Верный партиец и слепой цесаревич

      Горшок старший и Горшок младший. Клички прицепились, потому что их с Лёшей, ещё совсем мелких, нашли в большом горшке. Михе года два-три было, а Лёша, брат, совсем маленький, будто только родился. И сразу оказался на улице. Ну то, что брат – это было непонятно. Хотя чем старше Горшки становились, тем больше становились похожими друг на друга. Федот, местный задира, говорил, что они просто цыгане, вот и на одно лицо. Завидовал, может. Сам рожей не вышел, был худющий как жердь, с непропорционально длиннющими конечностями. Носил кликуху «Долговязый». Кличка Горшок на этом фоне была ещё нормальной.       В их комнате был ещё Балу. Шура для Михи был верным другом. Они всегда что-то такое устраивали, за что нянечки на них потом розг не жалели. Балу, Шура, он же Балунов родителей помнил. Они купцами были, отсюда и фамилия… Миху же с Лёшей записали как Горшенёвых, будто слегка издеваясь. Ещё был весёлый, но дерзкий Слава Волк и финский мальчик Ерхо, который ни слова по-русски не понимал и постоянно убегал играть с друзьями-финнами. Пока не попал под станок на фабрике. Мише его жалко было, конечно, но сам виноват. Смотреть по сторонам надо было и слушать, что тебе об опасности говорят. Оно же как у сирот… Выживает находчивый и смышлёный.       Всё изменилось в 1918 году. Не совсем всё. Скорее жизнь конкретно маленького Мишки. Он сам тогда считал себя не маленьким. Заимел какие-никакие свои финансы в виде целых четырёх рублей, надёжно припрятанных в ботинке. Было ему около десяти лет от роду. Но разве кто мог знать точно?       На место почившего финского мальчика, чтоб койка долго не пустовала, привели бледного как смерть мальчонку. Тот, в отличие от Миши, в том, что ему десять, был уверен чётко. Звали его Андрей, фамилии либо не помнил, либо был безродным, но всем безродным фамилии либо придумывались, как Горшенёвым, либо записывались под фамилией директора Савелия Павловича – Пожарскими.       Ещё Андрей был слеп. Глаза его, некогда голубые, были будто покрыты пеленой, скрыты за дымкой, и походили больше на лёд замерзшего моря, чем на озеро.       Мишу это не смущало. Он всё равно пристал к мальчишке с чёткой идеей, что обязательно с ним подружится, даже если тот не захочет. Было в этой идее нечто правильное, то, что сам Миша не смог бы себе объяснить. Что-то глубоко внутри тянуло к этому бледному загнанному мальчику. И кем был Миха, чтобы отказывать себе в подобном? — Мих, может отстанешь от него? — спросил Шура, заметив, как друг прям так и вьётся вокруг новенького. — Ну чего отстань сразу? — насупился тот. — Я подружиться хочу! У нас некоторые ребята есть, финны, но они с нами не дружат, хотя их тут тоже читать и писать по-русски учат, — объяснял Миша. — А ещё тут работать надо. После революции денег для прокорма сирот нет. Говорят, временно. Но Павлович договорился, и детей почти не гоняют. А в другом приюте вообще ужас! Они с утра до вечера пашут. Мы на этой… На ткацкой… Если будешь плохо себя вести, то пошлют на кожевенную помогать, а там вонища! Фу. — Мишу туда постоянно посылают, — оповестил Лёша. — Но это не страшно, — продолжил Миха. — Тут до тебя финский мальчик жил. Он, дурак, под станок попал и помер. Жалко, конечно, но сам виноват. Я тебя буду на фабрике за руку водить, чтобы ты там никуда не попал. Хочешь? Ну ты ж не видишь. Хотя, может, тебе нянечки что другое придумывают. У нас у Вали с первого этажа ноги нет, так он на фабрику не ходит, а на кухне помогает. И стирать… — Мих, ты думай, а, — Балу постучал кулаком по голове. — Что ему могут дать делать, он слепой! На кухне, не дай бог, пальцы себе порубит. Может посуду мыть конечно… Ну или стирать, но там навряд ли. Ты ж не увидишь где пятна-то. А некоторые прям отстирывать надо.       Миша махнул рукой на слова Шуры и повернулся к самому Андрею. — А ты что вообще делать умеешь? Я вот… Не поверишь! Музицировать умею! Правда-правда. Я к купчихе старой – Надежде Андреевне хожу. У неё своих детей не осталось. На войне погибли, слуг мало. По дому и в лавке помощь нужна. В прошлый раз она мне целый рубль всучила. Так вот она меня на пианино и научила играть. Говорит «Врождённое, Мишенька». Я её уговариваю Лёшку к себе забрать. Двоих она уже не потянет, но хоть у него семья настоящая будет. — Музицирование – это красиво, — наконец-то ответил Андрей. — Моя старшая сестра, самая старшая, умела музицировать тоже. А я вот рисовать умею. —Так ты ж слепой. Как… Как ты рисуешь? — Шура выглядел крайне заинтересованным. — Руками, очевидно. Я ж не всегда слепым был… — Андрей скрестил руки на груди, поджимая губы. —Покажешь потом как рисовать умеешь? — воодушевился Миша. — Мне аж интересно стало. — Мне тоже! — Поддакнул Лёшка.

***

      На обеде в столовой было шумно. Миша протиснулся и схватил Андрея за руку. Очередь снова начала двигаться к столу с раздачей. На железных мисках – греча с морковкой и репой, да ломоть хлеба. В кружках - сок из-под мочёных яблок. Они забрали еду и пошли к столам. Уместились на лавку, Миша усадил Андрея рядом с собой. — Андрюх, — сказал он тому на ухо. — Я вчера с кухни сахару уволок. Хочешь я тебе в кружку сыпану немного? — Андрей кивнул, и Миха щедро сыпанул сахару ему и брату в кружки. Себе не осталось, но для себя он как-нибудь потом украдёт.       Сок из-под мочёных яблок кислит. Уже хорошо, что не простая вода. Вкусно даже. Из яблок этих в воскресенье сделают пироги и поздравят детей с наступлением светлой пасхи, но всё чаще по приюту шепчутся, что красные в Петрограде закрыли все церкви, и пасху запретили праздновать, но то слухи. Выборг до сих пор был под властью белых и Финского Княжества.       Андрей взял в руку ложку, сидя, в отличие от большинства остальных воспитанников, с прямой спиной. Миха на него внимательно смотрел. Казался он ему каким-то иным, интересным, не скучным. Таким, что хотелось узнать получше. Андрею приходилось постоянно держать пальцы левой руки на кромке тарелки, чтобы не терять её местоположение. А когда тот доел всё, прежде чем осознать, что еды в тарелке больше нет, он несколько раз опустил ложку, постукивая по дну и прислушиваясь к звуку. Так и понимая, что тарелка пуста. — Дети, внимание! — нянечка постучала по стакану железной ложечкой, призывая всех устремить взгляды в свою сторону. — В город старайтесь не ходить, окромя фабрики. Там снова неспокойно! Все меня услышали?       После обеда Миша ушёл с ребятами играть в прятки, а как вернулся, обнаружил Андрея в комнате в гордом одиночестве, перебирающим в цепких пальцах кусок бечёвки. — Привет, Миш, — улыбнулся тот. — А как ты это? — удивился Миша. — Ты ж это… Не видишь ничего! — По запаху, — пожал плечами Андрей. — Вот это да! Ты запах унюхал! А от меня ещё чем пахнет? — воодушевился Миха. — Да ты же как собака! Но не в плохом смысле, а в хорошем! Понимаешь, да? Вообще не понимаю почему, если кого оскорбить хотят, то псом кличут. Собаки хорошие, преданные. Умные вон. Собака к плохому человеку не привяжется.       Повернув голову в сторону Миши, Андрей на несколько секунд замер, будто прислушиваясь, а затем выдал. — От тебя пахнет… Кожей, которая на фабрике, ещё каким-то очень странным запахом, не могу определить… И всё. Да и всё. От Шуры пахнет цветами, даже не цветами, а свежей травой, а от Лёшки доносится какой-то сладкий запах, но это не сахар. — Вот блин! От Шуры цветами, а от меня как от дохлой собаки, — насупился Миха. — Это получается ты меня не видишь, но я для тебя ходячее зловоние, и в голове твоей видимо сквернейший тип представляется.       Миха попробовал понюхать свои руки. Пахнут правда щелочью и хромом, что использовали в дубильне. Неприятно так. Но запаха самой кожи он не улавливал. Либо всё щелочь перебивала, либо принюхался давно к мертвечине всякой… Сколько уже этих шкур от остатков мяса поотскребал. Прогуливал иногда, не шёл. Но не пойдёшь, и в столовую не пустят. Приходилось ходить. — Хороший ты тип, Миш, успокойся, — улыбнулся Андрей. — Это несложно – почувствовать запах человека. Достаточно сильно-сильно зажмурить глаза и сосредоточиться именно на запахе. И тогда у тебя должно получиться. — Он повернулся к Михе и коснулся кончиками пальцев его головы. Нащупав аккуратно глаза, Андрей закрыл их ладонями. — Попробуй.       Миша крепко-крепко зажмурился и повёл носом. Казалось ему, что до сих пор запах щелочи рядом. Больше ничего. Поддался вперёд и чуть ли не лицом в Андрея упёрся, лишь тогда различил въевшийся запах гари и мыла. — Худо чую, — признался Мишка. Шумно втянул ноздрями воздух и открыл глаза. — Ты сжечь что успел? — Горшок отстранился. Андрей его руку снова в свою взял, а Мише уже и неловко. Щелочью же воняет, а товарищ и не брезгует, сминает пальцы и выглядит так, будто тревожит что. Губы вон сухие кусает, кожу потрескавшуюся жуя. Миха ему на эти самые губы большим пальцем надавил. — Себя не кушай!       Андрей даже потерялся на несколько мгновений, и действительно перестал кусать губы. Слепые глаза слегка задёргались, а сам мальчишка занервничал ещё больше. Но причину запаха гари он так и не объяснил… Как и откуда у него на ногах есть шрамы от ожогов. — А что ты с этой ниткой делаешь? — поинтересовался Миша. — Руки занимаю. Делать-то нечего, рисовать я здесь не могу, вот узелки на бечевке делаю. — Андрей пожал плечами, снова развязал все узелки и принялся вязать их заново.       Миша снова покосился на бечевку в руках Андрея и решил, что купит тому немного бисеру на припрятанный рубль. Всё равно руки явно умелые. Тонкие пальцы вон как легко узелки вяжут. Так можно украшений наделать, да девочкам продать. А на прибыль купить пирогов, али сахару им с Андрюхой.       С тех самых пор Андрей всюду таскался с Мишей за руку. Горшок ему на уши наседал, всё-всё рассказывая, что видел, а тот и рад. Ходил, слушал всё. Поддакивал, сказки иногда сочинял на ходу. Да истории такие заковыристые, что Миша каждый раз с открытым ртом слушал. Один раз Андрею удалось Волка, соседа по комнате, убедить, что в пруду русалка живёт, так тот пошёл лёд колоть, чтобы она не задохнулась зимой-то. Как она бы там до февраля дышала вопрос, конечно. Но Андрей с абсолютно серьёзным лицом заявил, что русалки – они как медведи, в спячку впадают. А вот Волк молодец, что это сделал. Русалка может раньше проснуться и показаться ему. А товарищ же действительно поверил, чуть пальцы себе не отморозил. Ещё Андрей был умным. Он уже умел читать и писать. Изъяснялся нарочито вежливо. За что вскоре получил кличку "Князь".       В один из дней Миша собирался к госпоже Лааксо и обещал ей привести показать Андрея, про которого уже все уши прожужжал добродушной вдове. Отправились втроём, через кусты. Лёшка за братом увязался. А через кусты, потому что неспокойная ситуация в городе всё ещё продолжалась, и нянечки детей старались на улицы лишний раз не пускать.       Миха остановился в тени дома и выглянул из-за больших кустов орешника. В приют для чего-то прибыли красные офицеры. А Мише страсть как было интересно на всамделешных красных офицеров поглазеть. Те же самого царя свергли. Правда, оказались они обычными русскими мужиками с ружьями, укутанные в серые шинели. Они хмуро оглядывали приведённых к ним мальчиков.       Со стороны ворот послышались крики на финском, а затем очередь выстрелов. Офицеры упали замертво, а вместе с ними совсем ещё юный Славка Волк, получивший шальную пулю в голову. — За Царя! За белых! — Послышались крики уже на русском.       Миха сжал руку Андрея и рванул вместе с ним и Лёшей к забору. Андрей спотыкался на снегу, но всё равно бежал рядом и даже будто дышать старался потише. Дорогу им перегородил мужчина в сером тулупе, с русой бородой. — Куда это вы, мальчики? — спросил мужик с финским акцентом, но на русском, закидывая ружье на плечо. Он покрутил ус и как-то странно посмотрел на детей, прям в лица вглядывался. — Куда ж вы бежите, а? Как зовут-то вас всех? — Мужик присел перед ними на корточки, смотря то на Миху, то на Лёшу, то на Андрея. На последнего прям как-то по-особенному. Замер весь и аккуратно коснулся его подбородка, разворачивая голову к себе и всматриваясь в черты лица. — Как тебя зовут? Как зовут тебя, а? — Андрей.       Мужик замер, всё смотря в слепые глаза. Миша Андрея за руку потянул, чтобы тот за его спину зашёл. А сам нахмурился и постарался вид погрознее сделать, ну как мог. Выпрямился, плечи расправил, подбородок задрал, свободную руку в кулак сжал. —Андрей значит… Андрей… — бормотал мужик.       Сам Андрей крепче сжал руку Миши, совсем уже за его спину спрятался и голову опустил.       Миха попятился назад, тонкий слой снега носком пошкрябал, пока мужик вдруг ружьё назад завёл, за спину, так ж неудобно если что выхватить. Миха этим воспользовался, схватил ком грязи и зарядил белому прямо в лицо. Пока противник был ослеплён, они втроём дали дёру и побежали по узким заснеженным улицам прямо до дома Лааксо.       У Михи сердце бешено колотилось. Финны Славку убили. И офицеров из Петрограда… И может ещё кого убьют.       Старушка Надежда Андреевна была вдовой состоятельного финна и поэтому имела фамилию Лааксо. Дверь мальчишкам открыла её гувернантка и быстро впустила всех внутрь. — Белые в городе, — сообщила вышедшая к ним Надежда Андреевна. — Пересидите здесь, а то в смуте подавят вас, бедных. Они не разбирают сейчас, лишь бы красную погань выгнать…       Андрей тяжело дышал, все ещё хватаясь за Мишу и идя следом за ним в просторную гостиную. Сам Миша был не в силах тому объяснить, что его окружает, только сказал тихо, что они в безопасности. Но Князь руку его всё равно держал крепко. — Андрей, ты чего? — спросил Лёша, и слегка пихнул его в плечо. — Он меня узнал… — прошептал Андрей. — Кто, белый?       Андрей кивнул и схватился за плечо Миши.        — Тебя никто не тронет, ё-моё, — Пообещал Миха, покрепче сжимая руку Андрея. — Вы помните, о чём я говорил с вами? — тихо напомнил Миша, обращаясь уже к Надежде Андреевне. — Насчёт моего брата. Вы правда можете? — Я без тебя никуда, Мишк, — вскочил Лёшка. — А ну цыц! — пригрозил тот. — Помню, Миш, помню. Я могу его к себе забрать, — кивнула госпожа Лааксо, смотря то на Мишу, то на сидящего рядом с ним Андрея, а затем кивнула гувернантке, чтобы та пошла и принесла что-нибудь поесть мальчикам. — Миша, ты сыграй что-нибудь, хорошо? А я пока… Поговорю с твоим другом.       Миша отпустил руку Андрея и сел за инструмент. Провёл невесомо пальцами по клавишам.       Надежда Андреевна тем временем вывела Андрея из комнаты. Миша ей доверял как родному человеку. Да и сама госпожа Лааксо относилась к ним с Лёшей как-будто к своим детям, и сокрушалась, что не может оплатить Мише консерваторию. Талант такой пропадает. Мише играть нравилось, но в чопорной и чистенькой консерватории он бы чувствовал себя лишним. Вскоре по дому разлилась чарующая музыка, пальцы Миши – грубые, мозолистые, пропахшие щелочью, скользили по инструменту, будто его с младенчества сажали за фортепиано. Хотя Горшок даже толком не знал нотной грамоты.       Миша запел романс о соловушке. Мальчишечий голос ещё не успел сломаться, и Миша пел высоко и чисто, будто сам соловьём заливался.       Музыка резко прекратилась, когда в дверь громко забучали, и когда гувернантка отправилась открывать, той сразу направили ружьё между глаз. Госпожа Лааксо завела Андрея в залу, передавая притихшему Мише и строго приказала не высовываться. — Русских скрываете? Коммуняк? — грубо поинтересовался вошедший. — Да как вы смеете врываться в дом покойного многоуважаемого господина Матиаса Лааксо! Я его вдова и могу заявить, что в этом доме никогда не будет красной падали! — гордо сказала Надежда Андреевна. — Уберите оружие! — А пел кто? — Мужик фыркнул, но ружьё опустил, гувернантка побледнела и прижалась к стене. — Я бездетная вдова, вот и забрала беспризорника, воспитываю в нём любовь к музыке и ненависть к красным. Лёш, Лёшенька, подойти к маменьке.       Миха коротко обнял Лёшу и толкнул к выходу. Андрея же схватил за руку и строго сказал: — Надо бежать, пока они нас не нашли. Лёша в порядке будет, с Надеждой Андреевной точно в порядке. А ты? Ты со мной? — Я с тобой, — шёпотом ответил ему Андрей. — Куда ты от меня денешься? Пропадёшь в снегу и спасти будет некому.       Горшок усмехнулся и повёл Андрея в дальнюю комнату. Единственным выходом оставалось окно, через которое можно было вылезти. Миша подсадил друга, и оба вылезли в тесный двор, заваленный дровами и досками. Горшок повёл его по самым безлюдным улицам, но в одном из дворов он резко потянул Андрюху на себя, заставляя спрятаться за телегой.       Белые подставили к стенке десяток мужиков. Послышалась команда «Огонь» и звук выстрелов. Миша зажмурился, прижимая Андрея к себе. — Суки, — тихо заскулил он Андрею прямо на ухо. — Ты не бойся, я выведу нас… Белые не тронут. — Миша дождался, когда белые уйдут. Тела десятерых мужчин лежали на грязном снегу. — Хорошо, что ты этого не видишь. — Зато запахи чувствую, — ответил Андрей, скривив лицо. — И слышу.       Они продолжали идти, но теперь медленнее, снег под ногами скрипел и звук этот казался оглушающе громким. Одинокий ветер завывал на пустых улицах и бил в лицо колючими снежинками. — Мы обратно в приют, да? — тихо спросил Андрей. Но когда Миха уже собрался ответить, Андрей резко потянул его на себя, не давая выйти из подворотни и забился с ним в дальнюю часть переулка. — Тише. Там кто-то есть. Я услышал.       Миха понял, что наступил на труп, но не смог пошевелиться. Пришлось левой ногой стоять на закоченевшей спине, чтобы не издать лишнего шума, да и Андрея не напугать. Тот-то не видит… Но запахи чувствует. А запах крови в этот день пропитал все улицы Выборга. Миша замер, чувствуя, как его немного потряхивает и от страха и от смрада.       Белые прошли мимо, весело переговариваясь между собой на финском.       Миха подождал ещё минуты три, прежде чем наконец убрать ногу с трупа. — Я не знаю безопасно ли там, но давай хотя бы посмотрим, — вздохнул он.       Когда удалось перебежками добежать до приюта, Миша увидел, как детей сажают в кареты. Из слов услышал только что-то про теплоход. — Ты понял, о чём там говорят? Нам идти безопасно туда? — спросил он у Андрея.       Андрей прислушался, пихая Миху в плечо, чтобы замолчал. — У нас в целом выбора нет, — пожал плечами он. — К госпоже Лааксо мы вернуться не можем. — Ещё несколько секунд прислушиваясь, он кивнул и добавил. — Пойдём. Нам безопасно туда идти. Нас всех хотят увезти в куда более безопасное место, всё хорошо.       На каретах детей довезли до набережной, там же загнали на теплоход. Туда же погружались и другие люди, бежавшие от белого террора, не желавшие быть расстрелянными. Когда корабль оказался переполненным, бортик убрали и началось отплытие. Миша смотрел, как люди отчаянно бежали по набережной вслед за спасением, а некоторые безумцы прыгали в холодную воду. — Белые – варвары… Изменения уже наступили, а они противятся, — нахмурился Горшок. — Людей убивают, почём зря. Говорят, даже детей расстреливали, кто за красных! Как так можно, ё-моё?       Андрей сжал руку Миши, а затем снова принялся кусать губы, отрывая уже присохшую корочку. Красные бусинки крови начали собираться на губах, контрастируя с побелевшим лицом, и он провёл кончиком языка по поверхности губ, собирая кровь и размазывая её. — Говорят, сегодня среди нас цесаревича искали! Будто бы жив царский наследник! — начал рассказывать Федот. — И красные и белые цесаревича знают в лицо, как все в стране знали царскую семью. Удивительно, что его до сих пор не нашли. — Ну так говорят, что его не видел никто лет шесть. Болезненный был, лечили и на люди не выводили. А прислугу во дворце всю расстреляли. Вот и не знают, как точно цесаревич выглядел… Ему, говорят, на портретах всех лет пять от силы… — начала рассказывать девочка, болтая ногами. — А ещё я слышала, что купцы говорят, что он ещё в пять лет богу душу и отдал. А всё говорили, что жив… Чтоб это… Люди верили, что наследник будет. Вот! — девочка подняла палец вверх. — Да зачем людям царь? — влез в разговор Миша. — Люди что, сами не могут решить, что им делать надобно? Глупая вообще идея, что нужен царь… Люди сами должны… Свободными быть. А знаете, что в Петрограде такой человек живёт… Пётр Кропоткин… Он теорию взаимопомощи придумал, когда вообще царь не нужен… — Хочешь сказать, хорошо, что царскую семью убили? — поинтересовался один из сирот. — Плохо, — отрезал Миша. — Никого убивать нельзя. Но и царей быть больше не должно.