мне терять нечего. Если меня убьют, у вас наконец-то жизнь наладится, не будет больше этих поисков наследника, а меня всё равно мои заждались. — Дурак! — ругнулся Миха. — Я тебе помереть не дам. Не найдут если так орать не будешь. Идём! У нас поезд скоро, я там договорился. Нас пустят в багажном пересидеть. Идём, ножками шевели, ё-моё! —Миха переплёл их пальцы, чтобы Князю сложнее было выбраться. — Щас милиционер нас услышит, и точно помрём оба. Давай! Не дури! Я без тебя не смогу, понимаешь, да? — Миха потащил его в сторону вокзала, на себе таща поклажу со всеми пожитками. Гитару правда пришлось оставить в приюте. Жалко. И с Шурой не попрощался, как когда-то с Лёшей. Но вот Андрюху он так просто не потеряет. Ни за что его руку так легко не отпустит. Решил уже.       Андрей запинался, но шёл, видимо, понимая, что Миха его отпускать не намерен. Они добрались до вокзала, уселись на какую-то лавочку и Князь сделал глубокий вдох. Впервые осознал, что, если бы Миха повёл его на казнь — он пошел бы следом за ним, не думая.       Вокруг достаточно шумно, несмотря на поздний час. Миха сел рядом, взял его за руку, чтобы не сбежал, а Андрею и бежать-то некуда. — Зачем это всё? — тихо спросил Андрей. Миха ответить не успел, потащил Андрея за руку в поезд и долго-долго между вагонами. Их повёл ещё один человек. И завёл в багажное. — Я тулуп старый там оставил. На нем поспите или щели заткните, чтоб не дуло. — Рябчик, ты нам жизнь спас, — похлопал по плечу проводника Миша. — Если вас обнаружат, то меня вы не знаете и сами сюда залезли! — строго сказал Рябчик. — Разумеется, — кивнул Миха. Всучил проводнику несколько рублей, тот поохал, что теперь даже слепых расстреливают, и что за время такое.       Горшок усадил Андрея на тулуп и почувствовал, как поезд тронулся с места. Теперь-то точно пути назад у них не было. Отрезало под этот ровный стук колёс. — Зачем ты всё это сделал? — снова принялся спрашивать Андрей. — Ты подписал себе смертный приговор. Ты мог отправить меня одного, ты мог сдать меня партии, ты мог… Да ты много что мог… И ты поехал со мной, самолично вписав себя в список расстрельных. Зачем? — Андрей поджал губы, подтягивая к себе ноги и обнимая их. — Одного, куда? Чтоб ты делал в незнакомом месте один? Ты глупости не пори, ё-моё… Ничего я б не мог, — Миха снова взял Андрея за руку и слегка потряс их скрепленные ладонями. — Мы — одно целое, понимаешь, да? И не только потому, что я твои глаза. А потому что мы не можем по отдельности уже, понимаешь, да? — Сам Миха сидел на холодном деревянном полу и смотрел на Андрюху, как тот всё равно мёрз. Было в нём что-то царское, хрупкое, что ничем не вытравишь, но Мишу даже оно привлекло. Горшок заставил Андрея подвинуться, прижимаясь вплотную, чтобы хоть как-то согреть. — Ты тут только тихо будь. Спать по очереди будем. Сейчас мы до Нижнего Новгорода, а там попробуем переждать немного и дальше. В Сибирь. А там не знаю. Придумаем что-то… Вдвоём, да? — Вдвоём, да, — кивнул Андрей.       Спали правда по очереди. Андрей жался к Горшку даже во сне, пытаясь согреться, но получалось откровенно плохо. Болезненность царского отпрыска сейчас была совершенно некстати.        На третий час в холоде багажного отделения, Андрей начал хрипеть и кашлять. Жаловался, что глаз, скрытый под повязкой, стреляет болью от холода. И мелко дрожал то ли от холода, то ли от боли. Жался к Мише, но спать не мог. Сонливость брала своё и хотелось хотя бы задремать, но никак не получалось. Он лишь тяжело дышал, лёжа головой на коленях Михи. Знал, что тому не очень-то и легче от всего происходящего, а потому молчал.       Дорога казалась бесконечной. Сквозняк, холод и мерный гулкий стук колёс. В этот звук добавилось нечто зловещее, эхом разнесенное по вагону. Хлопнула раздвижная дверь, и кто-то тяжелыми шагами подходил ближе, направлялся прямиком к коробкам, служившим для Михи и Андрея укрытием.       Миха Андрея к себе прижал. Сердце бешено забилось, когда невидимая глазу фигура остановилась у коробок. И он был готов прощаться с жизнью, когда из-за ящика выглянуло знакомое лицо Рябчика. — Напугал, нахуй, — выдохнул Горшок.       Рябчик пожал плечами, извинился и протянул булку. — Женщина какая-то в вагоне забыла. Я подумал, вам нужнее, — сказал он тихо. — Легко пришло, легко ушло, как говорится. — Слушай, а в Нижнем белые есть? — забрав булку, спросил Миша. Он разломал уже надкушенный белый батон пополам и отдал часть Андрюхе. — Не знаю точно, — пожал плечами Рябчик. — Должны быть. А чего тебе до белых, ты ж вроде за красных был? — он посмотрел на Миху выжидающе, а затем обернулся ко входу в вагон и шёпотом произнёс. — Я позже ещё может быть зайду, занесу вам что-нибудь… Ты про белых только так не спрашивай открыто. Сам понимаешь… — он махнул рукой и потопал на выход из вагона. — Зачем ты спрашивал про белых? Что ты задумал? — спросил Андрей, крутя в руках половину булки и сминая в пальцах белый мякиш. — Они тебя из страны вывезут, когда узнают, кто ты… — ответил Миша. —Я слышал, что уже вывозили парочку притворщиков, слишком уж похожи были, а в Британии их имперский стоматолог проверял. Тип по зубам как-то определял. Они у каждого уникальные. Вот я и думаю, пускай тебя вывезут. Ты в безопасности будешь, а я тогда как-нибудь в Финляндию переберусь… К брату и Лааксо. А там дальше судьба авось сведёт. — Миха натянул Андрею платок на голову, чтобы уши у того не мерзли. Хихикнул с того, как тот смешно выглядит и снова обнял, пригреваясь. — Сейчас главное выжить, а остальное потом, понимаешь, да? — Но ведь ты не сможешь. Красные узнают о твоём предательстве, тебя будут искать. Ты не сможешь выехать за границу, Миш… Границы, говорят, закрывают! — Андрей коснулся пальцами щеки Михи. Тот помотал головой. — Всё хорошо будет, Андрюх.       Мише было плевать на себя. Он видел себя чуть ли не бессмертным, учитывая сколько раз его могли поймать за его дела. И сейчас выкрутится. Как-нибудь. Главное — это живой Андрей. Живой — возможно, а здоровый — вряд ли. А это только начало их пути. — Мих? Ты как? — Я нормально, — глухо ответил Миха. — Я поэтому с белыми решил… Ты не вытерпишь бродяжничества вместе со мной. На мне, как на собаке, всё заживает, а ты… — Миша прижался губами ко лбу Андрея. Горячий. Обжигающе горячий. — Главное чтоб выжил, понимаешь, да?       Андрей молчал и лишь сжал руку Михи.       В Нижнем Новгороде лил дождь, Миша с Андреем спустились на перрон и сразу же принялись искать укрытие от крупных ледяных капель, заливающих им воды за шиворот. Люди мельтешили туда-сюда, разбирая свои поклажи. Миша юркнул мимо милиционера и потащил Андрея внутрь здания вокзала. — Рябчик дал хоть какую-то наводку? — шёпотом спросил Андрей, когда они уже сидели вдвоём в безопасности и относительном тепле.       Миха помотал головой, задумавшись, но потом вспомнил, что Андрей его не видит. — Нет, — ответил он. — Что-нибудь придумаем.       Горшок действительно что-то придумывает. Он разговорился с каким-то пропойцей и наобещал купить тому водки и составить компанию в её распитии, если он пустит перекантоваться ночь. — Беспризорники мы, — даже не соврал Миша. — Друг мой заболел, надо в тепле.       Мужик привёл их в коммуналку, состоящую из трех комнат. В одной — семья с тремя маленькими неугомонными детьми, а во второй — дед с бабкой, которая на деда постоянно орала. Даже непонятно из-за чего, просто, видимо, нравилось.       Миша наклонил Андрея, чтобы тот прошёл под сохнущим в коридоре бельём и сам споткнулся о тазик. Маленькая девочка вдруг схватила за ногу Андрея и выдала: — Принц! Принц! — Ага, принц… — согласилась уставшая мать. — Вы простите её… Ей так сказка эта понравилась. Теперь принца ждёт, что её отсюда заберёт… — женщина окинула взглядом тесную квартиру и взяла ребёнка на руки. — А вы? К Захару что ли? Алкашу нашему? Вы не похожи на тех, кто к нему… Вы трезвые. — Нам больше некуда идти, —признался Миша.        Они наконец прошли в комнату к Захару, где Миха помог Андрею снять верхнюю одежду, оставив его на старом потёртом диване. В комнате стоял стойкий запах спирта, солений и дешёвого табака. — Ну шо? — кивнул Захар, кивая на выход. — Идём, пузырь купишь, как обещано. — Ага, щас. — Миша накрыл Андрея засаленным пледом, бросил на него обеспокоенный взгляд и ушёл.       Вернулся с опустевшим кошельком и звенящими в авоське бутылками странной бодяги из ближайшего ларька, где грубая продавщица чуть ли не избила Захара веником за просроченный долг. Андрея лихорадило, но он каким-то чудом заснул, сбросив плед на пол и тяжело дыша. Миха положил ладонь на его лоб. Горячий. Он достал платок и промочил его в спиртяге. — Э, куда? — возмутился Захар. — Я за тебя долг заплатил, не наглей, — отбрехался Миха. Расстегнул Андрею рубашку и растёр грудь и ключицы спиртом. — Расточитель, — хмыкнул Захар, доставая граненые стаканы. — Метнись за закусем. Там в зелёном шкафу булка хлеба. И колбаса… Вяленая. — Богато живёшь, мужик, для пропойцы, — засмеялся Миха. — А ты не спрашивай, из чего она.       Горшка передернуло, он накрыл Андрея пледом и ушёл на кухню, надеясь, что тому в тепле станет куда легче. Идя по тёмному, замызганному коридору, он замер, услышав обрывки разговора. Они говорили… О белых. Миха не мог поверить, что ему так повезло, и прижался ухом к двери, та скрипнула и открылась, так что он кубарем закатился в комнату, пугая жильцов. — Он всё слышал! — взвизгнула женщина. — Что теперь будет? — Спокойно, спокойно! Я вам не враг! — Миха поднял руки в примиряющем жесте. — Вы же за белых? Я услышал… Мне они нужны… — мужчина закрыл ему рот большой грубой ладонью и, убедившись, что он замолчал, быстро закрыл дверь на щеколду. — И зачем такому, как ты, понадобились белые? — Я тут с цесаревичем, — честно выпалил Миха… — Ты уверен, что это наследник? Я, конечно, могу отвезти вас к нашим, но… Нужны будут доказательства, — кивнул мужчина после небольшого разговора. Он под каким-то предлогом спровадил Захара и теперь стоял над Андреем и внимательно всматривался в его лицо. — Он может всё про императорскую семью рассказать, идеально говорит на французском, знает все эти вилочки для салата, мяса и хер знает чего… А ещё его учили рисовать слепого. Нам нужна помощь. Иначе его расстреляют… — Хорошо, — кивнул мужик, разгладив усы. Было видно, как он вспотел и как тяжело давалось ему это решение. — Я помогу. Выводи его на улицу.       Миха разбудил Андрея и помог ему подняться. Тот помотал головой, пытаясь понять, что происходит. Миха повёл его молча, боясь, что Андрей не пойдёт, если ему рассказать всё.       Мужчина помог усадить его в телегу. Миха забрался следом. Тут Горшок осознал, что, возможно, доверился слишком быстро, подслушав, как эта пара вспоминала свои прошедшие годы. Когда-то этот хмурый уставший мужчина был хозяином фабрики по производству мыла. Сейчас он еле сводил концы концами. В его квартиру подселили левых людей, и приходилось с ними мириться, а ещё постоянно жить в страхе, что эти левые люди на тебя донесут.