Дороже улыбки

Вечерняя духота в конце августа липла к стенам Токио, заставляя асфальт отдавать накопленный за день жар, отчего воздух становился плотным и влажным, но внутри бара «Эдо» время текло иначе. Сквозь лёд в стакане с виски, сквозь приглушённый джаз, сочившийся из динамиков над стойкой, сквозь холод кондиционеров, работавших с таким усердием, будто они пытались заморозить само дыхание посетителей, здесь царила отстранённая, почти искусственная прохлада, в которой звуки шагов и голосов гасли, не успев разнестись по залу. Чосо сидел у дальнего конца стойки, прижавшись спиной к стене и положив локоть на тёмное дерево, и эта поза позволяла ему видеть одновременно и входную дверь, и зеркальную стену за спиной бармена, отражавшую весь зал, и лица посетителей, каждое в отдельности, хотя ни одно из них не стоило того, чтобы задерживаться на нём дольше секунды. Бармен, мужчина лет сорока с лицом, на котором давно не осталось удивления или участия, а только спокойная, усталая готовность наливать и выслушивать, уже не спрашивал, что подать. Он просто ставил перед Чосо высокий стакан с сантэри и льдом, едва уровень жидкости опускался ниже половины, и отходил к другому концу стойки, не пытаясь заговорить. Чосо бывал здесь достаточно часто, чтобы стать своим, но недостаточно, чтобы кто-то рискнул нарушить его одиночество праздным разговором. Такое положение устраивало обе стороны. Дома сегодня было особенно невыносимо, и дело не в каком-то одном событии, а в том, как одно накладывалось на другое с самого утра, пока к вечеру не стало ясно, что если он пробудет в этих стенах ещё хоть час, то сорвётся на ком-нибудь. Сначала он четыре часа подряд разбирал отчёты по транзиту, в которых Норансо, как обычно, перепутал две графы местами, и пришлось перепроверять каждую цифру вручную, сверяясь с накладными и банковскими выписками. Потом Кечизу и Шосо устроили очередную потасовку в коридоре, да такую, что опрокинули стойку с обувью, и грохот стоял на весь дом, а Чосо пришлось отрываться от бумаг, чтобы разнять их и выслушать взаимные обвинения, в которых, как всегда, не было ни капли смысла. Потом мать, проходя мимо столовой, бросила, не сбавляя шага, что завтра он поедет на встречу с людьми из клана Зенин, и это прозвучало так, будто речь шла о доставке риса, а не о переговорах, от которых зависели ближайшие полгода работы, и Чосо, не успев ничего ответить, только проводил взглядом её прямую спину, исчезнувшую в полумраке коридора. А потом из гостиной донёсся голос Юджи, громкий, возбуждённый, каким он бывал, когда тот общался с кем-то по телефону, полный жизни и энергии, почему-то резанул по нервам сильнее, чем крики дерущихся братьев. Юджи что-то рассказывал, перебивая сам себя, смеялся, и его смех, открытый и заразительный в любой другой день, сейчас отдавался в висках тупой, пульсирующей болью. Чосо зашёл в гостиную, увидел брата, развалившегося на диване с телефоном в руках, и заставил себя остановиться, опереться плечом о косяк и спросить ровным голосом, не случилось ли чего интересного, раз он так шумит. Юджи поднял на него сияющие глаза, начал пересказывать какой-то ролик, размахивая свободной рукой, и Чосо слушал, кивал, даже выдавил из себя подобие улыбки, чувствуя, как внутри всё туже закручивается пружина. Он дослушал до конца, кивнул ещё раз, бросил короткое «ладно, я пойду», не дожидаясь ответа, и вышел в прихожую, натянул обувь и шагнул за порог. Летний вечер проглотил его, растворил в липкой духоте и свете неоновых вывесок, пока ноги не принесли к знакомой двери бара. Он пил третий стакан, впился в него взглядом и думал о завтрашней встрече, прокручивая в голове возможные вопросы и ответы на них, хотя мысли текли вяло, притупленные алкоголем и монотонным гулом голосов за соседними столиками. Резкий запах парфюма ударил в ноздри раньше, чем Чосо успел понять, откуда он исходит. Бергамот, амбра и что-то сладкое, навязчивое, въедающееся в слизистую, пахло дорого и дёшево одновременно, той специфической смесью, какая бывает у людей, привыкших поливать себя содержимым флаконов, не считая капель. Чосо поморщился, не поднимая голову, надеясь, что источник запаха пройдёт мимо и растворится в полумраке зала. — О-о-о, — раздалось справа. Голос был пьяным, с усилием фокусирующимся на звуках, и Чосо пришлось медленно поднять взгляд. Молодой человек стоял в паре шагов от него, покачиваясь и опираясь локтем о стойку с таким видом, будто оказывал мебели честь своим прикосновением. Одет он был броско, даже слишком, и Чосо успел отметить дорогую ткань пиджака и запонки, блеснувшие в свете ламп, но детали стёрлись сразу же, уступив место общему впечатлению: перед ним стоял парень, явно не привыкший слышать отказы. Короткие волосы, выбеленные почти в платину, с тёмными корнями, отросшими на два пальца, открывали высокий лоб и лицо, вероятно, казавшееся бы красивым в трезвом виде, но сейчас оно раскраснелось от алкоголя, глаза блестели мутной самоуверенностью, а губы растягивала улыбка, говорившая о непоколебимой уверенности, что весь мир вращается вокруг него и просто зазевался на мгновение. В ушах поблёскивали тонкие сережки, и когда парень облизнул губы, Чосо заметил металлический шарик на языке. Он уперся в стойку так, будто без этой опоры ноги отказали бы немедленно, и смотрел на Чосо с тем же пьяным, цепким любопытством, с каким разглядывал его с того самого момента, как подошёл. — Мы знакомы? — спокойно спросил Чосо, надеясь, что незнакомец наткнется на безразличие и отстанет. Парень моргнул, будто вопрос требовал от него серьезных интеллектуальных усилий, мотнул головой, и от этого движения его качнуло сильнее. — Не-е, — протянул он. — Но это... это поправимо. Он сделал неловкий жест рукой, подзывая бармена, и едва не смахнул стакан Чосо. Бармен замер с тряпкой, вопросительно глянул на постоянного посетителя, но Чосо едва заметно качнул головой. — Ему — еще, — парень ткнул пальцем в сторону стакана Чосо, промахнулся и просто указал в воздух. — И мне. Только без... — он брезгливо покосился на хайбол. — Воды. Виски. Чистый. Двенадцать лет, не меньше. Или пятнадцать. Я разберусь. — Я не просил, — твердо ответил Чосо, давая понять, что разговор окончен, даже не начавшись. — Ты не понял, — парень наклонился ближе, и запах бергамота стал невыносимым, смешиваясь с кислым дыханием. — Я угощаю. Могу позволить. И тебе, и себе, и вон тем. Он неопределённо махнул в сторону пустующих столиков, и в этом движении, размашистом и небрежном, проступила такая давняя, въевшаяся в кости уверенность, что всё вокруг, включая воздух и людей, существует лишь затем, чтобы ему было чем распорядиться, что Чосо на секунду задержал взгляд на его пальцах с безупречным маникюром, на запонке, блеснувшей в свете лампы, и отвёл глаза к своему стакану. Лёд тихо звякнул, когда он сделал глоток. — Скучный, — произнёс парень, и в голосе его скука мешалась с разочарованием, но он не уходил. Вместо этого он плюхнулся на соседний стул, слишком близко, так что Чосо пришлось чуть отодвинуть локоть, чтобы не соприкасаться. Взгляд у парня был мутным, плывущим, но цепким, и он уставился на Чосо, не мигая, будто пытался разглядеть что-то сквозь толщу воды. — Люблю скучных. Их веселить интересно. Улыбнись. — Что? — Улыбнись, — повторил он и растянул губы в улыбке, широкой, ровной, надетой на лицо как маска, как обычно улыбаются продавцы в дорогих магазинах. — Я плачу. За улыбку. Сколько? Тысяча? Десять тысяч за одну улыбку. Идёт? Он полез во внутренний карман пиджака, пальцы скользнули по лацкану, сорвались, снова нащупали край, но в этой пьяной, неловкой возне виднелась привычка доставать бумажник по первому требованию, что Чосо на секунду задержал на нём взгляд и тут же отвёл его. Он пододвинул к себе стакан, не глядя, и коротко провёл большим пальцем по запотевшему стеклу. Бармен на другом конце стойки опустил руку с тряпкой и застыл, оценивая расстояние между посетителями и собственные возможности вмешаться, если понадобится. — Ты думаешь, всё продаётся, — усмехнулся Чосо разворачивающемуся перед ним представлению. Парень замер, рука его так и осталась внутри пиджака, а взгляд на мгновение утратил мутную поволоку и стал острее, будто под толщей алкоголя кто-то насторожился, прислушался к интонации, с которой были сказаны эти слова, пытаясь уловить в них угрозу или вызов. Чосо заметил, как дрогнули его зрачки, как чуть сжались пальцы на отвороте пиджака, но уже через секунду лицо парня снова разгладилось, и на него вернулась та же ухмылка, наглая и расслабленная, приклеенная годами безнаказанности. — А ты думаешь, нет? — спросил он вдруг. В голосе его на миг прорезалось что-то живое, почти любопытство, но тут же оказалось задавленным привычным высокомерием, и он снова оскалился, на этот раз шире, с прищуром, от которого глаза его превратились в узкие щёлки, а улыбка стала грязнее и пьянее. — Глупо. Всё продаётся. Просто не все знают цену. Или не все готовы её назвать. Боятся продешевить. Боятся, что цена окажется слишком низкой. А ты? Ты свою цену знаешь? — Спроси меня завтра, — сказал Чосо, поднимаясь со стула и поправляя рукав кофты. — Если найдёшь. И если вспомнишь. — Стоять, — голос парня изменился резко, пьяная расслабленность сошла с него, и в тоне прорезалась жёсткая, требовательная нота. Рука его наконец вынырнула из внутреннего кармана, сжимая толстый кожаный бумажник с золотым тиснением, из тех, что выставляют в витринах Гиндзы и на которые Чосо никогда не смотрел всерьёз, потому что цена на них была не в деньгах, а в демонстрации статуса. — Я не договорил. Чосо остановился, но не потому, что голос парня заставил его подчиниться или испугаться, а потому что в этой внезапной перемене, в том, как пьяная расслабленность за секунду сменилась жёсткой требовательностью, мелькнуло что-то, заставившее его задержаться и бросить на говорившего ещё один, более внимательный взгляд. Не любопытство, нет, скорее привычка оценивать противника, выработанная годами. Чосо смотрел на парня и молчал, не отводя глаз, и тот, видимо, принял это молчание за знак согласия или за слабость. Он жестом указал на стул, с которого Чосо только что поднялся, и в этом жесте, властном и нетерпеливом, было столько уверенности, что ему не откажут, что Чосо, сам не зная зачем, снова опустился на сиденье, но остался сидеть прямо, не прикасаясь спиной к стене. Парень подался вперёд, сокращая расстояние между ними до неприличного, и Чосо пришлось чуть отклониться, чтобы между их лицами оставалось хоть какое-то пространство, но дыхание парня всё равно достигло его кожи. — Улыбка — это так, — парень щёлкнул пальцами, пытаясь изобразить небрежность, но промахнулся, и звук вышел смазанным. — Разминка. Я вообще-то другое хотел предложить. Он замолчал, собираясь с мыслями, и Чосо видел, как тяжело ему даётся эта задача: зрачки бегали, губы шевелились, будто репетируя слова, а лоб наморщился от усилия. Потом он наклонился к самому уху Чосо, и тот почувствовал на шее чужое дыхание, тяжёлое, с присвистом, влажное и горячее, оседавшее на коже липкой плёнкой. Смесь виски и духов ударила в ноздри с новой силой, и Чосо на секунду зажмурился, пережидая приступ тошноты. — Ты красивый, — выдохнул парень, и голос его сел, сорвался на хрип, а когда он сглотнул, Чосо краем глаза заметил, как блеснул пирсинг на языке, мелькнул и скрылся. — Серьёзно. Я когда зашёл, сразу заметил. Сидит такой… весь в себе. Идеально. Он запнулся, подбирая слова, мотнул головой, будто сам себя одёргивая, и зашептал быстрее, сбивчивее, горячее: — А ты представь… Ты волосы распустишь… они у тебя длинные… я хочу, чтобы ты лёг, а они по подушке… чёрные, по белой… и я сверху. Буду делать, что хочу. Дыхание парня стало чаще, он почти касался губами уха Чосо, и от этой близости, влажной, горячей, неотвратимой, по спине Чосо пробежал холодок, в котором смешались отвращение, испуг и злость. Он стиснул зубы, заставляя себя замереть, не отстраняться, хотя кожа под чужим дыханием покрывалась мурашками, и поднял руку, упёршись ладонью в ключицы парня, туда, где расстёгнутый воротник рубашки открывал влажную от пота кожу. Движение вышло резким, но не грубым, скорее предупреждающим, и Чосо почувствовал под пальцами плотные мышцы, жар чужого тела и упругую, пружинистую силу, какая бывает от постоянных физических нагрузок. Парень замер, и его дыхание на секунду сбилось, а потом он чуть отклонился назад. Взгляд, всё ещё мутный, скользнул к руке Чосо, задержался на ней, и губы его дрогнули в усмешке, но он не отодвинулся, не сбросил ладонь, только чуть повёл плечом, будто пробуя сопротивление на прочность, и снова заглянул Чосо в лицо, уже ближе, чем позволяла упёртая в ключицы ладонь. — Ты злиться будешь, — выдохнул он, и в голосе его, севшем до хрипа, послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Я вижу, как ты злишься. А сделать ничего не сможешь. Потому что я заплатил. Понял? Заплатил, и всё моё. Ты, улыбка твоя… всё… Глаза его, мутные, красные, с лопнувшими сосудами, горели лихорадочным, почти болезненным светом. Ладонь Чосо всё ещё упиралась в его ключицы, и он чувствовал, как под кожей парня перекатываются мышцы, как тот дышит часто и поверхностно, но не делает попытки убрать руку или отодвинуться сам. — А потом, — он снова наклонился, преодолевая сопротивление ладони, и зашептал в самое ухо, обжигая дыханием. — Потом сам просить будешь. Они все просят. Даже те, кто ломается сначала. А ты… ты же не будешь ломаться, да? Не люблю, когда долго. Чосо слушал, сидел неподвижно, и ладонь его всё ещё упиралась в ключицы парня, чувствуя под пальцами частое биение сердца. Раздражение, поднявшееся было внутри, уже прошло пик и начало оседать холодной, тяжёлой злостью где-то внизу живота, и он открыл рот, чтобы послать этого щенка так, чтобы тот запомнил на всю жизнь, длинно, витиевато, с использованием тех выражений, которые мать, к счастью, никогда не слышала, но в этот момент со стороны входа донеслись голоса, громкие и пьяные, перекрывшие музыку. — Наоя! Твою мать, Наоя, ты где? К стойке подвалили двое, такие же молодые, такие же дорого одетые, такие же пьяные, но с той разницей, что в их глазах читалось хоть какое-то остаточное понимание происходящего. Первый, рыхлый, светловолосый, с опухшим после пьянки лицом и дорогими часами, болтающимися на слишком тонком запястье, первым заметил Наою, полуразвернувшегося к Чосо и замершего в этой неудобной позе с чужой ладонью на груди. Второй, пониже, покрепче, с наглыми глазами-щелками и золотой цепью на шее толщиной с собачий поводок, двигался увереннее, почти трезво, и оглядывал зал цепко, профессионально. — В зюзю, — выдохнул блондин, подхватывая Наою под локоть и едва не стаскивая со стула. — Погнали, пока ты тут дел не натворил. Наоя попытался вырваться, но его качнуло, и он повис на руках приятеля, потеряв равновесие и вынужденный отпустить стойку, за которую держался всё это время. Ладонь Чосо соскользнула с его ключиц, и между ними наконец появилось расстояние. — Я дел… я делаю, — пробормотал Наоя, пытаясь сфокусировать взгляд на Чосо. — Отвалите, я занят. Я с ним… мы договариваемся… — Чем ты занят? — цепочка сощурился, переводя взгляд с Наои на Чосо и обратно, и в этом взгляде сквозила не только пьяная заинтересованность, но и быстрая, почти автоматическая оценка, прикидывающая, кто перед ним, что здесь происходило и стоит ли это запоминать. — Слушай, мужик, извини, если он надоедал. Он добрый, когда пьяный. Тупой, но добрый. — Сам ты тупой, — буркнул Наоя, но его уже тащили к выходу. Он упирался, оглядывался, пытался что-то сказать, но блондин тащил, а цепочка подталкивал сзади, и вся эта компания, покачиваясь и цепляясь друг за друга, медленно двигалась к двери. Чосо смотрел им вслед, не меняя позы, только ладонь, только что упиравшаяся в ключицы Наои, теперь лежала на стойке, и он чувствовал, как дерево холодит разгорячённую кожу. Бармен облегчённо выдохнул, и этот выдох, долгий и шумный, был слышен даже сквозь приглушённый джаз. — Наоя, бля, иди давай, — донеслось с порога. — Завтра же на встречу с этими… с Камо? Или кто там? — Какие Камо? — Наоя попытался обернуться и чуть не рухнул, но удержался, вцепившись в дверной косяк. — Не вашего ума… я сам… Дверь хлопнула, отсекая конец фразы. Чосо замер, и рука его, уже потянувшаяся к стакану, остановилась на полпути, застыла над стойкой, не коснувшись стекла. Зенин. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылась пьяная компания, и в голове медленно, тяжело, будто печать на сургуче, оттискивалась фамилия, которую назвал блондин. Пьяный щенок с крашеными волосами, пирсингом на языке и сальными комплиментами. Завтрашняя встреча с людьми из клана Зенин. Наоя Зенин. Он отчётливо чувствовал, как внутри тревога и раздражение сворачиваются в тугую спираль, сдавливая рёбра и мешая вдохнуть полной грудью. Клан Зенин, одна из трёх великих семей магов, и встреча, о которой мать говорила за ужином, назначенная на завтра, вдруг обрела лицо, и этим лицом оказался пьяный, слюнявый парень с пирсингом на языке, который только что дышал ему в ухо, расписывая, как его разложит. Чосо допил виски одним глотком, бросил на стойку купюру, и поднялся, чувствуя, как алкоголь обжигает горло и проваливается в пустой желудок тёплой тяжестью. Он вышел под дождь. Ливень хлестал по асфальту с яростной щедростью, будто небо решило выплеснуть всю накопившуюся за месяцы духоты влагу за один вечер. Чосо не спешил ловить такси, а пошёл пешком, позволяя воде стекать по волосам, затекать за воротник, пропитывать рубашку насквозь и холодными струйками бежать по спине, остужая разгорячённую после бара кожу. Волосы, чёрные, прямые, почти до плеч, намокали и тяжелели, прилипали к шее и скулам, закрывали глаза мокрыми прядями, которые он даже не пытался убрать. Обычно он не обращал на них внимания, не собирал, не укладывал, и мать когда-то говорила, что это небрежно, неуважительно к себе, но для Чосо небрежность давно стала частью брони, ведь чем меньше заботишься о себе, тем меньше у людей иллюзий, что ты нуждаешься в их внимании. Но сейчас мысли были не о матери, не о братьях, не о завтрашней встрече. Мысли липли к голосу, всё ещё звучавшему в ушах, к дыханию, всё ещё жёгшему шею, к металлическому блеску на языке, мелькнувшему в свете софитов. «Ты волосы распустишь... они у тебя длинные... черные, по белой... и я сверху...». Чосо остановился под козырьком закрытой лавки и достал сигарету. Руки не дрожали, они никогда не дрожали, даже в те моменты, когда следовало бы, но под кожей зудело, чесалось, скреблось, и он чувствовал, как челюсти сжимаются сами собой, а в груди разрастается глухое, тянущее раздражение, похожее на тупую боль, от которой не избавиться, только перетерпеть. Он слышал достаточно сальных предложений в своей жизни, мать водила его на деловые встречи с шестнадцати лет, и за эти годы он наслушался всякого, от вульгарных комплиментов до прямых предложений, высказанных так, будто речь шла о покупке подержанной машины. Но этот говорил так, будто имел право. Чосо вдруг почувствовал себя вещью на витрине, которую можно рассмотреть, оценить, купить, упаковать и унести домой, чтобы пользоваться, пока не надоест. Чосо выдохнул дым, и дождь тут же смывал его, рассеивал в воздухе, не давая задержаться. Он не хотел думать об этом, не хотел представлять, но память цеплялась за интонации, за паузы, за то, как Наоя облизнулся на этих словах, и влажный блеск пирсинга на языке, мелькнувший в свете ламп, врезался в сетчатку, оседал под веками, хотя Чосо моргал, отгоняя наваждение. Он чувствовал, как внутри поднимается глухое, тошнотворное отвращение. Камо шагнул к уличной пепельнице, прикрученной к столбу у края тротуара, и затушил сигарету о решётку, глядя, как окурок падает в жестянку, уже наполовину полную размокших бычков и воды. «Идиот, — сказал он себе. — Просто пьяный идиот. Завтра даже не вспомнит». Но уверенности в этом не было. Дом встретил его тишиной и запахом благовоний. Кендзяку любила восточные ароматы, пачули, сандал и что-то тяжёлое, оседающее на языке горьковатой пыльцой, от чего у Чосо всегда начинала болеть голова, если он задерживался в гостиной дольше пяти минут. Она ждала его в кабинете, сидела за низким столом, перебирая бумаги, и чёрные волосы её были убраны в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди, а лицо, гладкое и неподвижное, казалось фарфоровой маской, лишённой возраста и эмоций. Только глаза оставались живыми и холодными, и взгляд, скользнувший по Чосо, задержался на мокрой рубашке и прилипших к лицу прядях, оценивая ущерб, нанесённый дождём его внешнему виду. Шрам, пересекавший лоб, белел в полумраке, и происхождение его до сих пор оставалось загадкой, которую Чосо давно перестал пытаться разгадать. — Мокрый, — сказала она, не поднимая взгляда от бумаг. — Сядь. Простудишься, и завтра будешь не в форме. Чосо опустился на татами напротив неё, чувствуя, как с волос натекает на плечи, а мокрая рубашка липнет к телу, но он не делал попыток вытереться, только положил руки на колени и замер, ожидая продолжения. — Я была на связи с секретарём Зенин, — Кендзяку пододвинула к нему тонкую папку, не глядя. — Завтра, семнадцать часов, особняк в районе Акасака. Охрана, пропуска, протокол, всё внутри. Ознакомишься с утра. — Что за встреча? — спросил Чосо, не прикасаясь к папке. Она подняла глаза, и взгляд её прошёлся по его лицу изучающе, без тепла. — Обсуждение поставок. Артефакты, проклятые предметы, которые не проходят таможню обычными путями. У Зенин есть заказ на товар, у нас есть каналы. Твоя задача: выслушать, запомнить, не подписывать. Если будут давить, ссылайся на меня. Если будут угрожать, молчи. Я решу потом. Чосо кивнул. Стандартная инструкция, слышанная десятки раз. Он был лицом, ртом, ушами, но не мозгом, не тем, кто принимает решения, а просто хорошо одетой функцией, которую можно относительно безопасно отправить на переговоры. — С кем именно встреча? — Представитель клана, молодой. — Кендзяку чуть склонила голову, и уголок её губ дрогнул в мимолётной, едва уловимой усмешке, тут же исчезнувшей. — Наоя Зенин. Внук главы, семейный любимчик. Насколько я знаю, избалованный, самоуверенный, но неглупый, когда трезв. Постарайся, чтобы он был трезв. Или чтобы ты был трезвее. Чосо молчал. Лицо его осталось неподвижным, и он не позволил себе ни отвести взгляд, ни сжать челюсть, ни выдать хоть малейшим движением, что внутри у него всё сжалось, а сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, тяжёлыми, глухими толчками. — Знаком с ним? — спросила Кендзяку, и вопрос прозвучал слишком невзначай, чтобы быть случайным. Чосо знал, что у матери ни одно слово не срывается просто так, каждое взвешено, каждый вопрос имеет цель. — Нет, — ответил он ровно, встречая её взгляд. — Просто слышал фамилию. — Хорошо. Чем меньше личного, тем лучше для дела. — Кендзяку вернулась к бумагам, давая понять, что аудиенция окончена. — Можешь идти. Завтра будь готов к четырём. Машина будет ждать. Чосо поднялся и, уже взявшись за ручку двери, задержался на секунду, обернулся. Мать сидела всё так же, прямая, непроницаемая, и перебирала бумаги, в которых ни для кого из детей, кроме Юджи, не было места. — Спокойной ночи. — М-м, — отозвалась Кендзяку, не поднимая головы. Чосо вышел и прикрыл за собой дверь. В коридоре было темно, никто не зажигал свет по ночам, экономия считалась частью воспитания, хотя деньги в семье водились. Он прошёл мимо комнат братьев, прислушиваясь к тишине, и из-за двери Шосо доносилось тяжёлое дыхание спящего, а из комнаты близнецов не доносилось ни звука, будто там вообще никто не жил. Только под дверью Юджи пробивалась тонкая полоска света. Не спал. Конечно, не спал, золотой сын мог позволить себе не спать по ночам. В своей комнате Чосо стянул мокрую рубашку, бросил её в угол и рухнул на футон. Дождь всё так же барабанил по стеклу, ровно, монотонно, убаюкивающе, и волосы разметались по подушке мокрыми прядями, чёрными на белом, точь-в-точь как описывал тот пьяный голос в баре. Чосо закрыл глаза и снова услышал: «Чёрные по белой… и я сверху…» — Заткнись, — прошептал он в пустоту комнаты. Но голос не заткнулся, он остался под веками, вместе с белыми волосами, пирсингом на языке и пьяной улыбкой, за которой стояла привычка покупать всё, даже то, что не продаётся. Чосо перевернулся на спину и уставился в потолок, где тени от дождя рисовали дрожащие узоры. Завтра в семнадцать часов он увидит Наою Зенина снова, и тот, скорее всего, даже не вспомнит эту встречу, утопив её в виски, как и все остальные вечера своей беспечной жизни.