Все решает шоу.

Люцифер сидел на краю кровати, которая уже почти стала его собственной. И не ложился. В голове свербило. Почему Аластор всё время остаётся на кухне? Люцифер уходит спать — Аластор сидит. Через час — сидит. Через два — всё ещё там. Смотрит в окно. Или не смотрит, а просто думает о чём-то своём. Может, у занятого человека свои ритуалы. У каждого есть странности. Но Люцифера это уже который день не отпускало. Особенно если вспомнить все эти «хобби» — газеты, куклы, нож, который всегда оказывается под рукой. Что он там делает по ночам? Пьёт в одиночку? Разглядывает свои коллекции? Или просто ждёт, пока Люцифер заснёт, чтобы... Он мотнул головой, отгоняя мысль. Нет. Не сейчас. Не после всего, что было. Люцифер долго ворочался, уставившись в потолок. Тишина давила на уши, и в этой давящей тишине его собственные мысли казались оглушительно громкими. Он перебирал в голове одни и те же вопросы, как чётки, и ответов не находил. В какой-то момент усталость взяла своё — веки отяжелели, дыхание стало глубже, и он провалился в сон. Но сон оказался коротким и тревожным. Он не понял, что именно его разбудило. Может быть, скрип половицы. Может, лёгкое движение воздуха. А может, просто шестое чувство, которое годами вырабатывается у тех, кто привык не доверять темноте. Люцифер открыл глаза и замер. Кто-то был в комнате. Он не видел лица, только силуэт — высокий, худой, с плавными, почти кошачьими движениями. Силуэт стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, и, кажется, смотрел прямо на него. Люцифер затаил дыхание, стараясь не выдать себя. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя лежать неподвижно, как будто спал. Неизвестный постоял несколько секунд — или минут, время словно остановилось — а потом бесшумно вышел, притворив за собой дверь. Люцифер выдохнул, но расслабляться не спешил. Он полежал ещё немного, прислушиваясь к звукам дома. Тишина. И вдруг — резкий, глухой удар входной двери. Кто-то вышел на улицу. Люцифер сел на кровати, сжимая в руках одеяло. Руки дрожали. Он узнал эту походку, этот силуэт, эту манеру неслышно появляться и исчезать. Аластор. Но зачем? Зачем заходить в комнату среди ночи? Проверить, спит ли он? Или... Люцифер не хотел додумывать. Он откинулся на подушку, уставившись в тёмный потолок, и понял, что уснуть теперь не сможет до самого утра. За стеной, в комнате Аластора, было тихо. Но Люцифер знал — его там нет. Аластор вышел из дома. Куда — неизвестно. Зачем — тем более. И от этого знания внутри разрасталась липкая, противная тревога. Люцифер всё же решил убедиться, что он в этом доме один. Он бесшумно выскользнул из комнаты, стараясь не наступить на скрипучие половицы. В коридоре было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, выхватывая из мрака очертания стен и мебели. Он замер на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха, ни дыхания, ни шагов. Дом казался вымершим. Медленно, почти крадучись, Люцифер поднялся на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле, но он не мог остановиться. Ноги сами несли его к двери Аластора. Остановился. Стоял, как вкопанный, будто примерз к полу. Сомнения раздирали изнутри. А что, если он там? Что, если Аластор не уходил, а просто затаился? Что, если он сейчас откроет дверь и увидит те самые безумные глаза в полумраке? Люцифер сглотнул, заставил себя поднять руку и толкнуть дверь. — Чёрт с ним, — прошептал он и щёлкнул выключателем. Свет залил комнату. Пусто. Кровать аккуратно застелена, шторы задёрнуты, на столе — стопка книг и остывшая кружка. Никого. Аластор действительно ушёл. Люцифер выдохнул, прислонившись к косяку. Комната была пуста, но в ней всё ещё пахло одеколоном и ванилью. Он постоял несколько секунд, потом вышел в коридор и выключил свет. Спускаясь вниз, он думал об одном: куда мог пойти Аластор в такую глубокую ночь, совсем один? Не к Хелен — у неё, наверное, уже всё закрыто. Не на работу — радиостудия пуста в третьем часу. И не к кому-то из знакомых — с кем, если у него, кроме Хелен, почти нет друзей? Люцифер зашёл на кухню, сел за стол. Пустая бутылка из-под виски всё ещё стояла на столе, рядом — один стакан. Он взял его в руки, покрутил. Потом поставил обратно и уставился в окно. За стеклом чернела улица, и только редкие фонари разгоняли тьму. Где-то там, в этой темноте, сейчас ходил Аластор. Один. Без него. Странное чувство шевельнулось в груди — не страх, не тревога, а что-то другое. Люцифер не стал в нём разбираться. Он просто сидел и ждал. Потому что знал — Аластор вернётся. Он всегда возвращается.

***

Машина остановилась у входа в церковь. Аластор вышел, с силой захлопнув дверцу — звук гулко разнёсся по пустынной улице. Слева, за поворотом, виднелась набережная, где они с Люцифером совсем недавно бродили и болтали. Аластор встряхнул головой, отгоняя лишнее. — Не время для жалких воспоминаний, — пробормотал он, поправляя пиджак. На губах зазмеилась та самая хищная улыбка, которая появлялась лишь тогда, когда он оставался один. Странно, но церковные двери были не заперты. Ночью. Аластор даже не удивился — лишь усмехнулся уголками губ и, не раздумывая, шагнул внутрь. Внутри было темно и тихо. Пахло ладаном, старым деревом и ещё чем-то — чем-то сырым, забытым, будто здесь давно не ступала нога живого человека. Слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь витражи, раскрашивая пол в кроваво-красные и синие пятна. Аластор шёл медленно, почти не касаясь ступеней. Его шаги тонули в каменном полу, и казалось, что сама церковь затаила дыхание. Он остановился у алтаря, заложив руки за спину, и поднял голову к распятию. — Ты ведь знаешь, зачем я здесь, — тихо сказал он, обращаясь к тени, сгустившейся в углу. Из темноты выступил силуэт. Высокий, худой, в длинном чёрном пальто. Лица не разобрать — только блеск глаз и тусклый отблеск чего-то металлического в руке. — Всегда пунктуален, Аластор, — голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Я уж думал, не придёшь. — Я всегда прихожу, — Аластор не обернулся. — Вопрос в том, что ты приготовил на этот раз. Незнакомец шагнул вперёд. Свет упал на его лицо — бледное, с глубокими морщинами и бельмом на левом глазу. В руке он сжимал свёрток, перевязанный бечёвкой. — То, что ты просил. — Он бросил свёрток на ступень алтаря. — И ещё кое-что. Бесплатно. В знак... уважения. Аластор медленно повернулся, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Уважения? — переспросил он. — С каких пор ты меня уважаешь? — С тех пор, как ты перестал быть предсказуемым, — собеседник криво усмехнулся. — А теперь иди. И не забудь заплатить. Как обычно. Аластор наклонился, поднял свёрток. Потом достал из внутреннего кармана конверт и бросил его на пол у ног незнакомца. — Там вдвое больше, — сказал он. — За молчание. — Я всегда молчу, — ответил тот, пряча конверт в карман. — Это моя работа. Он растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Аластор остался один у алтаря, сжимая в руках свёрток. С минуту он стоял неподвижно, потом сунул его под мышку и направился к выходу. На пороге обернулся, бросил последний взгляд на распятие. — Прости, Господи, — усмехнулся он. — Но у меня нет выбора. Аластор уже направился к выходу из этого места, когда на его пути выросла фигура в белом одеянии. Молодой священник — по голосу сразу понятно, звонкий, ещё не успевший огрубеть от проповедей, — сжимал в руках тяжёлый крест. В другой руке дрожала зажжённая свеча, бросая на его лицо неровные, пляшущие тени. — Что ты здесь делаешь? Тебе тут не место, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём всё равно сквозила нотка страха. — Прошу заметить, я как раз исполняю вашу волю, — Аластор улыбнулся той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Убираюсь отсюда. Он сделал шаг вперёд, намереваясь пройти мимо, но священник резко выставил руку, оттолкнув его назад. Силы в молодом теле оказалось больше, чем ожидал Аластор. — Как ты смеешь спокойно жить, имея на себе столько грехов?! — голос сорвался на крик. Эхо заметалось по пустым сводам, ударилось в стены и затихло где-то под самым куполом. Аластор замер. Поправил пиджак, неторопливо, будто разговор его нисколько не заботил. Потом поднял глаза на распятие, на лик Христа, смотревшего на него с высоты. — Грехи, говорите? — переспросил он тихо. — У меня их столько, что вы, молодой человек, и половины не перечислите. Но вот что интересно... — он перевёл взгляд на священника. — Где был ваш Бог, когда эти грехи совершались? Где он был, когда я молился ему по ночам? Где, скажите на милость? Священник побледнел, но крест не опустил. — Не кощунствуй, — прошептал он. — Не смей... — Я не кощунствую, — Аластор шагнул ближе, и теперь уже священник попятился. — Я просто задаю вопросы. А вы, если служите Богу, должны на них отвечать. Или вы только крестом махать умеете? — Я... — молодой человек запнулся, голос его сел. — Блять... — Аластор попятился назад, но было поздно. Свеча, пущенная твёрдой рукой, ударила его в плечо, обожгла пиджак, рассыпав сноп искр. Он сбил огонь ладонью, но дым уже потянулся к потолку. — Не приближайся ко мне, ты, исчадье ада! — голос священника звенел, срывался на фальцет, но в нём было что-то древнее, почти ветхозаветное. — Я вижу тебя насквозь! Я слышал все твои молитвы в этой церкви! Как ты ползал на коленях перед алтарём и выл, рассказывая свои ужасные грехи! Как просил искупить их! Как ты смеешь после всего этого заикаться об искуплении?! Парень пятился, спотыкаясь о ступени, но не отводил взгляда. Крест в его руке ходил ходуном, но он держал его перед собой, как щит. Аластор выпрямился, отряхнул пиджак. На лице его не было ни страха, ни злости — только какая-то странная, пугающая пустота. — Ты слышал, — повторил он тихо. — Слышал, значит. — Он сделал шаг вперёд, и священник снова отшатнулся. — И что же ты понял, святой отец? Понял ли ты, почему я приходил? Почему я стоял здесь на коленях и просил у твоего Бога того, чего он никогда не даст? — Ты... , — выдохнул парень. — Тебе не место в храме. Тебе не место среди людей. — Может быть, — Аластор кивнул, будто услышал давно знакомую истину. — Но я всё равно приду. Снова. И снова. И сколько бы свечей ты в меня ни кидал, я буду приходить. Потому что, — он усмехнулся, — у меня нет другого места, где можно побыть честным. Священник замер. Крест опустился. В глазах его мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли ужас. — Убирайся, — прошептал он. — Убирайся, пока я не позвал стражу. — Не позовёшь, — Аластор повернулся и пошёл к выходу. — Потому что тогда придётся объяснять, почему ты не спал в подсобке, а шастал по ночной церкви и подслушивал исповеди. — Боже, какой же ты надоедливый, — процедил Аластор, шагнув почти вплотную к священнику. Тот не успел ни отшатнуться, ни выставить крест. Удар пришёлся в висок — резкий, точный, со всей силы. Парень охнул, глаза его закатились, и он рухнул на каменный пол, как подкошенный. Аластор постоял секунду, глядя на распростёртое тело, потом с отвращением отряхнул руки — будто прикоснулся к чему-то мерзкому. — Непрошенный свидетель, — буркнул он и направился к выходу. На улице он открыл багажник, достал верёвку и тряпку — всё это лежало там уже давно, на всякий случай. Вернулся в церковь, быстро, привычными движениями связал парню руки за спиной, стянул ноги. Рот замотал тряпкой, туго, чтобы не развязался. Потом потянулся за крестом, который священник так и не выпустил из рук — пальцы закоченели, сжатые в судорожном спазме. Аластор попытался выдернуть крест, но хватка была мёртвой. Он дёрнул сильнее — бесполезно. — Чёрт с тобой, — прошипел он и перевязал священника вместе с крестом, примотав его к груди. Потом взвалил тело на плечо, вытащил из церкви и, не церемонясь, швырнул в багажник. Крышка захлопнулась с глухим стуком. Аластор огляделся — ни души. Только фонари тускло горели вдоль пустынной улицы, да где-то вдалеке лаяла собака. Он сел за руль, закурил и, не спеша, выехал с парковки. Машина медленно покатила в ночь, увозя его прочь от церкви, от криков, от всего этого дерьма. В багажнике тихо постукивало тело — и Аластор, поймав себя на мысли, что ему плевать, только крепче сжал руль. Парень очнулся от того, что его мотануло головой о стенку багажника. Дорога, видимо, была убитая — кочка на кочке, и каждая встреча с ямой отдавалась в затылке тупой, нудной болью. Он привык к темноте, насколько это вообще было возможно, и огляделся. Рядом — лопата, канат. На лопате — пятна. В темноте не понять: то ли грязь, то ли кровь. Парень зажмурился и взмолился про себя, чтобы всё-таки грязь. Воздух в багажнике кончался. Стало тяжело дышать, в груди закололо. — Не оставь меня, Господи, — прошептал он одними губами, не разжимая рта. — Избавь от напасти сей, спаси и помилуй раба твоего. Машина резко встала. Парень успел закрыть глаза и обмяк, изображая беспамятство. Снаружи зазвучал голос — насвистывал какую-то мелодию, будто на прогулке в парке, а не в глухой ночи у дома с тёмными окнами. Щёлкнул замок, крышка багажника поднялась. Свежий воздух ударил в лицо, но парень не шелохнулся. Его подхватили, перекинули через плечо — грубо, но привычно, будто не впервой. Шаги по гравию, потом по половицам. Где-то хлопнула дверь. Потом его бросили на что-то твёрдое — кажется, на пол ванной. Голос над ним прозвучал почти ласково: — Побудь здесь. Я ненадолго. Дверь закрылась. Шаги удалились. Хлопнула входная дверь, заурчал мотор, и машина уехала. Парень остался один в темноте, с крестом, примотанным к груди, и верёвками, впивающимися в запястья. Где-то в доме, в другой комнате, послышался тихий вздох — кто-то проснулся или не спал вовсе. Но парень не знал, друг это или враг, и потому лежал тихо, шепча молитвы в грязную тряпку, затянутую на рту. — Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй меня грешного, — твердил он про себя, пока в доме снова не стало тихо. Люцифер затаил дыхание, притворяясь спящим. Услышал хлопок входной двери, а затем снова уезжающую машину. Подождал ещё немного — на случай, если Аластор забыл что-то и вернётся, — потом осторожно встал с кровати. Выйдя в коридор, он осмотрелся. Пусто. Темно. Только луна светила в окно, выхватывая из мрака очертания мебели. — Аластор снова ушёл, — пронеслось в мыслях Люцифера. Он поёжился — не то от холода, не то от тревоги. И вдруг замер. Где-то рядом послышался шорох. Тихое, сдавленное движение, будто кто-то пытался освободиться, но боялся шуметь. Дыхание участилось. Люцифер прислушался — звук доносился из ванной комнаты. Он насторожился, бесшумно подошёл к двери, нажал на ручку и резко открыл. — Ёбаный рот! — вырвалось у него. Он схватился за сердце и отшатнулся. — Ты блять кто!? На полу ванной, скорчившись, лежал человек в белом одеянии. Молодой парень, со связанными за спиной руками и стянутыми ногами. Рот был замотан тряпкой, к груди верёвками примотан крест. Он дёрнулся, замычал сквозь кляп — громко, испуганно. — Ммм! Ммм! — парень заорал вместе с ним, только через полотенце, которое обвязывало ему рот. Глаза его расширились от ужаса, он попытался отползти, но верёвки не пускали, и он только беспомощно забился на кафельном полу. Люцифер перевёл дух, снова прижал ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Священник, что ли? — прохрипел он, наклоняясь. — Как ты здесь оказался? Аластор притащил? Парень закивал, замычал ещё отчаяннее, тыкая подбородком в сторону креста и хрипя что-то неразборчивое. — Господи, — выдохнул Люцифер, оглядываясь на дверь — не вернулся ли Аластор. — Ладно, молчи. Сейчас попробую развязать. Он опустился на колени, принялся возиться с узлами, матерясь сквозь зубы. Пальцы дрожали, верёвка была затянута туго — не развязать, только резать. Но ножа под рукой не было. — Чёртов псих, — бормотал Люцифер, дёргая узел. — Мало ему ножа, теперь ещё людей ворует. Крест ему, видите ли, понадобился. Парень что-то промычал, пытаясь помочь, но только больно дёрнул связанными руками. — Не дёргайся, — шикнул Люцифер. — Сейчас, я только... Он оглядел ванную. На полке — бритва. Схватил, распорол верёвку. Парень выдохнул, когда руки освободились, и сразу схватился за кляп, стащил его с лица. — Спасибо, — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Спасибо, господи... — Не господи, а Люцифер, — огрызнулся тот, перерезая верёвки на ногах. — Вставай давай. И говори, что этот псих опять учудил. Резкая боль ударила священника в голову — он пошатнулся, схватился за стену, побледнел ещё сильнее. — Угх... — выдохнул он, прижимая ладонь к виску. — Пошли в гостиную, — Люцифер подхватил его под локоть, поддерживая. — Сядешь в кресло, отдышишься, потом расскажешь, что за херня тут произошла. Парень кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они медленно вышли из ванной, прошли по тёмному коридору в гостиную. Люцифер усадил его в то самое кресло, где ещё недавно сидел сам, и опустился на диван напротив. Священник откинул голову на спинку, закрыл глаза. Дышал тяжело, прерывисто, но постепенно дыхание выравнивалось. — Ты как? — спросил Люцифер, вглядываясь в его бледное лицо. — Жив, — прохрипел тот. — Слава Тебе, Господи... — Это ты потом славить будешь, — перебил Люцифер. — А сейчас давай по порядку. Кто ты, как здесь оказался и зачем тебя этот псих сюда притащил? Парень открыл глаза, посмотрел на него — с благодарностью, но и с опаской. — Я... отец Уолтер, — сказал он тихо. — Служу в той церкви, у набережной. А этот человек... — он запнулся, поёжился. — Он приходил ночами. Молился. Плакал. Говорил такие вещи... я не мог не слушать. Люцифер нахмурился. — Какие вещи? Уолтер покачал головой, сжимая крест. — Простите, но это тайна исповеди. Я не имею права говорить, о чём он молился. Даже под страхом смерти. — Голос его дрогнул, но в нём чувствовалась твёрдость. — Могу лишь сказать, что он... убивал. Много. И не раскаивался. Только боялся... чего-то. Или кого-то. Сегодня я не выдержал, вышел к нему. Хотел остановить. — Уолтер закрыл лицо руками. — Он ударил меня. И всё остальное вы знаете. Люцифер молчал, переваривая услышанное. В голове шумело, мысли путались. — Ладно, — сказал он наконец. — Сиди здесь. Я посмотрю, не вернулся ли этот...маньяк. Он подошёл к окну, отодвинул штору. На улице было пусто и темно. Машины не было видно. Только фонари горели ровным жёлтым светом, и где-то вдалеке лаяла собака. — Пока никого, — сказал Люцифер, поворачиваясь. — Но он вернётся. Вопрос — когда и с чем. — Уолтер? Может, чаю? — Люцифер подошёл к священнику, глядя на его бледное, осунувшееся лицо. — ...С радостью, — ответил Уолтер, и на его губах попыталась появиться одобрительная улыбка. Но вышло криво — лицо скривилось в болезненной гримасе, будто даже улыбка причиняла ему боль. Люцифер кивнул, скрылся на кухне и через минуту вернулся с двумя дымящимися кружками. Одну протянул священнику. — Держи. С мятой. Успокаивает. — Благодарю, — Уолтер взял кружку, сжал её в ладонях, греясь о горячие стенки. — Вы очень добры... Не ожидал. — А чего ты ожидал? — Люцифер сел напротив, отпил глоток. — Что я выкину тебя на улицу? Или прирежу, как этот псих? Уолтер промолчал, только крепче стиснул кружку. — Не бойся, — вздохнул Люцифер. — Я не такой. Хотя... — он запнулся, посмотрел куда-то в сторону, — кто знает, кем я стану, если останусь здесь ещё на неделю. — Вы не станете, как он, — тихо сказал Уолтер. — Я вижу. В вас есть свет. — Свет? — Люцифер усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Давно мне никто не говорил таких слов. Особенно здесь. Они пили чай молча. Где-то за стеной скрипнула половица — оба замерли, прислушиваясь. Тишина. — Придётся тебе посидеть здесь до утра, — сказал Люцифер, поставив пустую кружку. — Не выпущу я тебя на улицу, пока он не вернётся. — А если он не явится? — Явится, — Люцифер покачал головой. — Куда он денется. Здесь его дом. И всё, что ему дорого... — он замолчал, не договорив. Уолтер посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Вы тоже здесь живёте? — Живу, — Люцифер криво улыбнулся. — Можно и так сказать. Временно. По собственному желанию. Идиот, да? Священник не ответил. Только перекрестился незаметно и принялся читать про себя молитву — за этого странного золотоволосого человека, который пил с ним чай посреди ночи. Время шло. Аластор не возвращался. Луна давно перевалила за полночь, тени на стенах вытянулись, и в доме стало совсем тихо. Люцифер и Уолтер к тому времени уже успели переговорить — о церкви, о городе, о том, как странно складывается жизнь, когда оказываешься не в том месте и не в то время. Уолтер оказался на удивление рассудительным молодым человеком, не склонным к панике, что Люцифер отметил про себя с одобрением. В конце концов, они замолчали, прислушиваясь к ночным звукам. — Люцифер, — Уолтер поставил кружку на стол и перекрестился. — Скажите мне честно: он вернётся, чтобы убить меня? — Не знаю, — ответил Люцифер, не отводя взгляда от окна. — Но если вернётся с такой мыслью, я сделаю всё, чтобы он её оставил. — Вы уверены, что он вас послушает? — Он слушает меня не всегда, — Люцифер усмехнулся уголком рта, — но перечить не привык. Уолтер хотел спросить что-то ещё, но в этот момент за входной дверью раздались шаги — тяжёлые, неторопливые, чуть шаркающие. Звякнул ключ. Люцифер поднялся, бросил быстрый взгляд на Уолтера и кивнул на кресло. Тот понял и отступил к стене, вжавшись в тень. Дверь открылась. Аластор вошёл и замер. Секунду он стоял неподвижно, оценивая обстановку. Потом медленно перевёл взгляд с Люцифера на Уолтера и обратно. Он был в крови. Рубашка — в пятнах, лицо — в разводах, руки — в тёмных потёках. За спиной он тащил мешок, тяжёлый и мокрый, оставлявший на полу влажный след. — Люцифер, — голос Аластора прозвучал ровно, без удивления, но с лёгкой хрипотцой. — Я не ожидал тебя здесь застать. Думал, ты спишь. — Не спалось, — ответил Люцифер, не делая шага ни назад, ни вперёд. — А ты, как я погляжу, хорошо провёл время. — Не то слово, — Аластор опустил мешок на пол, выпрямился и провёл рукой по лицу, размазывая кровь по щеке. — Но ты не один. И это ставит меня в неловкое положение. — Уолтер, — представил священника Люцифер, не сводя глаз с Аластора. — Он служит в той церкви, куда ты ходишь по ночам. Ты, кажется, решил взять его с собой без приглашения. — Он взял на себя смелость подслушивать мои разговоры с Богом, — Аластор говорил спокойно, даже лениво, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Это, знаешь ли, нарушение границ. Я этого не люблю. — А я не люблю, когда меня будят среди ночи и заставляют развязывать связанных людей, — парировал Люцифер. — Так что мы квиты. Аластор усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Мы с тобой вообще давно не квиты, дорогой. И вряд ли когда-нибудь будем. Он перевёл взгляд на Уолтера. Тот стоял у стены, бледный как полотно, но не отводил глаз. — Вы, отец Уолтер, — сказал Аластор, — нарушили тайну исповеди. Своим присутствием, своим слухом. Вы слышали то, что не должны были. И теперь я должен решить, что с этим делать. — Ничего вы не должны, — Люцифер шагнул вперёд, заслоняя священника. — Ты не судья. И не палач. Хватит уже игр. — Игр? — Аластор поднял бровь. — Ты называешь это играми? — А как ещё назвать человека, который таскает по ночам мешки с неизвестно чем и священников в придачу? — Люцифер кивнул на мешок. — Что там, кстати? Или мне тоже лучше не знать? Аластор посмотрел на мешок, потом на свои руки, потом снова на Люцифера. — Лучше не знать, — сказал он тихо. — Для твоего же спокойствия. — Моё спокойствие давно не в твоей компетенции, — жёстко ответил Люцифер. — Говори. Аластор вздохнул. Провёл рукой по волосам, оставляя в них кровавые следы. — Тело, — сказал он. — Которое нужно убрать. И вопрос, что делать со священником, который видел слишком много. — Со мной ничего не надо делать, — подал голос Уолтер. Голос его дрожал, но смотрел он прямо. — Я никому не скажу ни слова. Клянусь. — Клятвы, — Аластор усмехнулся. — Я их слышал столько раз, что мог бы открыть свою коллекцию. Но почему-то я тебе верю. Наверное, потому что ты всё ещё держишь крест. Он подошёл к окну, отодвинул штору, вглядываясь в темноту. Люцифер и Уолтер смотрели на его спину — окровавленную, но прямую. — Убирайся, — сказал Аластор, не оборачиваясь. — Пока я не передумал. Иди в свою церковь, молись, проси прощения за любопытство. И никогда больше не подходи ко мне. Уолтер перекрестился, быстро поклонился и, не оглядываясь, вышел в коридор. Хлопнула входная дверь. Люцифер остался один с Аластором. — А ты, — Аластор повернулся к нему, — ты почему не ушёл с ним? — Потому что это мой дом тоже, — ответил Люцифер. — Уже. На время. Или ты забыл? Аластор посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся и покачал головой. — Забыть тебя невозможно, дорогой. Это я тебе точно говорю. Люцифер тяжело опустился в кресло, пока Аластор возился в коридоре с мешком. Тот прислонил свою ношу к стене, вытер руки о тряпку, висевшую на вешалке, и только потом зашёл в гостиную. Люцифер уже налил себе виски — щедро, почти до краёв. Залпом. Не поморщился. — А ты ведь клялся мне, — сказал он, глядя в окно. Голос звучал глухо, будто из пустоты. Аластор замер в дверях, наблюдая за ним. Лицо его было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что притащил в дом труп. Только пальцы чуть заметно дрожали. — Клялся в чём? — переспросил он. В голосе — ни тени удивления, только усталость. — В том, что ты не убийца, — Люцифер повернулся к нему. Глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от того, что он сдерживал. — В тот вечер. После ножа. Ты сказал, что это всё по работе. Что газеты, куклы, твои ночные вылазки — просто расследования. Ты смотрел мне в глаза и клялся, что никого не убивал. Аластор молчал. Прошёл к столу, налил себе тоже. Выпил не спеша, поставил стакан, посмотрел на свои руки — чистые теперь, только под ногтями осталось тёмное. — Я знаю, что говорил, — сказал он тихо. — И знаю, что сейчас ты видишь. — Я вижу мешок с телом в твоём коридоре, — голос Люцифера дрогнул, но он взял себя в руки. — И твои руки в крови. Не по работе, Аластор. Не для расследования. — А если я скажу, что это самооборона? — Аластор поднял на него глаза. В них не было вызова, только усталая, горькая искренность. — Если скажу, что этот человек напал первым? Что я не хотел? — Ты притащил его в мешке, — отрезал Люцифер. — Люди, которые обороняются, не таскают трупы по городу и не прячут их в багажнике. Аластор опустил голову, провёл рукой по лицу. — Ты прав, — сказал он глухо. — Не хотел, но убил. И теперь я не знаю, как смотреть тебе в глаза. Потому что ты — единственный, кто верил мне. А я тебя обманул. Люцифер молчал долго. Так долго, что Аластор уже подумал — он встанет и уйдёт. Хлопнет дверью и исчезнет из его жизни, как и должен был сделать ещё в первый день. Но Люцифер не ушёл. — Я не о том, что ты убил, — сказал он наконец. — Я о том, что ты мне соврал. — Прости, — тихо сказал Аластор. — Я не умею иначе. — Учись, — Люцифер поднялся, подошёл к нему, положил руку на плечо. — У тебя теперь есть время. И повод. Аластор поднял голову, посмотрел на него. В глазах его стояло что-то, чему Люцифер не сразу нашёл название. Кажется, это была надежда. — Ты остаёшься? — спросил Аластор. — Куда я денусь, — Люцифер усмехнулся. — Кто будет следить, чтобы ты не натворил новых глупостей? Аластор попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти жалкой. — Спасибо. — Не благодари, — буркнул Люцифер, возвращаясь в кресло. — Лучше скажи, что мы будем делать с мешком. И когда ты собираешься рассказать мне правду. Всю. Без недоговорок. Аластор вздохнул, взял бутылку и сел напротив. — Правду, говоришь. — Он налил себе ещё. — Боюсь, после неё ты меня возненавидишь. — Который час? — Люцифер вздохнул и поднял голову. — Половина пятого, — ответил Аластор, опускаясь на диван. — Завтра доскажешь, — Люцифер снова откинулся в кресле. — Ты же сам звал меня с собой на работу. А встаёшь ты, как я понимаю, рано. — Мне приходилось вставать рано. — Аластор уставился в стену. — Значит, и тут мне врал, — зевнул Люцифер. — Я... был вынужден, — Аластор бросил взгляд на свои руки. — Идём спать. Завтра рано вставать. Люцифер неохотно поднялся из кресла — и в этот момент его взгляд упал на руки Аластора. Не просто испачканные, а порезанные, с запёкшейся кровью на костяшках. — Я думал, это не твоя кровь, — сказал Люцифер, вглядываясь в чужие ладони. Аластор поспешно убрал руки за спину. — Спокойной ночи, Люцифер, — бросил он и направился к выходу. Но Люцифер опередил его, встал на пути. — Ну уж нет, — сказал он жёстко. — Зная тебя, ты сейчас закуришь, ляжешь и будешь делать вид, что всё в порядке. Так что я сам тебе руки перевяжу. — Благодарю, но правда, не стоит. Я сам могу... Не успел Аластор договорить, как Люцифер уже тащил его на второй этаж и усаживал на кровать. — Люцифер! Я серьёзно! — Аластор попытался встать, но Люцифер прижал его плечом к спинке кровати. — А я тем более, — отрезал Люцифер, открывая аптечку, стоявшую на тумбочке. — Руки давай. Аластор неохотно протянул ладони. Они были в ссадинах, глубоких царапинах, с почерневшими ногтями. — Чем ты их так? — спросил Люцифер, смачивая ватку перекисью. — Кирпичная кладка, — тихо ответил Аластор. — И ты молчал? — Люцифер начал осторожно обрабатывать раны. Аластор шипел, но не дёргался. — Она уже почти не идёт, — пробормотал Аластор. Люцифер заматывал последний бинт, пальцы его двигались уже на автомате — усталость брала своё. Он закончил, затянул узел, но вместо того чтобы встать и уйти, вдруг обмяк, привалился плечом к плечу Аластора и закрыл глаза. — Люцифер? — позвал Аластор тихо. Ответа не последовало. — Ты на моей кровати. Люцифер что-то невнятно пробормотал и ещё плотнее прижался к чужому боку. Аластор замер, боясь пошевелиться. Смотреть на золотистую макушку, на расслабленное лицо, на руки, которые только что так бережно перевязывали его раны, было странно и непривычно. — Ну и спи, — прошептал Аластор, осторожно вытаскивая из-под Люцифера подушку и подкладывая ему под голову. Сам же пристроился рядом, на самом краю, глядя в потолок. Он не спал. Слушал чужое ровное дыхание, чувствовал тепло, исходящее от тела, и думал о том, что впервые за долгие годы ему не хочется никуда уходить посреди ночи. Не хочется курить в темноте, перебирать в памяти чужие лица, считать удары собственного сердца. — Ты невозможен, — прошептал он, обращаясь к спящему Люциферу. — Просто невозможен. Тот вздохнул во сне и придвинулся ближе. Аластор не отодвинулся. Только усмехнулся уголками губ и закрыл глаза. За окном занимался рассвет, бросая на стену бледные полосы. В доме было тихо. И в этой тишине, рядом с человеком, который уснул, перевязывая ему руки, Аластор почувствовал что-то похожее на покой.