Верный партиец и слепой цесаревич

      В новом приюте комнаты большие. В каждой по двенадцать коек. Как говорят: раньше это была лечебница для военных. Само здание старое, ещё восемнадцатого века, с высокими потолками и множеством узких коридоров и переходов. Всё здесь казалось затхлым и тёмным, а деревянные полы тихо поскрипывали от каждого шага. Детям выдали матрасы, подушки и одеяла. Во время этой раздачи Миху с Андреем и нашёл Шура. — Вот вы здесь, я уж думал, что вы в Выборге остались, а Лёшка где? — Он остался с госпожой Лааксо, — хмуро ответил Миха. — И хорошо, он образование получит, может даже в лицее отучится и больше никогда на кожевенную фабрику даже не взглянет. Ну хоть один из Горшков, да? — Скучать не будешь? — спросил Шура. — Буду, — кивнул Миша, — а как же не скучать? Но хорошо всё будет. У меня ты есть и Андрюха. — Миша приобнял Андрея, который уже получил свой комплект и теперь слушал и ждал, крепко держа в своих руках одеяло и матрас. — Конечно, Миш, — улыбнулся он. — Давайте койки рядом займём.

***

      В тысяча девятьсот двадцатом году Мише в руки попал выпуск журнала «Юный коммунист». И он загорелся идеями социализма. Они и до этого его привлекали. Новаторство, равные возможности для всех, несмотря на происхождение. Лозунги о равенстве и братстве западали в самое сердце. Единственное, чего Миша по-настоящему хотел – это свободы быть кем-то, кем-то кроме той роли, что дана при рождении. И казалось, что новая идеология эту свободу давала. Долой старый мир, долой чопорных консерваторов и буржуев. Каждый друг другу товарищ и брат. Миша даже порывался вступить в комсомол. Но брали туда только с четырнадцати. По документам Мише было только двенадцать.       Андрею приходилось выслушивать всё о коммунистических идеях. И слушал он молча, где-то высказывал свое мнение, где-то продолжал молчать… Но так ими и не загорелся.       Тем временем Мише всё чаще приходилось Андрея оставлять одного, он то разносил книги из подписных изданий, то торговал табаком на Невском, то улицы подметал вместо слёгшего с болезнью дворника. Тот за это дал ему новенький советский рубль. На который Миха купил Андрею бисера. В приюте у девочек денег не было, и поэтому Миха ходил продавать Андреевы поделки на Литейный. Пока советская власть не запретила всех торговцев. И их не стали отлавливать как врагов народа. — Ну вот где я? Получающий свои, ё-моё, тридцать, а иногда только пятнадцать копеек, а где буржуй, который продаёт мешками и рубли руками гребёт? — жаловался Горшок Андрею.       В тот день в Петербурге выдалась жаркая погода, и Миха отвёл Андрея в Юсуповский сквер, где они устроились под деревом прямо у воды.       Андрей пожал плечами, опираясь спиной о ствол дерева и продолжая плести браслетики даже сейчас. — Не знаю. Нет справедливости в этом мире. — Он отложил готовый браслетик и принялся за новый. — Слушай, а как ты думаешь. Человечество когда-нибудь придумает такую штуку, чтобы слепым людям зрение возвращать? Если они такие… Не с рождения к примеру. Ну или даже с рождения. — Андрей ловко продолжал плести, так что если смотреть на это занятие со стороны и не знать, что он слеп, то можно было его вполне за зрячего принять. — Люди ж летать, словно птицы научились, ё-моё? Научились! Тогда и этому научатся, а мы, может быть, даже доживём. Может доживём даже как люди… На луну полетят! На солнце не полетят, там сгореть можно… — воодушевлено рассуждал Миша, рассматривая лениво плывушие по небу пушистые облака. — Ну это совсем фантазии, Мих, — ответил Андрей. — Не, Андрюх, — хмыкнул Миша, поднимая руку и смотря, как солнечные лучи проходят сквозь пальцы. — Всё возможно. Человек вообще существо сильное. Он всё может, если очень захотеть! — ветер приятно трепал волосы. Миша лежал головой на Андреевых коленях и жмурился от проникающего через ветви клёна яркого солнца. Оно приятно грело кожу. Андрей всё ещё бледный, почти не выходил никуда. — И коммунизм когда-нибудь настанет, — кивнул Миха. — Там, говорят, всё бесплатно будет.       Андрей пожал плечами, доплетая браслетик и прицепил его Мише на запястье. — Ну я тебе не девочка же! Зачем это? Ё-моё… — Я вообще-то специально для тебя старался, — снова пожал плечами Андрей и улыбнулся, принимаясь за плетение ещё одного браслетика. —Не знаю, вот насчет «бесплатно» совсем уж бред. Ну… Невозможно ж без денег. Это ж только тогда в одной стране мы сможем проживать, а мир посмотреть хочется. Без путешествий скучно. — Он чуть дёрнул коленями, но не согнал с них Миху, продолжая свое занятие. Пальцы ловко нанизывали бисер на леску. — Говорят, что закрыли границы… Либо хотят закрыть, — тихо сказал Миха. — Да и что нам толку, ё-моё. У нас денег куда-то далеко поехать нет. Но как будет, то уже мировая революция случится и будет мир без границ! — Мир без границ… Звучит как мир, в котором некуда бежать, —отозвался Андрей. — Горшок, Андрюх, я вас обыскался… — вылез из-за дерева Шура. — Красные снова в приюте были. Слух опять пустили, что цесаревич выжил… — Да среди нас царских отпрысков быть не может. У нас все простые в приюте, — махнул рукой Миша. — не там ищут.

***

      Миха пробирался по тёмному коридору. На кухню хотел заглянуть. Сегодня там пекли булочки и можно было разжиться сахаром и творогом, если всё в дело не ушло. Хотя не уйдёт. Поварихи всегда остатки для себя припрятывали.              Он старался ступать как можно тише, как заметил, что дверь в одно из помещений приоткрыта, оттуда брезжил солнечный яркий свет и доносился… Голос Андрея. Горшок его везде узнает. Он аккуратно подошёл, вглядываясь в узкую щель. Андрей выглядел напуганным, озирался по сторонам и вдруг остановился незрячим взглядом на Мише. Будто почувствовал, что тот рядом.       Рядом с Андреем взад и вперёд расхаживал высокий человек в зеленом потертом мундире. Лица этого человека Миша рассмотреть не мог, но широкая напряжённая спина выглядела грозно. — Я должен расстрелять тебя на месте, но рука не поднимается. Ты всего лишь слепой ребёнок, — говорил человек. — Да и не думаю, что великие советы уже смогут пошатнуться от появления слепого мальчишки. — Вот именно, — закивал Андрей. — Я слеп и на власть никогда претендовать не смогу. — Он стоял неподвижно, когда дуло маузера уперлось в его лоб. И поднял руки в знак капитуляции, делая инстинктивно несколько шагов назад. — Стоять на месте! — приказал человек.       Миша застыл, зажимая себе рот рукой. Человек встал так, что закрыл своей широкой спиной Андрея и было непонятно, что происходило дальше. — Не надо стрелять. Я ничего не смогу сделать, даже если очень сильно этого захочу! Я ничего не сделал власти и ничего не сделал вам… Не надо стрелять. Я ребёнок, вы сами знаете! — выпалил Андрей.       Послышался щелчок предохранителя. —Живи, цесаревич, — ответил человек. — Скажу, что никого не нашёл.       Миша кое-как успел спрятаться за распахнутой дверью. Офицер каким-то чудом не заметил его и спешно удалился широкими шагами.       Прежде чем осмыслить ситуацию, Горшок бросился к Андрею и вцепился ему в руку, упав на колени рядом с ним, осевшим на пол. Напугал. Конечно, напугал. — Это я! Горшок. Ты живой… Как хорошо, что живой… — Рука Андрея, как и должно быть, оказалась в мишиной, но ощутимо дрожала. Миша её большим пальцем огладил… А потом резко накатило осознание. — Цесаревич? — Ты… Ты всё услышал? Я думал мне показалось, что ты где-то рядом… — Андрей всё ещё подрагивал, поджал губы и принялся их нервно кусать. — Цесаревич, да… Это меня тогда в Выборге красные искали, и сегодня из-за меня приходили. Я хотел тебе сказать, правда, Мих, но я не знал, как ты к этому отнесёшься. Правда не знал. Потому что ты за красных, а они убили мою семью, но ты-то хороший, и я… Ничего же не изменится? Миш, мы всё так же друзья, да?       Миша резко отшатнулся и выбежал за дверь. Сбежал… Как последний трус сбежал от Андрея. Руку саднило от фантомного прикосновения, аж пылала ладонь. Сбежал, правда, недалеко. Так и застыл в коридоре, сел на корточки и кулаком об пол с размаху «шмяк». Чтобы собственный разум болью отрезвить. До ушей донёсся грохот. Андрей что-то повалил, пытаясь наощупь выбраться. Он же этот этаж не знал почти. — Миха! — звучало почти отчаянно.       Миха, переборов бурю эмоций, вернулся. Но сказать Андрею так ничего и не решился. Миша сам не знал, чего злился. Сам же говорил, что происхождение роли играть не должно. А тут играет, получается.       Горшок молча взял Андрюху за руку и повёл в комнату. Тот вдруг тоже притих. Но Миша знал, что он понял по руке, кто его ведёт.       Он молчал всё время, и Миша решил, что Андрей понял, что они классовые враги и вот так вот от него отстранился. По приюту тот давно и успешно мог ходить без Горшка и делал это следующие несколько дней. Оказалось, что хватался он за Мишу только по привычке, либо потому что хотел. И они всё это время могли ходить расцепленные. Рука не переставала саднить и через неделю.       И всё это продолжалось ровно до того момента, пока Миху чуть не расстреляли. За то, что табаком торговал… Но пронесло. Офицер его мордой приложил об стену. Зубы выбил, но живым оставил.       Миша стоял, склонившись над раковиной, когда услышал голос Андрея. — Ты… Как? Ты в порядке? Мих.       Горшок резко повернулся и ему показалось, что такая глупость вот так друг от друга бегать. Непонятно, где и когда можно пулю в затылок схлопотать. Жизнь – она короткая на самом деле. Миша схватил руку Андрея и поднёс его пальцы к дырке между зубами, улыбнулся и попытался начать все свои мысли так и выкладывать. — Это, конечно, очень весело, — сказал Андрей, убирая руку. — Но надо к врачихе сходить, она обработает тебе всё нормально… Лучше, чем ты вот водой промываешь. — Да не, ты потрогай. Их не полностью выбило и они прям остренькие, — восхищённо ответил Миша. — Да потрогай, пока не ступились. — Миша снова руку Андрея на остатки своих зубов положил и улыбнулся прямо с пальцами во рту. Андрей отчего-то покраснел и руку резко отдернул. Мише даже обидно стало. Он ему такое показывает, а Андрюха так. — Тебе противно, что зубы выбитые или до сих пор со мной говорить не хочешь? Ну что мы эти… Враги должны быть. — Не хотел бы с тобой говорить – не прибежал бы сюда, едва узнав, что тебя чуть не расстреляли. Не смей так рисковать больше, слышишь? —Андрей пихнул Мишу в плечо. — Не смей рисковать. Если помрёшь где-нибудь на улице, то я тебя из-под земли достану и заставлю все мои браслеты и брошки носить. Да, даже девчачьи, если выпендриваться будешь! — Я рад, ё-моё… Без тебя странно как-то. Непривычно. Я ж думал, что это я тебя вожу везде, а оно как-то наоборот получилось, понимаешь, да? И я ещё думал, что ты должен ненавидеть меня… Ну красные же родителей твоих… А потом понял, что и белые столько семей поубивали. Наверное, нельзя по-другому, когда революция, да? Взрослые говорили, что нельзя. Но и не мы ж с тобой их убивали. Почему мы с тобой разлучаться должны, когда мы оба ничего не делали такого? — Не должны, — уверенно кивнул Андрей. — Никому мы ничего не должны. — и взял Мишу за руку.       В один из дней Миха вернулся позже чем обычно. И Андрея в комнате не нашёл. На кровати сидел Балу, который не успел и рта открыть, как дверь их комнаты снова распахнулась и нянечка затащила Андрея внутрь, чуть ли не швыряя на пол. Тот схватился за ножку кровати, переводясь из лежачего положения в сидячее и беспомощно озираясь. — Мерзавец! Подумаешь о своем поведении хорошенько, понял?! Ещё раз в драку полезешь, я тебя к Савелию Павловичу поведу! — Они первые! — вскрикнул Андрей. — Молчать!       Андрей дернулся от громкого голоса, как от удара, отшатываясь назад и стараясь ей больше не перечить. Нянечка покинула комнату. И тогда Миша заметил кровавые пятна под рубашкой Андрея. — Ну, ё-моё, — подскочил к нему Миха. — У тебя это первые розги, да? — получив кивок, Миша привычным жестом взял Андрея за руку и помог подняться. Они пошли вместе в помывочную на первом этаже. Большое помещение, где купались все воспитанники. Открытые душевые, замызганный кафель и скамья, на которой лежали бруски дурно пахнущего серого мыла. — Они загноятся, если не промыть… У меня гноились один раз. Месяц на спину лечь не мог. Ну ты помнишь… Андрюх, а потрогать хочешь? Ну… Шрамы мои?       Андрей ещё несколько секунд молчал, пока наконец не кивнул. Когда Миха развернулся к нему спиной, тот протянул руку вперёд и аккуратно коснулся шрамов кончиками пальцев. Поджал губы, проводя пальцами по всей их длине, а затем произнёс: — Больно было, да? — Неа, больше обидно, — помотал головой Миша, начав промывать полосы на предплечьях Андрея. На него будто совсем не жалели хлестких ударов. Андрей молчал, даже не шипел, и только через несколько минут заговорил снова. — Я правда не первый полез в драку. Старшие мальчишки решили меня проучить, а я им дал отпор. И нянечка увидела только вторую часть нашего с ними «разговора», решив, что именно я — зачинщик всего… В общем вот. — Несправедливо, — кивнул Миша. — Но тут много чего несправедливого, ё-моё… Но ничего. Всё изменится когда-нибудь. Савелий Павлович говорит, что хочет розги вообще запретить. Их и так можно только в крайнем случае, но нянечки каждый раз хватаются…— Миха нежно омыл все шрамы и на Андреевой спине, а потом наклонился и подул на них. Андрей дёрнулся и резко выгнулся. — Не надо? — Не надо. Не надо, спасибо, — закивал Андрей. — Это очень странно… — Одевайся давай, — поджал губы Миша. — Спасибо, Мих, — улыбнулся Андрей, аккуратно натягивая рубаху. — За помощь. Может и я могу тебе помочь с чем-то? — Спину мне помять можешь? Я слышал, что помогает… Всё равно уже шрамы потрогал. — Миха стащил рубаху и повернулся к Андрею спиной. — Я сегодня вагон с мукой разгружал. Мне за это заплатили, правда, той самой мукой… Я её припрятал. Потом обменяю на что-то. Ещё так весело было, когда один из мужиков мешок с телеги уронил, а он бах и лопнул. И всё белое, как зимой. Ты помнишь зиму? — Миша немного напрягся, когда руки Андрея прикоснулись к ноющим мышцам. — Да сильнее надавливай, я ж не девочка. Со мной нежно не надо… Ё-моё. — Зимой холодно. И всё вокруг пахнет холодом… И кровью. Почему-то каждый год я чувствую запах крови. Хотя мы давно не в Выборге. — Андрей действительно начал сильнее надавливать и разминать спину Михе. — А ещё иногда осенью я чувствую запах гари. Как тогда, в пожаре… Я до сих пор не могу избавиться от этого запаха. И от следов того дня. — Он на несколько секунд остановился, а затем закатал штанину, показывая Михе шрамы от ожогов. — Возможно, из-за них не могу избавиться. Возможно, они навсегда пропахли гарью. — Горели огни революции… — тихо сказал Миха. — Наверное, мне проще чем тебе… Я своих родителей даже не помню. Я даже не знаю родной ли мне Лёшка. Нас нашли в одном горшке совсем-совсем крохами… А ты помнишь. Тебе было, что терять… — Горшок наклонился назад, навалившись на Андрея и сложив руки того на своей груди, стал перебирать тонкие бледные пальцы. — Хуево родителей терять, кем бы не были… Это ж ты один остаёшься получается… Но ты это… Ты не один. Хочешь я у тебя буду, да?       Андрей молчал несколько секунд, а затем уткнулся носом в макушку Горшка и пробормотал: — Хочу, — кивнул он. — Я знаю, что родители погибли первыми. Что потом умерли сестры, что Настеньку не сразу умертвили пули и её добивали штыками… Бедная Настенька, бедные Олечка, Таня, Маша. Они иногда приходят ко мне во сне. И тогда мы снова все вместе. Тогда я снова их вижу. Во снах я всё вижу, представляешь? Вижу каждую мелочь, вижу портреты дворца, вижу узоры на красивых платьях сестер и мамы… А потом просыпаюсь и снова темнота. Снова ничего не видно, и только наощупь можно понять что-то. — Андрей аккуратно, но обнял Мишу покрепче, прикрывая слепые глаза. — Прости… Тебе наверное неинтересно всё это слушать, а я тут навязываю. — Дурак, что извиняешься. Рассказывай, ё-моё… Больше о себе рассказывай. Ты ж больше никому не можешь, а мне можно. Всё-всё можно. Понимаешь, да? — Миша переместил ладонь Андрея на своё лицо, чтобы тот мог его эмоции понимать. Когда первые разы так делал, то ощущалось странно, даже щекотно, а теперь только чуть жмурился, чувствуя пальцы Андрея на своих щеках. — Тебя как наследника трона воспитывали, ё-моё, а вот ни на грамм в тебе той аристократической надменности нет. Хотя, может, самоуверенности тебе надо. Немного так. Потому что ты хороший… И должен это знать, ё-моё. — И правда… Я никому больше не могу рассказать о том, что было раньше.       Андрей улыбнулся шире, почувствовав, как Миха улыбается, и снова продолжил. Миша был рад, что Андрей ему рассказал. Тот ещё долго говорил про сестёр, про их игры в дворцовом саду и как он коленку там расшиб и пытался храбриться, ведь все всё хотели напомнить ему, что он будущий император.       Правда, теперь этот неудавшийся император обнимал беззубого сироту Горшка и рассказывал обо всём так, будто происходило это когда-то в совершенно другой жизни. Что ж, может так оно и было. Миша подметил, что тот опять про рисунки вспоминает, и понял на что обменяет честно заработанные мешки с мукой.       Через несколько дней, когда ему в руки вложили бумагу, а затем и краски, Князь замер на несколько секунд, аккуратно ощупывая новые предметы. А затем поднял голову на Горшка. Казалось, даже глаза стали немного ярче. — Мих… Это краски и бумага? Да? Чтобы я мог рисовать? Мих… — Что Мих? Показывай, ё-моё.       Они снова вместе с Шурой сидели в Юсуповском саду, Горшку нравилось сюда приходить, когда работы не было. До революции этот сад принадлежал только одному человеку, а сейчас все свободно могли нежиться в тени его деревьев, независимо от состояния. Даже в Летний сад теперь пускали обычных людей. Но Миша вести Андрея туда не хотел. Вспомнит ещё что грустное. Они и так как-то мимо Дворцовой вместе шли, так тот запах знакомый учуял и стоял белый как мел. — А правда, как ты рисуешь, если не видишь? — поинтересовался Шура, подсаживаясь поближе. — Сейчас и покажу как. — Андрей взял один из листов и затем нащупал краску. Цвета правда спрашивал. А вот с рисованием особых сложностей не было, он рисовал пальцами, регулируя толщину нанесения краски и мазков, и старался как мог. Через некоторое время он наконец закончил, кладя лист себе на колени. — Вот. Так я представляю Мишу. — Андрей фыркнул, а вот Шура взял лист бумаги, рассматривая нарисованного Горшка. — Андрюх, да он как настоящий! Только цвет глаз другой, темнее немного… Но в остальном… Это просто невероятно, ты вслепую, никогда не видя Горшка нарисовал почти точный его портрет! — Правда, ё-моё… — на выдохе произнёс Горшок и застыл. —Ага, ощупал тебя всего так, что каждую линию передал… Чёрт, Князь, это шедевр! — похлопал друга по плечу Балу. — Ты хоть так его не называй, — нахмурился Горшок. — Да ладно тебе, Мих, клёвая же кличка. Завидуешь, что у Андрюхи круче, чем Горшок? Ну сам подумай какие у нас клички у сирот. Долговязый, Прыщ, Нюня, Гнида… А тут Князь. Красиво же!       Андрей поджал губы, а затем взял новый лист и снова принялся что-то рисовать. Балу перевёл взгляд с Князя на Горшка, затем обратно, и пожал плечами. — Что ты рисуешь? — Увидишь, — загадочно ответил Андрей. И продолжил водить пальцем по своему холсту, меняя цвета красок, и через некоторое время на листе нарисовался пейзаж. Красивейший сад, а за ним виднелась какая-то усадьба. Усадьба погибшей императорской семьи.       С этого дня в ящике с вещами Андрея начали копиться рисунки. Миша всегда сидел рядом с ним и помогал не перепутать цвета. Их можно было бы расставить по порядку, но обоим было хорошо и так.