Дороже улыбки

Наоя первым нарушил молчание, и голос его прозвучал тихо, но без растянутой интонации, которая раньше резала Чосо слух, а теперь речь без неё казалась почти пустой. — Может, зайдём? — он кивнул в сторону светящейся витрины комбини, где за стеклом виднелись ряды полок и холодильник с напитками. — Возьмём чего-нибудь выпить, посидим. Чосо сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, и, прежде чем ответить, заставил себя вдохнуть. Предложение было ожидаемым, да и в традиции отказ от выпивки считался почти неприличным, но сейчас, стоя посреди ночной парковки с человеком, которого он отчасти боялся и к которому его непонятно почему тянуло, он не мог позволить себе расслабиться настолько. — Мне завтра работать, — произнёс он, и голос прозвучал глуховато, но твёрдо. — И ты за рулём. Наоя всего на мгновение задержал на нём внимательный взгляд, который, кажется, проникал в само сознание, и замер, будто что-то прикидывая, потом пожал плечами и легко улыбнулся. — Ну да, точно, — расслабленно согласился он. — Ладно, тогда кофе возьмём и онигири какие-нибудь. Я всё равно голодный как собака. Чосо коротко кивнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Они шагнули к автоматическим дверям, и те разъехались с тихим жужжанием, сопровождаемым мелодичным сигналом, оповещающим о посетителях. Внутри всё было залито резким белым светом люминесцентных ламп, от которого после уличной темноты резало глаза. Чосо на секунду зажмурился, привыкая, и услышал, как где-то в глубине зала шуршит упаковкой кассир — молодой парень в форменной футболке и кепке, который, стоя на коленях перед открытой коробкой, расставлял на нижней полке ряды бутылок с зелёным чаем. Он даже не поднял головы, полностью погружённый в своё занятие. Наоя направился к открытому холодильнику с онигири, и Чосо, следуя за ним, скользнул взглядом по его фигуре, по простой одежде. В этом облике, непривычно сдержанном, не было ничего угрожающего, и Чосо уже почти расслабился, когда Наоя остановился у полки и, чуть наклонившись, начал разглядывать упаковки. Чосо, сам не зная зачем, задержал взгляд на его шее, открытой над воротником куртки, и вдруг заметил, какая она крепкая, как мышцы переходят в широкие плечи, обтянутые тканью, и как вся его фигура, при кажущейся расслабленности, наполнена силой. В голове на долю секунды вспыхнуло воспоминание, как эти же мышцы перекатывались под кожей, когда Наоя замахивался в лесу. Чосо поспешно отвёл глаза и уставился на ряды онигири, но мысли уже пошли по накатанной. Глупо. Глупо было реагировать так. Он сам сюда пришёл, никто его не тащил, и если уж он согласился на эту встречу, то незачем вздрагивать от каждой шальной мысли. Он не собирался позволять тому, что случилось в лесу, влиять на то, что происходит сейчас. Это было бы просто смешно. Наверное, поэтому ощущение чужой опасной мощи, только что кольнувшее под рёбрами, начало отступать. — Ты с чем будешь? — буднично спросил Наоя, не оборачиваясь. — Тут с тунцом, с лососем, с маринованной сливой… О, с яйцом есть. Я, честно говоря, сливу не люблю, кислятина. — С яйцом, — коротко произнес Чосо, заглянув в холодильник через его плечо. Наоя хмыкнул, взял с полки онигири с яйцом и с лососем, потом, поколебавшись секунду, добавил ещё один с тунцом и упаковку булочек с красной фасолью, после чего развернулся и направился к холодильнику с напитками. Чосо двинулся следом, чувствуя, как тело наполняется сонной отстранённостью, в которой всё происходящее казалось чужим, будто он смотрел на себя со стороны. — Кофе будешь? — спросил Наоя, окидывая взглядом ряды банок и бутылок. — Тут холодный, в банках. Я горячий сейчас не хочу, а этот бодрит нормально. Чосо подошёл ближе и, не раздумывая, взял с полки знакомую банку с чёрной этикеткой, которую иногда покупал днём, когда не успевал сварить себе кофе дома. — Эту. Наоя взял себе такую же, захлопнул дверцу и направился к кассе самообслуживания. — Я сам заплачу, — твердо произнёс Чосо с упрямой ноткой, но поспешил смягчить тон. — За своё. Наоя на секунду замер, потом медленно повернул голову и посмотрел на Чосо. Взгляд карамельных глаз скользнул по лицу, задержался на сжатых губах. — Да брось, — он широко улыбнулся и, не отводя взгляда от Чосо, пару раз надавил на кнопку телефона, поднося его к терминалу. Аппарат пиликнул, принимая оплату, и механический голос произнёс: «Спасибо большое». Наоя, уже отвернувшись, взял пакет с едой. — В следующий раз заплатишь. Идёт? А то я уж начал беспокоиться, что ты меня избегаешь, — шутливо добавил он. Чосо открыл рот, но спорить, когда всё уже случилось, было бессмысленно, и пальцы, уже потянувшиеся к карману с карточкой, сжались в кулак. Наоя уже шагнул к выходу, и ему ничего не оставалось, кроме как пойти следом, ощущая, как внутри разливается странная смесь раздражения и неловкости. На улице снова навалилась осенняя свежесть, и холодный воздух коснулся разгорячённого лица Чосо, остужая кожу. Наоя подошёл к машине, поставил пакет с едой на капот и только потом прислонился спиной к металлу, открывая банку кофе. Сделал глоток, запрокинув голову и глядя в звёздное небо, а Чосо остановился в шаге от него, не зная, куда себя деть. Он просто стоял, сжимая в руке банку, которую Наоя молча протянул ему, пока они шли к машине. — Садись, — Наоя кивнул на капот рядом с собой. — Не бойся, я ж не кусаюсь. Чосо фыркнул, сам не ожидая от себя такого звука, и осторожно опустился на край капота. Сначала неловко, почти на весу, а потом, чувствуя, как холод металла проникает сквозь джинсы, устроился удобнее, вытянув ноги и положив банку на колено. Наоя, не глядя на него, снова отпил кофе, и в наступившей тишине, нарушаемой только гулом системы вентиляции и отдалённым шумом машин, Чосо слышал собственное дыхание, всё ещё слишком глубокое и неровное. — Холодный кофе — странная штука, — вдруг произнёс Наоя, разглядывая свою банку. Голос его снова приобрёл ту самую растянутую, певучую интонацию. — Вроде и кофе, а вроде и нет. Но ночью нормально заходит. Ты как, привык к такому? Чосо сделал глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость холодит горло, и пожал плечами. — Нормально. Пить можно. Наоя хмыкнул и откусил онигири, прожевал, глядя куда-то вдаль, на тёмные кроны деревьев, и снова заговорил, уже с набитым ртом, и его речь окончательно вернулась к киотскому диалекту, будто он совсем расслабился: — Я в Киото привык к холодному кофе-то. Там летом такая духота, что горячее вообще не лезет, ну-у… А тут всё равно его беру, хотя и осень. Чосо промолчал, но почувствовал, как уголки его губ чуть дрогнули, и он не стал их сдерживать, позволяя себе эту маленькую, почти незаметную улыбку. Они сидели так ещё несколько минут, не разговаривая, и в этом молчании уже не было давящей неловкости, что стояла в первые секунды встречи, а было что-то, похожее на осторожное, ещё не окрепшее перемирие. Наоя сложил пустую упаковку от онигири и запил кофе, после чего уставился на банку, сведя брови на переносице. — Знаешь, что бесит? — в голосе прорезалась капризная интонация, но теперь она звучала мягче, растянутые гласные киотского выговора делали речь плавной. — Уличные автоматы с кофе. Не в комбини, а вот эти, железные, на каждом углу. Написано «премиум бленд», «глубокий вкус», а покупаешь — бурая вода с привкусом железа. Я в Киото к одному автомату привык, у храма стоял, старый, облупленный, но кофе там был просто закачаешься, от какого-то местного бренда. Густой, горький, прям как надо. А в Токио сколько ни пробовал — всё шлак. Может, мне просто не везёт, а? Чосо сделал глоток и пожал плечами. — Я из автоматов редко пью. Дома варю. — Ну да, ты у нас домашний, — хмыкнул Наоя. — А я вечно по заданиям мотаюсь, приходится пить что дают. Один раз в Осаке вообще из автомата с зелёным чаем кофе вывалился. Я чуть не выблевал, честное слово. Чосо издал тихий смешок, не сдержавшись, и тут же поднёс ладонь к лицу, прикрывая рот, будто испугавшись собственной реакции. Наоя покосился на него, и в глазах мелькнуло довольное удивление, смешанное с теплотой. Он легко, почти невесомо коснулся пальцами запястья Чосо и тут же убрал руку, будто ничего не было. Чосо вздрогнул, и Наоя это заметил, но только улыбнулся чуть шире. — О, а ты смеяться умеешь, — мягко подметил Наоя. — Я уж думал, лицо навсегда застыло. Чосо опустил руку, но не нашёлся, что ответить, только уставился на свою банку, чувствуя, как щёки начинают гореть. — А вообще, что горячий, что холодный-то кофе из банки — он везде одинаковый, что в Токио, что в Киото, — продолжил Наоя. — Но из автомата, знаешь, есть в этом что-то… Ну, стоишь ночью, вокруг ни души, только свет от фонаря, и он гудит, старый, как трактор. И выдаёт разогретую банку, даже если на улице плюс тридцать. Это ж целый ритуал. Чосо молча слушал, и в груди медленно отпускало. Он поймал себя на том, что ему интересно слушать про дурацкие автоматы, про кислую сливу в онигири, про что угодно, лишь бы этот голос звучал и дальше, заполняя тишину. Ветер усилился, и Чосо невольно повёл плечами, чувствуя, как холод пробирается под куртку и стягивает кожу мурашками. Наоя заметил это движение и, отставив банку, повернулся к нему. — Замёрз? — спросил Наоя без тени насмешки. — Может, в машину сядем? Печку включу. Чосо покачал головой, недоверчиво покосившись на машину. Он не хотел оказываться в замкнутом пространстве с Наоей, не хотел давать ему повода думать, что это приглашение к чему-то большему, не хотел терять ту иллюзию контроля, которую давала открытая улица и возможность в любой момент встать и уйти. — Нет, — коротко ответил Камо. — Нормально. Наоя не настаивал, только кивнул, и, поднявшись, обошёл машину, открыл переднюю дверь и, наклонившись к заднему сиденью, вытащил оттуда свёрнутую толстовку. Тёмно-серую, мягкую на вид, с выцветшим логотипом какого-то бренда на груди. Он вернулся, опустил её на колени Чосо и, не глядя на него, снова уселся на капот, будто ничего особенного не произошло. — Держи, — бросил он, беря в руки второй онигири и разворачивая упаковку. — А то будешь тут дрожать, как осиновый лист. Мне потом твоя мамаша мозг вынесет, что ты из-за меня простыл. Чосо замер, глядя на толстовку, и почувствовал покалывающее сопротивление внутри. Он хотел отказаться, хотел сказать, что ему не так холодно, что он не нуждается в чужой заботе, особенно в заботе этого человека, но вместо этого выдохнул и мысленно махнул рукой. Он смотрел на мягкую ткань, от которой едва уловимо пахло чем-то чужим, незнакомым, но не отталкивающим. — Бери, бери, — Наоя махнул рукой, не оборачиваясь. — Она чистая, я её почти не носил. Размер, правда, великоват, но под куртку нормально зайдёт. Чосо поставил банку с кофе на капот рядом с собой, расстегнул куртку, стянул её с плеч, чувствуя, как холодный воздух тут же касается рубашки, заставляя едва заметно вздрогнуть. Быстро, не давая себе времени на раздумья, он натянул толстовку через голову. Ткань легла на плечи, обняла грудь, и сразу стало теплее, а чужой запах окутал его, смешиваясь с ночной прохладой. Он одёрнул рукава, которые оказались чуть длинноваты, снова надел куртку, застегнул её и взял банку. Наоя всё это время дожевывал онигири, собирал мусор в пакет, не глядя в упор, но Чосо всё равно чувствовал, что его движения отслеживают, просто без лишнего внимания. — Ну вот, — произнёс он, когда Чосо замер. — Другое дело. А то сидишь, зубами стучишь, а я тут распинаюсь про кофе. Он притянул к себе упаковку булочек с красной фасолью, разорвал пластик и поставил раскрытую пачку на капот между ними. Сам взял одну, откусил и, прожевав, кивнул Чосо. — Будешь? Мягкие сегодня, повезло. Наоя дожевал булочку и откинулся назад, уперев ладони в холодный металл капота. Запрокинул голову и уставился в небо, и в этой позе, расслабленной и открытой, не было ни тени угрозы. Чосо покосился на раскрытую пачку, потом перевёл взгляд на Наою. Камо взял булочку, откусил, и сладковатая, плотная начинка разлилась по языку, смешиваясь с остатками кофейной горечи. Он жевал медленно, глядя перед собой на тёмный асфальт парковки. Время текло вязко, и ночь за пределами этого пятачка света словно перестала существовать. Он вытер пальцы о салфетку, которую Наоя молча подвинул к нему по капоту, и снова взял банку с кофе, хотя та уже почти опустела. Толстовка действительно грела. Запах, исходивший от неё, всё ещё оставался чужим, но теперь он ощущался иначе: не как вторжение, а как присутствие, с которым он уже смирился. Это было странно. Когда-то этот запах заставил бы его как минимум отодвинуться. Сейчас он просто сидел в чужой вещи, пил кофе за чужие деньги и не чувствовал ничего, кроме раздражения на себя лишь за то, что это перестало его беспокоить. Он сжал банку в пальцах, потом заставил себя разжать. Посидел ещё немного, глядя на тёмные кроны деревьев, потом осторожно, медленно, поставил пятку на край капота и обхватил колено руками. Движение вышло неловким, но Наоя даже не взглянул в его сторону, только хмыкнул чему-то своему и заговорил снова. — А здесь осенью небо другое, — негромко произнес он. — Тусклее, что ли. Или это просто кажется, потому что в Токио вечно свет отовсюду. Чосо поднял глаза к небу, где сквозь редкие облака проглядывали бледные точки, и пожал плечами. — Не знаю. Не сравнивал. — А ты вообще много чего не сравнивал, — Наоя легко усмехнулся и покосился на него. — Дома сидишь, кофе варишь, с братьями возишься. А мир-то большой, между прочим. Чосо промолчал, и к нему пришла мысль, что Наоя сейчас казался другим. Он не был тем пьяным, наглым парнем из бара, не был придирчивым клиентом на встрече, не был опасным магом из леса, не был голосом в трубке. Сейчас он был кем-то пятым, кого Чосо не знал и, возможно, никогда не узнал бы, если бы не согласился на эту встречу. Но где-то на периферии сознания мелькнула другая мысль: а что, если это «другой» Наоя вовсе не другой? Что, если тот, пьяный и жестокий, и есть настоящий, а этот, спокойный, — просто ещё одна маска, надетая для того, чтобы добиться своего? Чосо одёрнул себя, ведь сейчас-то все было нормально, подвохов не было, как бы он не искал. Мимо проехала машина, осветив фарами ряд припаркованных автомобилей, и снова стало тихо. Чосо заметил, что его челюсть, которую он, оказывается, сжимал всё это время, расслабилась. Было в этом явно что-то неправильное. — О чём ты думаешь? — спросил Наоя вдруг, не поворачивая головы. — О тебе, — ответил Чосо, и это вырвалось прежде, чем он успел себя остановить. Он осёкся, чувствуя, как щёки заливает жаром, а пальцы сами собой сжимаются на колене. Зачем он это сказал? Надо было ответить что-то нейтральное, что-то про работу, про завтрашний день, про что угодно. Наоя медленно повернул голову. Его взгляд задержался на лице Чосо: зрачки чуть расширились, брови едва заметно приподнялись, а губы тронула улыбка. — И что ты думаешь? — мягче спросил он. — Не знаю, — уклончиво ответил Чосо, хотя это не было ложью. — Просто думаю. Наоя несколько секунд смотрел на него, потом весело хмыкнул и отвёл глаза. — Надо же, — он сильно растянул первую гласную. — У тебя в голове, оказывается, есть место для меня. А я уж думал, там только работа. Чосо не нашёлся, что ответить. Он отвёл взгляд, чувствуя, как щёки всё ещё горят, и уставился куда-то в сторону. Пауза затянулась на несколько секунд. Наоя, кажется, понял, что дальше давить не стоит. Он снова откинулся на ладони, уставился в небо, а потом тихо и вкрадчиво заговорил: — Слушай… А ты вообще чем жить хочешь? Если бы не работа, не братья, не всё это. Просто для себя. Чосо опустил взгляд на свои руки, сцепленные на колене, и чувствовал, как большой палец левой руки машинально гладит костяшку правой, совершая одно и то же движение. Он вдруг осознал, что не знает, что ответить, не потому что скрывает, а потому что действительно никогда не думал. Мать интересовалась делами, братья интересовались бытом, клиенты интересовались условиями, и за всеми этими вопросами не оставалось места для одного, самого простого. Он остановил палец и сжал руки в замок. — Не думал, — ответил он наконец. — Некогда. — Ну, подумай когда-нибудь, — бросил он. — Интересно же. Чосо перевёл взгляд на его профиль, освещённый тусклым светом фонаря, прямой нос, резкую линию челюсти, тени под скулами, волосы, падающие на лоб, и этот облик, застывший на фоне ночного неба, казался нереальным. Он вдруг подумал, что всё происходящее слишком похоже на сон, и слишком непохоже на всё, что было между ними раньше, чтобы быть правдой. Они ещё говорили, перебрасываясь короткими, ленивыми фразами о пустяках, о лапше в Сибуе, которую Наоя считал переоценённой, о зелёном чае, который он в детстве терпеть не мог, а теперь пил каждый день, об Осаке, где Чосо никогда не был, хотя там находился один из крупнейших складов артефактов, и слова текли мимо, не задерживаясь в памяти, и он ловил себя на том, что уже не вдаётся в смысл. Он машинально взглянул на часы, и стрелки, застывшие на циферблате, заставили его замереть. Прошло почти два часа с момента, как он покинул дом. Все это время он провёл рядом с Наоей, и мир не рухнул, небо не упало на землю. Чосо опустил руку и уставился перед собой, чувствуя, как внутри медленно оседает удивление. Наоя медленно выпрямился, оторвал ладони от капота и потянулся, хрустнув шеей, а потом снова откинулся назад, но теперь смотрел не на звёзды, а на Чосо, и в его взгляде, спокойном и чуть сонном, читалась странная, непривычная открытость, подметив которую, Чосо слегка подался назад. — Знаешь, — тихо произнёс Наоя. — Я сегодня никуда не тороплюсь. Можем сидеть хоть до утра. Если хочешь. Чосо сглотнул и машинально сжал пальцы на колене так, что ноготь большого пальца впился в ткань джинсов. Предложение висело в воздухе, простое и одновременно невозможное, и он вдруг осознал, что действительно хочет остаться, слушать чужой голос и делать вид, что завтра ничего не нужно делать. И сразу же, следом за этим желанием, он резко отдёрнул себя. Он ведь хочет продлить время рядом с человеком, который до этого постоянно вторгался в его жизнь с не самыми хорошими намерениями. — Поздно уже, — неуверенно сказал Чосо, будто он извинялся за что-то, чего не совершал. — Мне завтра работать. — Тогда подвезу, — Наоя кивнул, поднимаясь с капота и одёргивая куртку. Чосо начал подниматься следом, чувствуя, как затёкшие мышцы отзываются тупой болью, и покачал головой. — Я сам. Пешком дойду. Наоя обернулся, и его спокойный и уверенный взгляд, заставил Чосо замереть, так и не успев выпрямиться до конца. — Не спорь, — голос прозвучал мягко, но непререкаемо. — Холодно, пешком полчаса. Я довезу и уеду. Даже из машины выходить не буду, обещаю. Чосо колебался, чувствуя, как внутри борются желание сохранить дистанцию и почти детская усталость, от которой хотелось просто позволить себя довезти, не думая о том, что это значит и к чему приведёт. Он выдохнул и кивнул, не глядя на Наою, и тот, кажется, усмехнулся краем губ, но ничего не сказал, открыл дверь и сел за руль. Чосо опустился на пассажирское сиденье и пристегнулся, глядя перед собой на тёмную приборную панель. В салоне пахло иначе, не тем резким, сладким парфюмом, который он запомнил с бара, а чем-то лёгким, почти прозрачным, смешанным с едва уловимым запахом кожи и чистоты. Наоя завёл двигатель, и машина мягко тронулась, выезжая с парковки на пустую ночную улицу. Он вёл аккуратно, плавно и уверенно, не превышая скорость. В салоне тихо играла музыка, что-то инструментальное, без слов, с мягкими переливами фортепиано и едва слышным контрабасом, и Чосо, сам не заметив как, перестал смотреть в окно и просто закрыл глаза, позволяя теплу окутать себя. Даже мысль о том, что Наоя может свернуть в лесополосу и спокойно прикопать его где-то, казалась забавной своей абсурдностью. Чосо не спал, а скорее выключился на несколько минут. Машина остановилась у ворот дома Камо, качнувшись, и Чосо открыл глаза, чувствуя, как реальность возвращается резко. Он отстегнул ремень и взялся за ручку двери, но на секунду замер, не зная, что сказать. Наоя смотрел на него, не убрав руки с руля, и даже не делал попытки приблизиться. — Спокойной ночи, Чосо, — с лёгкой улыбкой произнёс он и после короткой паузы добавил, будто между прочим. — Я позвоню. Это была обычная фраза, которую говорят при прощании, но в устах Наои она прозвучала не как вежливость. Зенин не отводил от него взгляда, и на секунду Чосо показалось, что он видит тот же хищный огонёк, что и ранее. Чосо сглотнул и ответил, отведя взгляд: — Спокойной ночи. Он поспешно вышел из машины, захлопнул дверь и, не оглядываясь, пошёл к воротам. Слышал, как за спиной машина отъехала от обочины и растворилась в ночной тишине, и только когда звук совсем стих, позволил себе остановиться и выдохнуть, глядя на тёмные окна дома. В голове, помимо воли, крутилась последняя фраза. Не «можно я позвоню?», не «созвонимся как-нибудь», а «я позвоню». Так, будто он уже всё решил за них обоих. Он постоял так несколько секунд, потом одёрнул куртку и шагнул к двери, пальцы, сжимавшие ключи, слегка подрагивали. В прихожей горел тусклый свет, и, разуваясь, Чосо услышал шаги из кухни. Кечизу вышел в коридор и, увидев брата, остановился, скользя по нему быстрым взглядом. — Ты где был? — спросил он, явно любопытствуя, но в голосе также скользнула легкая тревога. Чосо стянул куртку, повесил её на крючок, не глядя на брата. — Гулял. Кечизу хмыкнул и прислонился плечом к косяку, продолжая разглядывать Чосо с прищуром. — В двенадцать ночи, да-а, — протянул он и задержался взглядом на кофте брата. — А это что? Я у тебя такой не видел. Чосо прикрыл глаза на секунду, осознавая, что он совсем забыл про эту дурацкую кофту, и наклонился, развязывая шнурки и стягивая обувь. — Моя. Давно лежала, — бросил он через плечо, уже понимая, что звучит неубедительно. — С логотипом «Висвим», — Кечизу покачал головой, растягивая губы в острой улыбке. — Ты хоть знаешь, сколько такая кофточка стоит? Даже если она старая, её с рук за ползарплаты продают. У тебя отродясь таких вещей не водилось. — А ты сам чего не спишь? — Чосо обернулся к брату, решив, что лучшая тактика сейчас — сделать ответный выпад, а Кечизу моргнул, явно не ожидая, что разговор свернёт в его сторону, и пожал плечами. — Да так, не спится. Думал, чай попью, может, отпустит. А тут ты заявляешься, как привидение. Я уж решил, грабители. Чосо фыркнул и, взявшись за ворот толстовки, стянул её через голову. Ткань мягко сползла с плеч, и он остался в рубашке, чувствуя, как прохладный воздух прихожей касается кожи. Толстовка повисла в его руке, и он, не глядя на брата, направился к лестнице. — Грабителям у нас делать нечего, — спокойно отозвался Чосо. — Спокойной ночи. Передай привет подружке, кстати. Кечизу поперхнулся воздухом и закашлялся, отвернув голову в сторону. Чосо не обернулся, но услышал, как брат, восстановив дыхание, выдавил: — Какой ещё подружке? Ты о чём? Чосо остановился на второй ступеньке и, обернувшись, окинул его спокойным взглядом. — У тебя телефон в руке светится каждые две минуты, — произнёс он. — И ты сидишь на кухне в ночи, хотя обычно храпишь в это время. Если это не она, то я не знаю, кто ещё. Кечизу открыл рот, закрыл, потом отвёл взгляд и буркнул, потирая шею: — Просто переписываемся. Ничего такого. Губы сами растянулись в улыбке от такой реакции младшего брата, Чосо кивнул, вновь поднимаясь по ступенькам. — Я рад. Спокойной ночи. Он закрыл дверь в свою комнату и, не включая свет, повесил толстовку на спинку стула, расправил рукава и отступил на шаг, глядя на неё, будто ожидал, что она исчезнет, растворится в темноте, оставив после себя только воспоминание об этом странном вечере. Толстовка осталась, и Чосо, вздохнув, стянул с себя одежду, убрал её в шкаф и лёг, натянув одеяло до плеч. Он уставился в потолок, прокручивая события прошедшего дня в голове. Он только что провёл вечер с человеком, которого поклялся ненавидеть, и это было... нормально. Даже лучше, чем нормально. Он сжал челюсть, зажмурился и заставил себя не думать, чувствуя, как веки сами собой смыкаются, а мысли, вялые и разрозненные, исчезают, уступая место тяжёлому, вязкому сну. Утро следующего дня началось с того, что Чосо, едва разлепив веки, повернул голову и увидел ту же деталь гардероба на спинке стула. Он сел на футоне, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и протянул руку, взяв ткань в пальцы. Он поднёс её к лицу, и ощутил тот же запах парфюма Наои. В груди что-то сжалось, будто он проснулся только сейчас, а до того действовал по воле подсознания, и он резко опустил толстовку обратно на стул, будто обжёгшись. Зачем он это сделал и зачем вообще вчера взял её, не отдал обратно, он не знал, и от этого внутри ширились недоумение и лёгкий стыд. Чосо отвёл взгляд от толстовки, поднялся и пошёл в ванную, стараясь не думать о том, что она всё ещё висит в комнате, и будет висеть, пока он не решит, что с ней делать. После завтрака, прошедшего в молчании, Чосо взял ключи от машины и, уже стоя в прихожей, окликнул Коцусо, который сидел в гостиной. Тот поднялся, молча натянул куртку и вышел следом, не задавая вопросов. Эсо ещё вчера предупредил, что занят на другом объекте, и Чосо предстояло проверить новую партию артефактов, поступившую из России, а Коцусо, при всей своей отстранённости, мог методично и без ошибок записывать данные, пока старший брат осматривал предметы. Они вошли в прохладный полумрак подвального помещения и направились к дальнему стеллажу, на котором Норансо оставил опечатанные контейнеры. Коцусо достал из сумки планшет с таблицей и замер рядом, готовый вносить записи. Чосо вскрыл первый контейнер, достал проклятый кинжал, старый, с потемневшим лезвием и потрескавшейся рукоятью, и начал осматривать печати, наложенные поверх клинка. Бумага была целой, иероглифы читались чётко, и он уже собирался продиктовать Коцусо номер позиции и состояние, когда лезвие вдруг начало светиться, слабо, едва заметно, а потом вспыхнуло ярче, и по подвалу прошла волна холода, прокатившаяся по коже мурашками. Проклятая энергия, заключённая в клинке, выходила из-под контроля, печати истончились, и Чосо, не раздумывая, сжал пальцы на рукояти, чувствуя, как холод металла обжигает ладонь. Кровь тонкой струйкой вытекла из пореза, который он даже не заметил, и, подчиняясь его воле, обвила лезвие, сжалась, подавляя чужую энергию. Свечение погасло, оставив после себя запах разогретого металла и лёгкий дымок, поднимавшийся от печатей. Коцусо стоял неподвижно, и его пустые глаза были устремлены на руки брата, на кровь, которая, повинуясь безмолвному приказу, втягивалась обратно в ранку. Порез же, тонкий и глубокий, остался на коже, не поддаваясь обратной технике. Чосо поднял глаза и встретился взглядом с братом. Лицо Коцусо оставалось таким же пустым, как и минуту назад, но теперь он смотрел прямо на Чосо, не отводя взгляда, будто ждал чего-то. — Всё в порядке, —произнёс Чосо. — Пиши: позиция три-семь, печати целы, но требуется повторная калибровка. Уровень опасности — высокий. Коцусо опустил взгляд на планшет и занёс данные в таблицу. Движения его были такими же размеренными, как и до вспышки, но Чосо заметил, что брат на секунду задержался взглядом на его руке, прежде чем начать печатать. — Шрам останется, — произнёс Коцусо, не поднимая глаз от экрана. — Я знаю, — ответил Чосо, убирая кинжал в контейнер. — Работаем дальше. Коцусо ничего не ответил. Обратная техника могла затянуть обычный порез за секунды, но проклятое оружие оставляло после себя не просто рану, а повреждение, пропитанное чужой энергией, которая мешала регенерации. Шрамы от таких клинков не заживали полностью, и Коцусо знал это так же хорошо, как и Чосо, только вот не волновался совсем. Наверное, потому что просто не умеет. Чосо замер на секунду, глядя на свою ладонь, и все же ощутил странное, холодное удовлетворение, смешанное с лёгким удивлением от того, что всё произошло так быстро, без раздумий и сомнений. Они закончили осмотр через час, и Чосо, отпустив Коцусо в машину, задержался у выхода из подвала, чтобы проверить журнал учёта. Телефон в кармане завибрировал, и он, достав его, увидел сообщение от Наои: «Спасибо за вечер. Кофту можешь не возвращать, она тебе идёт». Почему он вообще вёл себя так? Наоя не требовал новой встречи, не делал намёков, просто благодарил и отпускал. Это было так непохоже на того человека, которого Чосо знал месяц назад. Он чуть поджал губы и, чуть помедлив, набрал короткое «Ладно» и нажал «отправить». Ещё пару дней Чосо провёл, погруженный в до одури скучную рутину. Чосо сидел за столом в столовой, подперев голову рукой, и пытался вникнуть в столбцы накладных, но мысли, словно заевшая пластинка, возвращались к одному и тому же. Толстовка до сих пор висела на спинке стула в его комнате, и свёрнутый логотип «Висвим» жёг совесть постыдным напоминанием о недавних событиях. Он мог бы просто заехать к Наое, бросить вещь и уйти, но этот вариант отчего-то казался сложнее, чем требовалось. Может, отправить курьером? Или передать через кого-то из братьев? Или просто написать «забери свою кофту» и сбросить где-нибудь в условленном месте? Каждый новый вариант казался глупее предыдущего, и Чосо, раздражённо потерев переносицу, уставился в окно. В коридоре послышались лёгкие, уверенные шаги, и на пороге возникла Кендзяку. Её взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул по сгорбленной фигуре сына, по разложенным бумагам, по ручке, которую он крутил в пальцах. — Хорошо, что ты дома, — произнесла она. — Я на днях забыла тебе сказать. Сукуна согласился тебя тренировать. Ближний бой. Сегодня начнёте. Чосо не сразу понял, что она сказала. Слова дошли до него с задержкой, и он медленно поднял глаза, всё ещё пальцами поглаживая ручку. Имя ударило в сознание, и ручка замерла. Сначала он просто смотрел на мать, ожидая, что она добавит что-то ещё, какую-то оговорку, которая превратит сказанное в шутку или недоразумение. Но Кендзяку молчала, и её лицо оставалось таким же спокойным. — Сукуна? — повторил он, нахмурившись. — Ты серьёзно? Сукуна будет меня тренировать? — Я же сказала, — Кендзяку прошла к столу, скользя взглядом по папкам с бумагами. — Ты маг первого уровня. Ты не имеешь права не уметь драться в ближнем бою. Тот случай в лесу показал это предельно ясно. Он лучший из тех, кто доступен. Я договорилась, он согласился. Вопрос закрыт. Чосо отодвинул бумаги в сторону, но движение вышло сильнее, чем он рассчитывал, потому листы скользнули по столешнице и пара из них с тихим шелестом упали на пол. — Нет. Я не буду с ним заниматься, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Найми кого-нибудь другого. Кендзяку подняла бровь. — Что значит «нет»? — Кендзяку подняла бровь. — Ты забываешься. — Я не забываюсь, — Чосо поднялся, опираясь ладонями о стол. — Я не буду с ним работать. Есть другие маги. Есть бывшие военные. Есть наёмники, которые берут за тренировки вдвое дешевле. Я сам заплачу, если надо. Выбери кого угодно, кроме него. Кендзяку посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах Чосо явно различал раздражение от того, что он вообще решил с ней спорить. — Ладно, хорошо, — с её губ сорвалась презрительная усмешка. — Ты применишь технику крови на тренировке, и твой «профессионал» отправится в реанимацию. Оно тебе надо? Наёмники? Я не для того строила клан, чтобы сдавать его секреты посторонним. А маги… — она сделала паузу, давая почувствовать всю ничтожность этого варианта. — Маги, которые согласятся тренировать тебя, слабы. Сильные маги работают на великие кланы. И я не хочу, чтобы кто-то из них знал твои слабые места. Это вопрос безопасности. Или ты думаешь, я не просчитывала эти варианты? Чосо открыл рот, но понял, что возразить нечего. Она действительно просчитывала всё, и его возражения были не более чем помехой в этом идеальном плане. — Ты придираешься к человеку из-за личной неприязни, — добавила Кендзяку, смягчая тон, но не суть произносимого. — Это несерьёзно. Я всё уже решила. — Ты решила, — повторил Чосо, и голос его дрогнул. — А ты помнишь, как это было в первый раз? Когда мне было пятнадцать, и я сам к тебе пришёл. Первый курс техникума. Все преподаватели говорили, что с магией порядок, а ближний бой хромает. — Чосо, это не имеет отношения к нынешнему делу, — попыталась перебить его Кендзяку, но он не остановился. — Я попросил тебя помочь. Сам. Я верил, что ты найдёшь кого-то, кто научит. Ты сказала, что знаешь человека. И имени не назвала. Я пришёл на тренировку, а там он. Через пятнадцать минут я уже лежал на земле. — Чосо, ты… — Он мне руку сломал. Стоял надо мной и говорил, что это лучший способ научить. Лучший способ, мам. Сломать руку пятнадцатилетнему пацану, который сам попросил о помощи. И ты хочешь, чтобы я снова ему доверился? Кендзяку на секунду замерла, и Чосо показалось, что он увидел, как дрогнули её ресницы, но когда она заговорила, её голос был всё таким же ровным. — Это было давно, Чосо. И это был всего лишь ушиб. Ты сам себя накручиваешь. Сукуна — профессионал. Он не стал бы калечить ребёнка. Но он помнил, как она сама сидела рядом, пока он лежал на диване в гостиной, и её пальцы скользили по его предплечью, затягивая трещину обратной техникой. Она лично вправляла ему кость и ругалась сквозь зубы не на Сукуну, а на Чосо, за то, что поставил слабый блок. — Ты сама мне руку лечила, — спокойно произнёс он, понимая, что, скорее всего, ничего не добьется. — Ты не могла забыть. Как ты можешь сейчас стоять и говорить, что это был ушиб? Кендзяку выдержала его взгляд, и в её глазах не было ни тени сомнения. — Я помню, что это был ушиб, — твёрдо ответила она, сложив руки на груди. — Я помню, что лечила тебя. Но Сукуна не калечил тебя. Он тренировал тебя. И если ты не смог тогда выдержать нагрузку, это не его вина. Может, пора перестать цепляться за прошлое и начать работать над тем, что тебе мешает сейчас? Чосо поджал губы, прикрыв на секунду глава. В её версии событий не было места насилию со стороны, и спорить с этим было так же бессмысленно, как пытаться разбить кулаком бетонную стену. — Хорошо, — произнёс он наконец, вновь взглянув ей в глаза. — Допустим. Но даже если забыть про это. Ты не могла предупредить меня заранее? По-человечески? У меня есть свои планы. У меня есть работа. Ты не можешь просто ставить меня перед фактом и ждать, что я буду подчиняться. — Твои планы составляю я, Чосо, — произнесла она, в голосе зазвучала непререкаемая сталь. — И тебе вообще-то стоило бы поучиться сыновней почтительности. Другие дети благодарны своим родителям за то, что те вкладывают в их образование. А ты устраиваешь истерику из-за того, что я нашла тебе лучшего наставника. Чосо смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно гаснет. Сыновняя почтительность, великие конфуцианские идеалы, хотя никто из семьи даже не относил себя к этому учению. Она говорила это так, будто он был не её сыном, а вассалом, который задолжал своему господину. Он резко выдохнул и понял, что слов больше не осталось. Он проиграл. — Сколько у меня времени? — Пятнадцать минут, — ответила Кендзяку. — Приведи себя в порядок. Не позорь меня перед ним. Она развернулась и вышла, а Чосо остался стоять, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как в груди медленно оседает тревога и горечь поражения. Пятнадцать минут. Он заставил себя пару раз вдохнуть, медленно и глубоко, и пошёл переодеваться. Выбора не было. Да его никогда не было. Чосо переоделся в старую тренировочную форму и натянул толстовку с длинным рукавом, которая оказалась слишком лёгкой для промозглого октябрьского ветра. Уже взявшись за ручку двери, он замер, заметив на стуле тёмно-серую кофту. В груди шевельнулось раздражение и на себя, и на Наою, за то, что даже сейчас он не мог перестать думать об этой глупой вещи. Он одёрнул рукав, отвёл взгляд и вышел в коридор, плотно прикрыв дверь. Во дворе было промозгло и сыро. Дождь оставил на траве тяжёлые капли, а ветер, задувавший с севера, раскачивал ветви старой вишни, срывая с них первые жёлтые листья. Сукуна стоял у старого раскрошенного тренировочного столба, засунув руки в карманы, и разглядывал дерево с глубокой задумчивостью, будто прикидывал, сколько ещё оно выдержит, прежде чем развалится окончательно. Услышав шаги, он обернулся через плечо. Его взгляд скользнул по фигуре Чосо, по сжатым губам, по напряжённым плечам. — О, явился, — произнёс он, и Чосо замер в паре метров от него, копируя позу неосознанно. — Смотрю, твоя мать всё-таки умеет убеждать.   — Я здесь, потому что меня поставили перед фактом, — влажный ветер хлестнул по лицу, бросил под ноги горсть жёлтых листьев. — И тренироваться с тобой я не хочу. Так и запиши. Сукуна наконец обернулся, вытащил руки из карманов и сделал шаг навстречу, его губы тронула ленивая усмешка. — Ой, да брось. Ты здесь, потому что в лесу тебя отделали как щенка, а твоя мать наслушалась шестиглазика и поняла, что ещё одна такая прогулка, и старшим сыном будет Эсо. Деваться тебе некуда, поэтому давай без этих «я не хочу». — Мне некуда деваться, потому что ты уже здесь, — Чосо медленно и через силу выдохнул. — Но это не значит, что я должен делать вид, будто рад тебя видеть. Я не Юджи. — Я заметил, — Сукуна окинул его взглядом с ног до головы с холодным, изучающим весельем. — Юджи хотя бы улыбается, когда врёт, что ему нравится тренироваться. — Мне нужно знать расписание, — произнёс Чосо сквозь сжатые зубы. — У меня работа, обязательства, я не могу срываться по свистку. — Расписание, значит, — Сукуна сунул руки обратно в карманы и, покачиваясь с пятки на носок, растягивал слова, будто смакуя унижение, которое собирался причинить. — Ну, слушай. Тренировки будут каждый день, пока я не решу, что ты перестал позорить свой уровень. А вот время зависит от тебя. Может, час. Может, три. Может, до темноты. Я человек простой: пока ты не начнёшь попадать, мы не закончим. Успеваешь на свою работу — молодец. Не успеваешь — твои проблемы. Всё понял? Чосо коротко кивнул, уже прикидывая внутри, как совмещать все дела в одном дне. Сукуна шагнул вперёд, выбрасывая руку к его плечу. Чосо резко ушёл в сторону, влажная трава заскользила под подошвами, мышцы, разогретые адреналином, сработали быстрее мысли. Он не стал ждать следующей атаки и начал медленно смещаться вправо, обходя мужчину по кругу, не сводя с него глаз. В техникуме этому учили: круговое движение против более крупного противника давало шанс уйти с линии атаки, заставить его поворачиваться, тратить инерцию на развороты. Чосо помнил теорию. На практике же он просто пытался не стоять на месте, чтобы не стать удобной мишенью. Сукуна выпрямился, проводил его взглядом и чуть склонил голову набок. — А ты уже уклоняешься, — произнёс он с почти неуловимым оттенком интереса. — Прогресс. Скоро, глядишь, перестанешь падать от каждого моего выдоха. — Ты не церемонишься, — ответил Чосо, не останавливаясь. — Конечно, нет, — Сукуна пожал плечами. — Ты же мне никто, Чосо. Не племянник, не сын, не ученик. Мне незачем с тобой возиться. Если ты научишься — хорошо, твоя мать будет довольна и отстанет от меня. Если нет — я хотя бы размялся. В любом случае, я в выигрыше. Чосо не успел ответить. Сукуна резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Чосо попытался отклониться, но тяжёлая рука уже легла ему на плечо, а через мгновение Сукуна сделал шаг вперёд и вбок, заводя свою переднюю ногу за опорную ступню Чосо и блокируя её. Одновременно он толкнул его плечо назад, используя массу тела и рычаг, чтобы сместить центр тяжести противника. Классическая задняя подножка с толчком, простой и эффективный приём, и Чосо знал его в теории, но здесь, на мокрой траве, с противником, превосходившим его в росте и весе, теория оказалась бесполезной. Он упёрся, пытаясь удержать равновесие, и мышцы на ногах напряглись до предела, но его корпус уже уходил назад, а заблокированная нога не давала сделать спасительный шаг. Всё произошло за пару секунд. Чосо рухнул на спину, и дыхание выбило из лёгких, перед глазами на мгновение потемнело. Сукуна стоял над ним, даже не запыхавшись, и смотрел сверху вниз с ленивым, почти скучающим выражением. — Подъём, — произнёс Сукуна, не меняя позы и не протягивая руки. Чосо перевернулся на бок и упёрся ладонью в мокрую траву. Мышцы на плече, куда пришёлся захват, отозвались тупой, ноющей болью, мокрая толстовка неприятно липла к лопаткам. Он поднялся медленно, чувствуя, как ноет спина, и выпрямился, встретив взгляд Сукуны. Тот ждал, засунув руки в карманы, и выражение его лица сменилось на задумчивое. — Значит, так, — произнёс Сукуна, чуть нахмурив брови. — Первая тренировка у нас будет простой. Твоя задача — хотя бы коснуться меня. Рукой, плечом, коленом, чем угодно. Если сможешь это сделать, то закончим. Всё просто. Чосо вытер мокрую ладонь о штаны и ничего не ответил. Он понимал, что Сукуна объяснял правила игры, которые придумал только и что за этой простотой скрывается унижение: ему, магу первого уровня, предлагали добиться того, что мог сделать любой новичок в первый месяц обучения. Но он также понимал, что если бросится в атаку прямо сейчас, то снова окажется на земле, и тогда унижение станет ещё глубже. Сукуна, заметив его молчание, хмыкнул. — Не хочешь спрашивать, зачем это нужно? Похвально. Значит, уже догадываешься. Но раз уж мы всё равно тут стоим, ответь мне на один вопрос, — он сделал небольшую паузу. — Кто у тебя был классным руководителем в техникуме? Чосо поднял на него глаза, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он уже знал, куда ведёт этот разговор. — Годжо-сан. Сукуна медленно, почти театрально поднял глаза к небу, и с его губ сорвался короткий, сухой смешок. — Годжо-сан, — передразнил он, растягивая уважительный суффикс с таким ядовитым сарказмом, что у Чосо непроизвольно сжались челюсти. Он вскинул руку в ленивом, наигранно-изящном жесте, копируя манеру Годжо поправлять очки. — Ну конечно. Кто же ещё. Годжо Сатору, величайший маг современности, гений, красавчик, спаситель мира. Серьёзно? И чему же этот белобрысый клоун тебя научил? — Драться с проклятиями. Работать на дистанции, — Чосо сделалось неловко, будто приходилось оправдываться. — Я же сдал экзамен на первый уровень. — А в лесу-то что случилось? — хмыкнул Сукуна. — Почему дистанция не помогла? — Он был быстрее. Я не мог отскочить. — То есть тебя научили побеждать только тех, кто слабее, — подытожил Сукуна и покачал головой. — Отлично. Просто восхитительно. Тебя учил сильнейший маг Японии, а в итоге ты не смог справиться с каким-то наглым пацаном, — он чуть наклонился вперед. — Знаешь, в чём проблема? Годжо сам никогда не был нормальным бойцом. Он полагается на Бесконечность, а когда её нет — он никто. И тебя он учил тому же: полагаться на свою технику. — Моя техника работает, — произнёс Чосо. — Ага, но только против слабаков, — отрезал Сукуна. — А против меня она не сработает, и против сынка Зенинов не сработала. Хватит болтать. Нападай. Я даже не буду блокировать. Обещаю. Чосо шагнул вперёд, пытаясь сократить дистанцию быстро и прямо. Сукуна ждал до последнего, а потом ушёл в сторону одним ленивым движением. Чосо пролетел мимо, запнулся о кочку и едва удержался на ногах. — И это всё? — спросил Сукуна. Чосо сжал челюсть, развернулся и попробовал снова. На этот раз он начал с финта: сделал вид, что идёт влево, а сам рванулся вправо. Сукуна уже стоял там, куда он целился. Тяжёлая ладонь упёрлась ему в грудь и толкнула назад, заставляя отступить на несколько шагов. — Ты слышал, что финт должен выглядеть так, будто ты действительно туда идёшь? — он выгнул бровь. — Ты ж сам не веришь в то, что делаешь. Чосо зашёл с другой стороны, пытаясь подобраться ближе через серию коротких шагов, прикрывая корпус руками, как учили в техникуме. Сукуна отступал ровно настолько, чтобы сохранять дистанцию. Чосо чувствовал, как с каждой секундой воздух становится тяжелее, а мышцы начинают гореть от напряжения, и как тело, привыкшее за годы бумажной работы и редких выездов на задания к совсем другому ритму, с трудом вспоминало, что значит двигаться в бою. Он пытался подсесть, чтобы атаковать снизу, но Сукуна просто положил ладонь ему на плечо и вдавил в землю, заставляя осесть на колени и не давая подняться. — Ты слишком лёгкий, — сказал он, глядя сверху вниз. — Если хочешь пройти под рукой, используй скорость, а не силу. У тебя её отродясь не было. Вставай. Чосо поднялся, стряхнул с колен мокрую траву и снова пошёл вперёд. Он попытался зайти сбоку, обмануть ложным движением, резко сменить направление, но каждый раз, когда ему казалось, что он уже близко, Сукуна уходил в последний момент, оставляя между ними те же несколько сантиметров, которые Чосо никак не мог преодолеть. Комментарии сыпались один за другим: «Медленно», «Устал уже?», «Не смотри на ноги, я тебя не ногами бью». Чосо старался запоминать, но с каждым замечанием в нём закипала ярость, которую он сдерживал внутри. Прошло десять минут. Потом пятнадцать. Чосо уже не считал попытки. Толстовка промокла насквозь, дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками, мышцы на ногах горели от постоянных рывков и падений. Он попытался провести ещё один финт: шагнул вперёд с правой, потом резко ушёл влево, пригнулся, выбросил руку вперёд, и пальцы скользнули по ткани куртки Сукуны. Тот перехватил его запястье, завёл руку за спину и толкнул лицом в траву, но контакт был. Чосо лежал, уткнувшись лбом в мокрую землю, а после услышал, как Сукуна цокнул языком. — Хитро, — произнёс он. — Только это не сработает против того, кто ждёт от тебя хитрости. Ты коснулся меня обманом, а не умением, — Сукуна чуть усилил захват, и Чосо почувствовал, как запястье начинает неметь. — В реальном бою тебе сломают руку, — он сделал паузу, и его вторая ладонь легла Чосо на заднюю сторону шеи, прижимая ближе к траве. — Или шею. Смотря, кто попадётся. Продолжаем. Сукуна разжал пальцы и убрал ладонь с его затылка. Чосо упёрся ладонями в мокрую траву, поднялся, вытер лицо рукавом и встретил взгляд Сукуны. — Ты сказал, что засчитаешь любое касание, — хрипло, но упрямо произнёс он. — Про хитрость и обман ты ничего не говорил. — А ты решил поторговаться? — Сукуна приподнял бровь. — Это не экзамен. Правил тут нет, перестань искать лазейки. Продолжаем, я сказал. Чосо сжал челюсть, чувствуя, как адреналин переплавляет бывшую усталость в злость и упрямство. Он снова пошёл вперёд. Прошло ещё десять минут. Дыхание сбилось окончательно, и каждое новое падение давалось труднее предыдущего. Сукуна больше не комментировал каждую ошибку и методично работал, уходя от каждой атаки, и это ощущалось унизительнее, чем его постоянные придирки. Чосо споткнулся, упал на колено, поднялся снова и вдруг, не даже не подумав, рванулся вперёд, не планируя траекторию. Он врезался плечом в грудь Сукуны, вцепился пальцами в его куртку и замер, тяжело дыша, чувствуя, как бешено стучит сердце. Сукуна не шевельнулся. — Чисто, — сухо произнёс он наконец. — Тридцать минут ты пытался меня переиграть, а получилось только тогда, когда ты перестал думать. Чосо отпустил его куртку и отступил на шаг. Колени дрожали, толстовка противно липла к спине, а холодный ветер обжигал раскрасневшееся лицо. Он развернулся и пошёл к дому, мечтая только о том, чтобы снять с себя мокрую одежду и лечь. — Эй, — раздалось за спиной. — Ты куда собрался? Чосо замер, но не обернулся. Он чувствовал, как ветер пробирается за воротник, как капли пота стекают по вискам. Ему казалось, что он уже исчерпал всё, что мог, и этого хватило, чтобы заслужить право уйти. Но, видимо, этого было недостаточно. — Я коснулся тебя, — глухо произнёс он. — На этом всё. — Я сказал, что это было чисто, — поправил Сукуна. — Я не говорил, что тренировка закончена. Подойди. Чосо заставил себя обернуться. Сукуна стоял на том же месте, смотрел на него с лёгким оттенком любопытства и ждал, уверенный, что Чосо сделает то, что ему говорят. Чосо вернулся, шагая медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, каждое движение отдавалось в мышцах тупой, ноющей болью. Он встал напротив, чувствуя, как ветер треплет мокрые волосы, прилипшие к вискам и шее. Сукуна поднял правую руку, сжал пальцами его плечо, пальцы прошлись по предплечью, нащупывая рельеф мышц, задержались на бицепсе, потом переместились на спину, прошлись вдоль позвоночника, и от этих прикосновений, деловитых и безличных, у Чосо по коже побежали мурашки. Затем Сукуна упёрся ладонью ему в грудь и толкнул, проверяя устойчивость. Чосо качнулся, но устоял. — Тощий ты, — негромко произнёс Сукуна. — Дохлый. Жрёшь, наверное, как воробей. Сейчас сделаешь комплекс. Будешь повторять его после каждой тренировки. Может, к весне нарастишь что-то, похожее на мышцы. Чосо вытер лоб рукавом, тяжело выдохнув. На спор не было сил. Сукуна отступил на шаг, освобождая пространство, и начал коротко, рублено диктовать. — Двадцать отжиманий. Планка на минуту. Скручивания до отказа. Повторишь три круга. Начали. Чосо опустился на мокрую траву. Ладони упёрлись в холодную, влажную землю, и он начал отжиматься, чувствуя, как дрожат руки, как сводит мышцы на десятом повторе. Сукуна стоял рядом, засунув руки в карманы, и монотонно считал. Чосо перешёл на планку, и секунды растянулись в бесконечность. Пресс горел, спина дрожала, и ему приходилось напоминать себе дышать. Когда он закончил первый круг, Сукуна коротко бросил: «Второй». Чосо на автомате начал снова, уже не думая, заставляя тело двигаться, потому что мозг отключился где-то на середине первого круга. На третьем круге руки перестали слушаться. Он упал на грудь, упёрся лбом в траву, и на мгновение ему показалось, что он больше не сможет подняться. Но он поднялся. Доделал. Рухнул на спину и закрыл глаза, чувствуя, как шумит кровь в ушах. — На сегодня хватит, — произнёс Сукуна. — Завтра в то же время. Не опаздывай. Чосо услышал, как его шаги удаляются по мокрой траве, как хлопает входная дверь, и двор погрузился в тишину. Он лежал на спине, глядя в серое небо, и чувствовал, как внутри злость расползается по телу. Сукуна ничего особенного не сделал, просто был собой и этого хватило. Чосо с усилием сел, стряхнул с толстовки налипшие травинки. Ладони саднили, колени дрожали, но внутри, под слоем усталости и унижения, разрасталось нечто упрямое и пьянящее. Он ещё посидел немного, глядя на старую вишню, потом поднялся и пошёл к дому. Утро встретило его глухой болью в мышцах. Чосо лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал каждую связку, каждое сухожилие, которое вчера заставили работать сверх привычного предела. Плечи ныли, спина отзывалась тупой болью при каждом вдохе, а к ногам, казалось, привязали по килограмм десять. Он сел на футоне, поморщившись от того, как напряглись мышцы пресса. В ванной он упёрся ладонями в кафель, прикрыл глаза и сосредоточился. Обратная техника требовала концентрации и энергии, которой сейчас было в обрез, но он знал, что если не сделает этого, то к вечеру просто не сможет двигаться. Он направил поток проклятой энергии в повреждённые мышцы, преобразуя её в положительную, и почувствовал, как тепло разливается по плечам и спине, восстанавливая разорванные волокна. Боль отступала медленно, неохотно, оставляя после себя только глухую, ноющую усталость. Он решил не тратить энергию впустую, потому остановился, когда понял, что может двигаться без остановок, и, удовлетворившись результатом, вытерся, оделся и спустился на кухню. Эсо уже сидел за столом с кружкой кофе и просматривал сводки на телефоне. Увидев брата, он поднял глаза и задержал взгляд на его лице, как он рваным движением взял кружку с полки, потом на том, как осторожно Чосо опустился на стул, стараясь не нагружать спину. — Ты вчера что, мешки с цементом таскал? — хмыкнул он. Чосо коснулся чайничка, убеждаясь, что он горячий, налил себе кофе, чувствуя, как керамика греет ладони, и сделал глоток, прежде чем ответить. — Хуже. Тренировка. — С кем? — спросил Эсо, отложил телефон и посмотрел на брата внимательнее. Чосо поставил кружку на стол и потёр запястье, которое всё ещё ныло после вчерашнего. — А то ты не знаешь, — фыркнул Чосо. — Мне казалось, мать уже всем разослала уведомление, — он скривил губы и продолжил, цедя слова так, будто зачитывал вслух некролог самому себе. — Чосо Камо, маг первого уровня, позорно провалился в ближнем бою. Теперь его будет тренировать Сукуна. Лучший, непревзойдённый маг и единственный, кто способен выбить из него дурь. Эсо приподнял бровь, в его реакции не мелькнуло узнавания, и Чосо осёкся, ожидавший совсем другого ответа. Старший поднял глаза от кружки и встретился с братом взглядом. Эсо действительно не знал. Чосо почувствовал, как внутри сжалось, холодное и неприятное, и отвёл взгляд в окно. — И как он? — Сукуна? — Чосо пожал плечами и поморщился, когда движение отозвалось в ноющем плече. — Как обычно. Думает, что он лучший, а я — пустое место. Ты ж его знаешь. — Так он тебя гоняет или учит? — спросил Эсо, чуть нахмурившись. — И то, и другое. Эсо помолчал, покрутил кружку в пальцах, и его взгляд стал задумчивым. — Помню, как он меня в детстве заставил отжиматься до обморока, — произнёс он. — Я тогда сказал, что хочу быть сильным, как старший брат. — Мне он в двенадцать сказал, что я двигаюсь как корова, — усмехнулся Чосо. — Ничего не изменилось, — он махнул рукой. — У тебя как дела? Склад, поставки? — Всё по плану, — Эсо снова взялся за телефон. — Корейская партия пришла с задержкой на два дня, таможенники какую-то хрень начали нести. Я вчера проверил, всё целое. На этой неделе надо перевезти часть артефактов на новый склад. Шосо обещал помочь с машиной. — Если он где-то впишется, ремонт за твой счёт, — заметил Чосо. — Я ему не дам за руль. Он будет грузчиком. — Это он умеет. Эсо усмехнулся и, кажется, собирался ответить что-то ещё, но Чосо вдруг заметил движение в коридоре и резко повернул голову. Мимо кухни, почти бесшумно, скользнула фигура, и он узнал Юджи. Тот был одет не в домашнюю футболку и тренировочные штаны, в которых обычно валялся на диване по выходным, а в чистую, тщательно выглаженную рубашку и тёмные джинсы. Он сжимал в руке телефон, и двигался слишком целенаправленно, чтобы это могло сойти за обычное воскресное шатание по дому. — Юджи, — окликнул Чосо, и брат замер на полушаге, будто его поймали с поличным. Он медленно развернулся, сделал пару шагов обратно и остановился на пороге кухни. — А? — Юджи попытался изобразить невозмутимость, но вышло плохо. Вид у него был такой, будто его застукали за чем-то постыдным: плечи напряжены, телефон нервно перекладывается из одной ладони в другую, а глаза бегают, не зная, на ком из братьев остановиться. — Доброе утро. Я тут... это... — Куда собрался? — Чосо кивнул на его одежду. — В такую рань. Воскресенье же. Юджи переступил с ноги на ногу и вдруг широко, слишком широко улыбнулся. — На пробежку. Утро хорошее, решил не упускать. Размяться, подышать. Повисла короткая пауза. Чосо переглянулся с Эсо. Тот отложил телефон, уперся подбородком в свою ладонь и теперь смотрел на Юджи с ленивым интересом. Чосо снова повернулся к младшему брату. — На пробежку в джинсах и рубашке, — хмыкнул Чосо и окинул его взглядом с головы до ног. Юджи открыл рот, чтобы возразить, но Чосо продолжил. — Ты на свидание собрался. Я угадал? — Нет! — выпалил Юджи и тут же осёкся, понимая, что ответил слишком быстро. — Я просто... ну... Он перевёл взгляд на второго брата в поисках поддержки. Эсо молчал, но уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — На пробежку в джинсах не ходят, — произнёс он. — Это спортивные джинсы! — Юджи вцепился в спасительную ложь. — Таких не бывает. — Я... — Юджи судорожно вздохнул, явно пытаясь придумать что-то ещё, но в итоге опустил плечи. — Ладно. Это не пробежка. — Да что ты говоришь, — протянул Эсо с сухой иронией. — А мы уж было поверили. — Я к Мегуми, — тише произнес он. — Мы договорились встретиться. Мы хотели... ну, погулять. Просто погулять. Ничего такого. — На свидание, значит, — произнёс Чосо с лёгкой улыбкой. — Да не свидание это! — запротестовал Юджи, но уши его уже начали краснеть. — Мы просто гуляем. Как друзья. Почти как друзья, как одног… — Ага, — Эсо перебил его и не сдержал усмешки. — Иди уже, «почти друг». Юджи кивнул и быстро исчез за дверью. Чосо проводил его взглядом, дождался, пока шаги в коридоре стихнут, и только после этого снова взял кружку обеими руками. — Почти как друзья, — повторил Эсо с лёгкой усмешкой. — Юджи думает, что он гениальный конспиратор, — Чосо хмыкнул и покачал головой. — Мегуми, наверное, тоже так думает. — Я, кстати, до сих пор не уверен. Ну, что они вместе, — Эсо отстранил руку от лица и откинулся на спинку стула. — Может, и правда просто друзья. — Я видел их под вишней месяц назад. Юджи руку положил ему на колено, а Мегуми был весьма не прочь, — Чосо поднял взгляд на брата. — Нет, я не знаю, спят ли они, но не друзья уж точно. Я на девяносто пять процентов уверен. — Пятьдесят на пятьдесят, — спокойно возразил Эсо, чуть покачав головой. —Мелкий Годжо вообще с одним лицом ходит, а Юджи всё время к кому-то лезет. Раздели у него флирт от обычного общения. Чосо хмыкнул, признавая его правоту. — И если ты прав, мать расстроится, — продолжил Эсо и сделал глоток кофе. — Младший сын гей. Хотя, — он растянул губы в улыбке. — Хотя бы симметрично. Со старшим. Чосо поперхнулся кофе и закашлялся. Когда он поднял глаза, Эсо смотрел на него с абсолютно невозмутимым выражением. — Я не гей, — растерянно ответил Чосо. — Ну да, конечно, — Эсо даже не моргнул. — А то, что ты тут на кухне с Наоей Зенином мурлыкал по телефону — это что? Просто дружеская беседа? Кружка в руке дрогнула, и несколько капель кофе упали на стол. Чосо уставился на Эсо, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Откуда ты... — Норансо, — коротко ответил Эсо. — Сказал, что ты улыбался. Спросил, нормально ли это, что ты улыбаешься, когда разговариваешь с Зенином. — И что ты ему ответил? — Сказал, что сам в шоке, — Эсо пожал плечами. — Но он, кажется, не поверил. Чосо закрыл глаза и медленно выдохнул, чувствуя, как внутри разливается горячая, липкая волна стыда. — С Наоей у нас ничего нет. Это не то, что ты думаешь. — Чосо, я же не слепой, — Эсо фыркнул, не сдержавшись, и покачал головой. — Видел, как ты после переговоров выглядел, после того... случая. А теперь ты краснеешь, когда я о нём заговорил. Ты. Мне этого достаточно, чтобы понять, что это плохая идея. — Ты не понимаешь... — Я и не хочу понимать, — резковато перебил Эсо. — Он мудак. Ты сам говорил, что он пытался тебя убить. А теперь ты с ним гуляешь и берёшь у него вещи. Это ненормально. Я не знаю, что у вас там происходит, но мне это не нравится. Чосо поджал губы, подавляя иррациональное раздражение внутри. — Ты закончил? — Вроде да, — Эсо допил кофе и поднялся. — Только одно. Если будет не так что-то — скажи. Разберёмся. — Я учту, — негромко ответил Чосо. Эсо вышел из кухни, опустив кружку в раковину. Чосо сделал ещё глоток уже остывшего кофе и поморщился. Разговор оставил неприятный осадок. Брат говорил именно то, что думал, и именно поэтому его слова задевали: не потому, что он осуждал, а потому что всё, что он перечислил, было правдой. Но из этого не следовало ничего такого, что не укладывалось бы в простое объяснение. Он отодвинул кружку и уставился в стол. С Наоей правда ничего нет. Они просто общаются. После того, что случилось в лесу, Наоя мог бы продолжать давить, но не давил. Мог бы требовать, но не требовал. Он звонил, говорил о пустяках, иногда жаловался, но в этом не было никакого подтекста, кроме того, который Эсо и остальные придумали себе сами. Чосо вспомнил, как Наоя оплатил ремонт машины, не сказав ни слова, как предложил свою толстовку, когда он замёрз на капоте, как при каждом звонке интересовался делами Чосо. Всё это можно было бы списать на попытку манипуляции, но если Наоя манипулировал, то делал это странно, без требований и без угроз. Он запрокинул голову, рассматривая потолок. Может, Эсо был прав в одном: это действительно выглядело странно. Но странно не значило неправильно. Наоя не был ни другом, ни партнёром, ни кем-то ещё. Он был просто человеком, с которым Чосо иногда разговаривал, и если эти разговоры помогали ему не думать о том, что его беспокоит, то какая разница, как это выглядело со стороны. Он не строил иллюзий насчёт Наои. Он помнил и его руки на своём горле, и странные намёки в ресторане, и пьяный шёпот в баре. Но тот Наоя, наверное, никуда не делся, просто теперь он показывал другую свою сторону, и Чосо не видел причин отказываться от неё только потому, что она не вписывалась в чужую картину мира. Он поднялся, поставил кружку в раковину и вышел из кухни. Ничего не изменилось. Просто разговоры. Просто прогулки. Он не собирался никому ничего доказывать, и уж тем более себе. В конце концов, если бы Наоя хотел что-то большее, он бы уже давно попытался это получить. А он не пытался. И это всё объясняло. День тянулся неторопливо, заполненный домашними делами. Чосо перебрал вещи в своей комнате, кидая взгляд на злосчастную кофту на стуле, разобрал стопку старых отчётов, которую давно собирался выбросить, и к середине дня поймал себя на том, что смотрит на часы чаще, чем обычно. Он заставлял себя возвращаться к делам, но сосредоточиться не получалось. До тренировки оставалось ещё несколько часов, когда в прихожей хлопнула входная дверь. Чосо, сидевший в столовой с ноутбуком, поднял голову. Шаги были тяжёлыми, уверенными, и он узнал их раньше, чем услышал голос. — Юджи! — раздалось из коридора, и через секунду на пороге столовой возник Сукуна. Он оглядел пустое помещение, потом перевёл взгляд на Чосо. — А где мелкий? — Гуляет, — ответил Чосо. Он не стал добавлять, где и с кем, только выпрямился на стуле, чувствуя, как внутри всё подбирается, готовясь к неизбежному. Сукуна хмыкнул и прислонился плечом к косяку, засунув руки в карманы. — Ну, значит, повезло тебе, — произнёс он с предвкушением. — Раз Юджи нет, начнём пораньше. Переодевайся, я во дворе. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа, а Чосо остался сидеть, глядя на пустой дверной проём. Через пятнадцать минут он вышел во двор и занял позицию напротив своего «учителя». — Ну, поглядим, запомнил ли ты хоть что-то со вчера, — произнёс Сукуна. Они начали. Чосо попытался повторить то, что делал вчера: держать дистанцию, смещаться, искать момент. Но сегодня выходило хуже. Мышцы ещё не восстановились после предыдущей тренировки, движения получались рваными, с задержкой. Сегодня даже подступиться к Сукуне не получалось, а время шло. Он в очередной раз бросился вперёд, пытаясь сократить дистанцию, но Сукуна просто выставил ладонь и толкнул его в грудь, от чего Чосо отшатнуться. — Вчера ты хотя бы думать пытался, — заметил он. — А сегодня что? Выходной? Чосо сжал зубы и попробовал зайти сбоку. Сукуна перехватил его за плечо и толкнул в сторону, заставив пролететь пару метров и рухнуть на бок. Чосо врезался плечом в мокрую траву, перекатился и замер, переводя дыхание. Сукуна уже стоял над ним. — Ты как клоун в дешёвом цирке, — бросил он. — Бежишь туда, куда тебя отправили, без мысли. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Или просто тупо выполняешь приказы, как дрессированная шавка? Чосо поднялся, отряхнулся и снова пошёл вперёд, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. В голове вертелось только то, что он делал вчера, так как арсенал известных ему движений был не таким большим. Других вариантов не было, Сукуна перекрывал все подходы, и Чосо, не зная, как подступиться, просто повторял то же самое, надеясь, что хоть что-нибудь сработает. Он попытался подсесть, зайти снизу, как делал вчера, но Сукуна, даже не глядя, подсек его ногу, и Чосо рухнул лицом в траву. На этот раз удар был сильнее, и он на секунду задохнулся, хватая ртом воздух. — Пиздец, — выдохнул Сукуна с отвращением. — Я тебе вчера сказал: не лезь под руку, если не можешь. А ты что? Ты опять туда же. Ты глухой или тупой? Что из этого? Чосо заставил себя встать. Внутри всё кипело, но он знал, что если сорвётся сейчас, будет только хуже. Он попытался снова, на этот раз быстрее, резче, вложив в атаку всю злость, которая накопилась за день. Сукуна даже не стал уклоняться. Он просто перехватил Чосо за шиворот, когда тот попытался пройти снизу, и с силой отбросил назад, как котёнка. Чосо рухнул на спину, и на мгновение перед глазами потемнело от боли в затылке. Сукуна не дал ему времени подняться. Он наклонился, схватил Чосо за грудки и одним рывком поднял его с земли, приблизив своё лицо вплотную. — Твоя мать попросила меня, старого друга, сделать из тебя человека, — его голос сел до хриплого шёпота, в котором едва сдерживался гнев. — А я вижу перед собой жалкого, беспомощного щенка, который не способен даже на простейший удар. Мне плевать, нравится тебе это всё или нет. Ты должен работать. Он резко разжал пальцы, позволив Чосо упасть обратно на землю, выпрямился и пнул его носком ботинка в бедро. — Вставай. Комплекс вчерашний. Три круга. И не вздумай недожать хоть одно, — резко бросил он, кивая на мокрую траву. Чосо опустился на мокрую траву и начал отжиматься. Руки дрожали с первого повтора, локти норовили разъехаться, но он заставлял себя опускаться ровно, до конца, потому что знал, что Сукуна стоит рядом и смотрит. — Раз. Два. Три. Не заваливай корпус. Пять. Шевелись. Когда он перешёл на планку, Сукуна присел рядом на корточки. — Считай вслух. Чосо сглотнул и начал считать. Голос выходил хриплым, сдавленным, каждое число давалось с трудом, потому что мышцы пресса горели, спина дрожала, а необходимость говорить заставляла тратить воздух, которого и так не хватало. Сукуна слушал, не перебивая, и только когда Чосо дошёл до сорока, бросил короткое: «Громче». Чосо продолжил, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах. Досчитав до шестидесяти, он позволил себе рухнуть на локти и тут же услышал: «Второй круг. Начали». На третьем круге, на пятнадцатом отжимании, руки просто подломились. Чосо рухнул грудью в траву. Он попытался подняться, но мышцы не слушались, и он замер, тяжело дыша. В следующую секунду ворот толстовки врезался в горло. Сукуна рывком поднял его на колени, удерживая за ткань, и заставил посмотреть на себя. — Я сказал три круга. Три. А не два с половиной. Ты собираешься заканчивать, когда я скажу, а не когда у тебя лапки устали. Продолжай. Он разжал пальцы, толкнув Чосо обратно в траву. Чосо упёрся дрожащими руками в землю и доделал оставшиеся повторы. — Всё, — бросил Сукуна. — Завтра продолжим. И я надеюсь, ты всё-таки начнёшь слушать, что тебе говорят. Хотя бы иногда. Он развернулся и ушёл в дом, не оборачиваясь. Чосо остался сидеть, уперев ладони в мокрую траву. Грудь ходила ходуном, мышцы горели. Он сплюнул вязкую слюну, не в силах заставить себя подняться. Внутри пульсировала глухая, бессильная злоба. Сукуна опять был прав. Вчера казалось, что он хотя бы пытался, что-то мог, куда-то двигался. Сегодня — ничего. Чосо зажмурился и сжал челюсть. Если бы Сукуна просто орал, было бы проще. Вчера, после первой тренировки, было легче. Не потому, что он коснулся Сукуны, а потому что тот вёл себя иначе. Вчера Сукуна был спокойнее, и его комментарии, хоть и язвительные, не звучали так жестоко. Может, дело было в том, что вчера Чосо хотя бы пытался обмануть, а сегодня тупо пёр вперёд. Может, Сукуна ждал прогресса, а не увидел его, хотя какого прогресса он ждал за один день? А может, ему просто надоело возиться с тем, кто не слушает. Чосо не знал точно, но разница чувствовалась отчётливо. Он вытер рукавом лицо и попытался встать, но тут же опустился обратно. В голову, совсем некстати, полезли обрывки воспоминаний из колледжа: вот он, шестнадцатилетний, валяется на матах в тренировочном зале после очередной неудачной попытки провести блок. Годжо тогда стоял над ним и, вместо того чтобы орать, просто говорил: «Ну вот, опять. Завтра, может, попробуем без падений?» И показывал заново как ставить локоть, как смещать вес, как уходить с линии атаки. Просто объяснял. Даже когда Чосо, уставший и злой, огрызался в ответ, Годжо только хмыкал и говорил что-то вроде «Ладно, передохни, герой». Чосо тогда не ценил этого, ему было плевать на ближний бой, и магия крови давалась куда интереснее. «Однажды окажешься в ситуации, где магия не поможет», — сказал ему Годжо как-то в конце тренировки. Чосо тогда лишь отмахнулся. Теперь он думал, что Годжо оказался прав, и Сукуна, при всей своей жестокости, тоже, и мать, которая без спроса сунула его в этот ад, наверное, тоже понимала, что делает. Ближний бой не был чем-то лишним, чем можно пренебречь. Он понял это слишком поздно просто потому, что грамотно выбирал задания и не сталкивался с серьезными противниками. Но если единственный доступный способ научиться сейчас — это позволить Сукуне крутить им, значит, так тому и быть. Других вариантов не осталось. Чосо поднялся, коротко, резко выдохнул и, шатаясь, пошёл к дому. Чосо вошёл в дом, снял мокрую толстовку прямо у порога, сжал ее в руке и, не включая свет в коридоре, поднялся в свою комнату. Мышцы гудели, каждое движение отдавалось в теле тупой, ноющей болью, и он позволил себе несколько секунд просто постоять, привалившись плечом к дверному косяку, прежде чем заставить себя дойти до душа. Горячая вода смыла грязь и пот, расслабила сведённые напряжением плечи, и Чосо стоял, уперевшись ладонями в кафель, чувствуя, как тепло постепенно возвращает его в реальность. Он вытерся, натянул чистую футболку и домашние штаны, и только тогда взял в руки телефон. На экране светились три пропущенных вызова от Наои и короткое сообщение, отправленное час назад: «Ты там живой? А то молчишь, как партизан. Напиши или позвони, когда сможешь». Чосо несколько секунд смотрел на экран, потом ткнул пальцем на уведомление, набирая ответный вызов. Гудки шли недолго, Наоя взял трубку после второго. — О, живой, — голос Наои звучал бодро. — А то я уж думал, ты решил меня игнорировать. Три дня молчания, это рекорд, между прочим. — Три дня? — переспросил Чосо и резко замолчал. Он действительно не заметил. События последних дней смешались в один сплошной, выматывающий поток, и он даже не вспомнил о телефоне. — Прости. Я был занят. — Да ладно, я не в обиде, — Наоя, кажется, улыбался. — Соскучился? Чосо открыл рот, чтобы ответить что-то привычное, вроде «нет» или «не говори глупостей», но задумался на секунду. Наоя действительно не звонил ему эти дни, да и он сам не звонил. Не потому, что не хотел, а потому что голова была забита другим. Наоя мелькал в мыслях, иногда всплывал в разговорах или во взглядах на толстовку, всё ещё висевшую на стуле, но Чосо не спешил набирать его номер. Будто забыл, что такая возможность есть. И сейчас, услышав его голос, он вдруг почувствовал странное, почти забытое облегчение. Как будто этот голос был чем-то, чего ему не хватало, но он не замечал этого, пока не услышал снова. — А почему ты сам не звонил? На том конце повисла короткая пауза, и Чосо услышал, как Наоя шумно выдохнул носом. — Ну-у, — протянул он, и зазвучал так, будто он собирался оправдываться, но не хотел, чтобы это выглядело как оправдание. — Я думал, ты там бумажками своими завален или с братьями воюешь. Не хотел отвлекать. А потом смотрю —три дня ни слуху, ни духу, ну, думаю, может, случилось чего. Решил, что пора вмешаться, пока ты там не засох над отчётами. Чосо фыркнул против воли и поднял взгляд на потолок, пытаясь удержать в себе эмоции. — Ты просто забыл, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я не забыл, я ждал, — парировал Наоя. — Ждал, когда ты соскучишься. Вот, дождался. Теперь сам мне набираешь. Это о чём-то говорит, согласись. Чосо покачал головой, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — Ладно, проехали, — в голосе Наои послышалась игривость. — Слушай, раз уж ты всё равно не спишь и даже помнишь, как набирать мой номер, у меня есть предложение. Ты как насчёт того, чтобы завтра вечером прогуляться? В Асакусе, по набережной Сумиды. Погуляем, подышим. Ты как? Чосо помолчал секунду, он знал это место. Днём там было не протолкнуться, особенно в это время года, когда туристы стекались к Сэнсодзи. — В Асакусе? — переспросил он. — Там всегда толпы. — Так мы ж не днём пойдём, — усмехнулся Наоя в ответ словно это было очевидно. — К восьми вечера все эти туристы уже разъедутся по отелям, я проверял. Огни Скайтри, вода, тишина — красота же. Можно идти и молчать. Я подумал, тебе понравится. Ты же любишь, когда тихо. Чосо медленно выдохнул. Он действительно любил, когда тихо, и то, что Наоя это запомнил, царапнуло изнутри странным, непривычным теплом, но одновременно с этим в голове всплыл утренний разговор с Эсо. Он тогда убеждал брата и себя самого, что между ним и Наоей ничего нет, что это просто разговоры, просто прогулки, просто совпадения. А теперь Наоя звал его на набережную, которая вообще-то известна, как место для свиданий, и это звучало до отвращения похоже на то, что Чосо весь день пытался отрицать. — Я не настолько люблю тишину, — произнёс он наконец, и это был жалкий, почти символический протест, который он и сам не смог бы назвать убедительным. — Да ладно тебе, — фыркнул Наоя, и его голос стал мягче, почти интимным. — Я же вижу. Ты из тех, кто на шумных сборищах стоит у стены и ждёт, когда можно будет сбежать. Я тоже такой. Так что давай, соглашайся. Обещаю, будет красиво. Только ты, я и вода. Чосо сглотнул. «Только ты, я и вода». Он прокрутил эту фразу в голове ещё раз, и она отозвалась неприятным эхом. Он мог бы отказаться, мог бы сказать, что занят, что устал, что не хочет никуда идти, но вместо этого он услышал собственный голос, который прозвучал почти обречённо: — Ладно. Давай. Во сколько?