Дороже улыбки

Утро в доме Камо начиналось одинаково для всех, кроме одного человека. Чосо проснулся в половине седьмого, внутренние часы, выработанные годами необходимости быть первым, кто встретит день, сработали без сбоев. Серый свет сочился в комнату сквозь разбитое окно, и даже в безветренную погоду тонкая струйка уличного холода просачивалась внутрь. Дождь кончился, в комнате стоял запах мокрого асфальта и прелой листвы. Шосо в очередном припадке ярости запустил в стену книгой, и та, по несчастливой случайности, угодила в раму. Кендзяку даже не подняла глаз от бумаг, когда Чосо пришёл сообщить, только бросила короткое «заклейте плёнкой», и вопрос был закрыт. Чосо заклеил. Плёнка держалась плохо, по ночам в щели свистел ветер, но в этом доме на такие мелочи было не принято жаловаться. Он полежал минуту, глядя в потолок, а потом поднялся и пошёл в душ. Горячая вода стекала по спине плотными струями, разгоняя остатки сна. Чосо смотрел, как пар оседает на кафеле мельчайшими каплями, которые собирались в ручейки и бежали вниз по стене, и думал о сегодняшнем дне ровно настолько, чтобы не думать о другом, о голосе, липком, пьяном, который он гнал из головы весь вчерашний вечер, но он добрался до Камо и во сне. Проснулся он с тяжестью в паху и раздражением на себя самого, с мыслью, что тело предаёт его, реагируя на то, что разум должен был отвергать с брезгливостью. «Просто совпадение, — сказал он себе, вкручивая холодную воду до упора и заставляя тело покрыться мурашками. — Просто деловая встреча. Просто еще один избалованный ублюдок, который не вспомнит твоего лица, даже если столкнется с тобой нос к носу». Он вышел из душа, намотал полотенце на бёдра и остановился перед зеркалом. Чёрные волосы, мокрые и тяжёлые, падали на плечи, и он вдруг задержал на них взгляд, вспомнив, как тот тип в баре, пьяно дыша в ухо, шептал про них. Чосо поморщился. Почему он вообще помнил эти слова и с чего бы кому-то рассматривать его волосы как нечто сексуальное? Вряд ли Наоя действительно их оценил, скорее просто цеплялся за всё подряд, пытаясь удержать его рядом. Взгляд скользнул по спокойному, бледному лицу, по теням под глазами. Двадцать восемь лет, а чувствовал он себя на сорок, и ночные кошмары только усугубляли эту разницу. В коридоре послышались шаги, лёгкие и быстрые. — Чосо? — голос Юджи прозвучал мягко, чуть сонно. — Ты ещё долго? Чосо приоткрыл дверь. Юджи стоял в коридоре, в дурацкой пижаме с зайчиками, которую он, кажется, притащил откуда-то сам, потому что никто из этой семьи не стал бы дарить ему такие вещи. Волосы торчали в разные стороны, глаза ещё не просохли ото сна, но лицо уже освещала привычная улыбка. — Ещё не закончил. Чего тебе? — спросил Чосо резко, но беззлобно. Он почти не спал, прогоняя из головы липкие образы, и теперь, когда Юджи стоял перед ним, свежий и улыбающийся, внутри шевельнулось глухое раздражение, которое он не успел вовремя подавить. — Я ванную занять хотел, — Юджи бросил взгляд на дверь душа и переступил с ноги на ногу. — А ты же сегодня на встречу с Зенин, да? — Юджи почесал затылок, взлохмачивая волосы еще сильнее. — Мать сказала, ты пойдешь. Я думал, может, тебе помочь? Ну, с выбором костюма или... — он запнулся, увидев выражение лица брата, но договорил, хоть и тише. — Ладно, молчу. Чосо смотрел на него и чувствовал, как внутри скребётся знакомая смесь раздражения, нежности и ревности. Юджи был младше, наивнее, и мать любила его, насколько вообще была способна любить, не демонстративно, но достаточно, чтобы все в доме знали: этот особенный. Но Юджи хотя бы делал вид, что Чосо ему небезразличен, что было даже мило. — Не лезь, — сказал Чосо коротко. — Я сам. Юджи кивнул, на лице его не дрогнул ни один мускул. Он принял отказ легко, как принимал всё, что говорил ему старший брат, и Чосо вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз видел Юджи обиженным по-настоящему. Не раздражённым, не расстроенным из-за пустяка, а именно обиженным так, чтобы это было заметно. В детстве он ещё хмурился, надувал губы, иногда даже плакал, если Чосо был слишком резок, но сейчас — ничего. Ровная, спокойная улыбка, которая появлялась на его лице, как по команде. Может, Юджи прятал обиду так же глубоко, как Чосо прятал привязанность, и в таком случае это бесило, потому что Чосо видел эту игру и ничего не мог с ней сделать. — Только... — Юджи помялся на пороге, зайчики на пижаме смешно дернулись. — Там клан Зенин, они такие... ну, ты знаешь. Если что, звони. Я приеду. — Ты? — коротко фыркнул Чосо, но Юджи лишь шире растянул губы. — С твоими зайчиками? Прикроешь меня от клана магов? — Ага. Я быстрый. Чосо закрыл дверь и уже взялся за полотенце, когда из коридора донеслось: — Эй, я же пошутил! Не буду я тебя прикрывать, у меня даже оружия нет! Чосо не ответил, только мотнул головой и выдохнул. День только начался, а он уже чувствовал себя вымотанным. Время до встречи тянулось медленно и вязко. Чосо сидел за большим столом в столовой, перебирая бумаги, которые мать оставила накануне. Он разложил контракты в нужном порядке, проверил сводки по транзиту, подготовленные Норансо, сделал пометки на полях там, где цифры не сходились, и отложил испорченный лист в сторону, чтобы потом переделать. Копии для передачи Зенинам он подшил в отдельную папку, проверил, все ли печати на месте, и пролистал приложения к договору. За этим занятием прошло около часа. Из коридора донеслись голоса и тяжёлые шаги. Чосо поднял голову и увидел через дверной проём, как Кечизу и Шосо, переругиваясь, проходят мимо столовой. — ...ты вечно всё за меня решаешь, — бросил Шосо, останавливаясь на секунду. — А ты вечно тупишь, — Кечизу толкнул его в плечо, и они скрылись за поворотом. Чосо опустил взгляд обратно к бумагам, поправил стопку и продолжил сортировать. В одиннадцать в дверях столовой возник Эсо с кружкой кофе в руке. Он прислонился плечом к косяку и несколько секунд молча наблюдал за тем, как Чосо перекладывает бумаги. — Ты с этими контрактами уже сколько возишься? — он приподнял брови. — Там что, зашифрованное послание? — Проверяю, не упустил ли чего Норансо, — Чосо оторвался от сводок и потёр переносицу. — В прошлый раз он перепутал две графы местами, мать потом три дня разбиралась с таможней. — Норансо перепутал графы? — Эсо усмехнулся. — Что-то новое. Он же скорее умрёт, чем ошибётся в цифрах. — Он тогда трое суток в бумагах сидел, немудрено и перепутать. С этими он сидел неделю, — Чосо отложил ручку и потянулся к кружке с остывшим чаем. — Да уж… Я на склад, — брат отпил кофе и, оттолкнувшись от косяка, уже собрался уйти. — Пришла партия, печати повскрываю. Если что, буду там до вечера. — Что за партия? — Почти пятьдесят ящиков. Целый контейнер. — Весело, — Чосо выдохнул. — Ага. Я тоже так подумал. Чосо кивнул, и Эсо скрылся в коридоре. Чосо проводил его взглядом и снова уставился в бумаги. К часу дня он перестал делать вид, что работает, ведь он уже и так перепроверил всё три раза. Чосо отодвинул бумаги в сторону и уставился в окно, на серые тучи, которые всё утро висели над городом, не в силах решить, пролиться дождём или оставить Токио в покое. Мысли возвращались к тому, что он гнал от себя с ночи: белые волосы, пирсинг на языке, пьяный голос, который всё ещё звучал в ушах, крепкие мышцы под ладонью. Около двух он заставил себя подняться и пойти на кухню. Съел онигири, оставшийся с завтрака, запил водой и снова сел за стол, на этот раз без определённого занятия. Проверил телефон — пусто. Открыл ноутбук, пролистал почту, ответил на письмо от клиента и закрыл крышку. Время тянулось, и он начал собирать бумаги, укладывая их в папку ровными стопками. Один лист пришлось перепечатать заново, так как в прошлый раз принтер смазал половину строчки, и Чосо только сейчас это заметил. Он исправил, подшил и отложил папку в сторону. В половине четвёртого он поднялся к себе, принял душ и переоделся в тёмно-синий костюм, сшитый у портного, к которому мать обращалась последние лет десять. Костюм сидел ровно, облегая плечи и грудь, сужаясь к талии, отчего фигура казалась подтянутой и собранной. Рубашка белая, накрахмаленная до хруста, запонки серебряные, простые, никаких украшений. Волосы он просто расчесал, оставив как есть, и чёрные пряди падали на плечи, контрастируя с тканью рубашки и создавая ощущение небрежной элегантности. В зеркале напротив отражался человек, выглядевший достаточно респектабельно, чтобы не опозорить семью, и достаточно отстранённо, чтобы ни у кого не возникло желания лезть в душу. Идеальный посредник. В прихожей он столкнулся с Кендзяку, которая, казалось, специально вышла, чтобы оценить его перед выходом. Она окинула его быстрым, цепким взглядом и на секунду задержалась на волосах, которые он не стал убирать. — Сойдёт, — произнесла она. — Помни: сначала светский раут. Будут люди, будут разговоры, будут улыбки, которые ничего не значат. Потом тебя позовут в кабинет, и начнётся настоящая работа. Веди себя достойно. Чосо встретил её взгляд и коротко кивнул. Он знал, что мать не столько напутствует его, сколько напоминает о правилах игры, в которой он был всего лишь фигурой на доске. Кендзяку, кажется, осталась довольна его молчанием, развернулась и ушла к себе, даже не попрощавшись. Чосо сел в машину. За рулём был водитель из доверенных лиц, мужчина лет пятидесяти с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего, будто его вырезали из дерева и забыли добавить эмоции. Весь путь до места они провели в тишине, нарушаемой только шорохом шин по мокрому асфальту да редкими сигналами машин где-то вдалеке. Особняк, который клан Зенин использовал для приёмов, не предназначался для жизни и существовал исключительно для подобных встреч. Высокие потолки, уходившие куда-то в полумрак, терялись в тени, и свет хрустальных люстр, дробясь на тысячи осколков, заливал мраморные полы холодным, почти неестественным сиянием, в котором лица гостей казались вырезанными из воска. Чосо бывал в дорогих местах, но здесь богатство не просто присутствовало, а выставлялось напоказ, словно коллекция трофеев: картины в тяжёлых золочёных рамах, изображавшие батальные сцены, бархатные портьеры, собранные в сложные складки и, казалось, помнившие ещё довоенные времена, массивные вазы, в которых свежие цветы источали аромат, смешивавшийся с запахом дорогих духов. Официанты с подносами шампанского и канапе двигались бесшумно и вышколено, с заученными улыбками, и их присутствие лишь подчёркивало искусственность происходящего. Чосо взял бокал с шампанским, скорее для вида, чем для удовольствия, и отошёл к одной из колонн, отделанных тёмным мрамором с золотыми прожилками. Встреча должна была начаться через час, а пока вокруг царил светский раут, обязательная процедура, на которой кланы показывали себя и смотрели на других. Говорили, смеялись, пожимали друг другу руки, обсуждая дела под видом светской беседы и светскую беседу под видом дел. Чосо не собирался участвовать в этом спектакле. Он стоял у колонны, полускрытый тенью, и пил шампанское маленькими глотками, позволяя волосам падать на лицо, что создавало дополнительную ширму от чужих взглядов. Кто-то бросал на него короткие, оценивающие взгляды, замечая незнакомое лицо, молодого человека без свиты, но не приближался. Чужой, а значит, опасный или бесполезный. В таких местах время на бесполезных не тратили. Чосо это вполне устраивало. Он скользил взглядом по залу, не задерживаясь ни на ком конкретно. Группа мужчин у камина что-то обсуждала, размахивая руками; две женщины в одинаковых тёмно-синих платьях, похожие друг на друга, тихо переговаривались, склонив головы; официант с подносом, заполненным пустыми бокалами, скользнул мимо. Всё это двигалось, звучало, переливалось светом, но Чосо чувствовал себя отделённым от происходящего. Он уже успел уточнить у человека, встречавшего гостей, будет ли на рауте Наоя-сама. Тот, сверившись со списком, с вежливой улыбкой ответил, что, к сожалению, молодой господин Зенин появится только к деловой части, что Чосо даже обрадовало. Он сделал глоток шампанского и краем глаза уловил движение у дальней лестницы. Группа людей спускалась в зал, и он повернул голову чисто рефлекторно. Сначала он заметил белые волосы, крашеные, с тёмными корнями, и замер с бокалом в руке. Наоя. Он спускался по лестнице, и Чосо невольно отметил, как резко его облик расходился с тем, что было вчера. Там, в баре, Наоя выглядел нелепо: дорогой парфюм и запонки казались бутафорией, а сам он производил впечатление жалкое и отвратительное. Здесь же пиджак из тёмной шерсти, наброшенный поверх расстёгнутой на верхнюю пуговицу рубашки, сидел так, будто был второй кожей, и золотые колечки в ушах, поблёскивавшие в свете люстр, лишь подчёркивали уверенность, с которой он держался. Спускаясь, он окинул зал цепким взглядом, и Чосо вдруг поймал себя на мысли, что вчерашний пьяный идиот остался где-то там, за пределами этого зала. Этот Наоя не выглядел жалким. Он выглядел… опасным. Рядом с Наоей, немного позади, спускались двое молодых людей в дорогих костюмах, которые сидели на них немного мешковато. Чосо не сразу узнал вчерашних приятелей из бара. Две девушки в строгих коктейльных платьях шли рядом, держа спину прямо, будто их привязали к невидимым шестам. Их лица были отстранёнными, и до Чосо быстро дошло, что они не просто спутницы, а дорогой аксессуар, который должен подчёркивать статус. Он задержал взгляд на этой процессии и опустил бокал, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Чосо совершенно не ожидал увидеть его здесь и теперь лихорадочно пытался понять, ошибся ли персонал или сам Наоя в последний момент изменил свои планы. Чосо, заметив Наою, медленно, не привлекая внимания, сместился вдоль стены к дальней картине, огромному полотну, изображавшему битву самураев. Остановился перед ним и сделал вид, что изучает детали: как всадник на вздыбленном коне замахивается мечом, как пеший воин прикрывается сломанным щитом, как на лицах застыла ярость и обречённость. Он смотрел на всё это, но не видел, потому что каждым нервом ощущал пространство за спиной. Воздух в зале стал плотнее, и Чосо слышал собственное дыхание, замедленное и глубокое. — Скука смертная, — голос Наои донёсся сбоку, резкий, недовольный, обращённый к кому-то из свиты. — Говорили, можно будет развлечься, а пока одни старые козлы решают судьбу мира. — Может, подойдёшь к отцу все-таки? — голос принадлежал тому самому блондину из бара, только сейчас он звучал почти трезво. — Он искал тебя. — Успеется. Пусть пока без меня поскучает. Дай хоть осмотреться. Чосо застыл. Он не оборачивался, но кожей, почти атрофированной за годы переговоров чувствительностью, ощутил, как чужой взгляд скользнул по его спине и остановился. Чосо продолжал смотреть на картину, и рука, державшая бокал, не дрогнула, хотя внутри всё подобралось в ожидании. — О, а это что там за статуя? — голос Наои прозвучал ближе. — Вон, у колонны. Стоит и даже не пьёт. Чосо поднёс бокал к губам и сделал глоток. Движение вышло спокойным, но внутри он уже понимал, что это бесполезно. Поздно. Наоя его заметил. Потом раздалось негромкое, растянутое, и Чосо услышал в этих словах столько предвкушения, сколько не слышал ни в одной деловой интонации этого вечера. — Сейчас узнаем. Шаги за спиной приближались, и Чосо пришлось повернуть голову. Он мог бы уйти, раствориться среди гостей, затеряться в лабиринте залов, но не стал. Представитель клана Камо не имеет права прятаться по углам, спасаясь от собственного раздражения. Наоя шёл через зал, лавируя между группками гостей с ленивой грацией, какая бывает у человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Взгляд его, карамельный, цепкий, любопытный, был устремлён прямо на Чосо. Он не узнал. Конечно, не узнал. Вчерашний пьяный туман не оставил в памяти ничего, а сегодня перед ним стоял совсем другой человек: костюм, галстук, волосы, убранные за спину. Но он всё равно заметил. Заметил того, кто стоял особняком, кто не улыбался, кому было откровенно плевать на происходящее. Заметил и заинтересовался. Наоя остановился в шаге от него, чуть склонив голову набок. Белые пряди с тёмными корнями упали на лоб, открывая глаза, почти золотые в свете люстр. — Привет, — произнёс он, склонив голову набок. — Тут такие кислые рожи кругом, а ты прямо рекордсмен по кислоте. Что, тоже не хочешь здесь быть? Чосо встретил его взгляд, не отводя глаз. На секунду в воздухе повисло то ли напряжение, то ли узнавание на бессознательном уровне. — Жду встречу, — ответил он ровно. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Наоя облизнул губы, и металлический блеск на языке мелькнул короткой вспышкой. — О, деловой, — Наоя усмехнулся. Усмешка была легкой, почти добродушной, но в глазах плясали черти. — Аж скулы сводит от серьезности. С кем встреча, если не секрет? С этими? — он кивнул в сторону группы пожилых магов у камина. — Они такие зануды, я тебе скажу. Заговорят до смерти раньше, чем ты успеешь вставить слово. Он не ждал ответа, просто говорил, привыкший, что его слушают, что его слова всегда важны, всегда интересны. Но в глазах горело желание зацепить, пробить эту стену равнодушия, заставить Чосо хоть как-то отреагировать, выйти из образа ледяной статуи. — А ты вообще говорить умеешь? — Наоя вдруг шагнул ближе, расстояние между ними сократилось до неприличного. — Или просто молчишь в ответ и смотришь? Мне интересно стало. Секундная пауза, и его взгляд скользнул вниз, на тяжёлые пряди, падающие на плечи Чосо. — Волосы у тебя... красивые. Длинные. Небось, все девки в твоём клане обзавидовались. Он улыбнулся и потянулся рукой, целясь кончиками пальцев в прядь. Движение было медленным, как будто он пробовал границы дозволенного. Чосо отступил ровно на шаг, уходя из-под прикосновения, и его лицо застыло, превратившись в холодную маску. Чосо смотрел на него в упор, не отводя глаз, и прикидывал, насколько сильно он сейчас зависит от этого человека. Сделка. Клан. Мать. Всё это висело на кончике языка, и он проглатывал слова вместе с раздражением. Наоя убрал руку и улыбнулся шире. — О-о-о, — протянул Наоя, и глаза его вспыхнули интересом, тем самым, который Чосо уже видел вчера, только теперь не замутнённым алкоголем, а чистым и ярким. — Уже лучше. Значит, не просто красивое лицо, а с характером. Забавно. Он опустил руку легко, почти небрежно, но продолжал смотреть всё с тем же выражением: оценивающим, слегка насмешливым, словно прикидывал, сколько времени и сил займёт эта игра. Пьяный Наоя был противен. Трезвый Наоя не просто хотел купить, он хотел вывести из равновесия, получить реакцию, убедиться, что перед ним не кукла, а нечто живое, хотел щёлкнуть по ледяной оболочке и посмотреть, что изнутри посыплется. — Так с кем встреча? — повторил Наоя, намеренно растягивая гласные, будто проверяя, выведет ли это собеседника из себя, заставит ли отвлечься от своих важных дел. — Или это тайна? Поделишься, я никому не скажу. Честное слово. Чосо смотрел на него и чувствовал, как раздражение поднимается горячей волной, смешиваясь с усталостью и болезненным, почти против воли, любопытством. Как этот человек вообще выживает в своём клане с таким поведением? Или выживает именно благодаря ему, и наглость, самоуверенность вкупе с абсолютной безнаказанностью — и есть его стратегия в мире, где каждый ждёт провала соседа? — Встреча с тобой, — произнёс он наконец ровным, лишённым интонаций голосом. — Через час. Если, конечно, у тебя нет других планов на сегодня, кроме как приставать к незнакомым людям в зале. — Со мной? Наоя моргнул и замер. На секунду его лицо утратило привычную самоуверенность, и Чосо увидел, как под маской мелькнула растерянность: он явно не ожидал, что незнакомец у колонны окажется тем самым человеком, с которым ему предстояло вести переговоры. А потом Наоя вдруг рассмеялся, коротко и звонко, запрокинув голову так, что белые пряди коснулись плеч. Ему правда казалось, что если он посмеётся над собой первым, это исправит ситуацию? — Бля, — выдохнул он, запуская пальцы в волосы и взлохмачивая их ещё сильнее. — Точно. Камо. Какая-то сделка с Камо. Мне отец утром вбивал в голову, а я… — он сделал неопределённый жест рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Забыл. Честно, вообще из головы вылетело. Он окинул Чосо оценивающим взглядом, и Чосо заметил, как в карамельных глазах вспыхнуло нечто похожее на азарт. Открытие того, что мрачный незнакомец через час будет сидеть напротив за столом переговоров, явно разожгло его любопытство с новой силой. — Камо, значит, — протянул Наоя, пробуя слово на вкус. — А я думал, у Камо одни старики да зашуганные наследники. А ты… — он сделал паузу, задерживая взгляд на лице Чосо. — Ты не старик. Чосо молчал. — Ладно, — Наоя вдруг стал серьёзным или сделал вид, что стал. По таким людям сложно определить, где заканчивается их игра. — Через час так через час. Только не сбеги, — он подмигнул, нагло, вызывающе. — Я запомнил твоё лицо. И волосы. Красивые, да. Он развернулся и пошёл прочь, уверенный, что никто не посмеет окликнуть или остановить. Свита, которая всё это время топталась неподалёку, искусно делая вид, что не подслушивает, хлынула за ним, как вода за кораблём. Чосо смотрел ему в спину и видел, как Наоя на ходу поправляет пиджак, засовывает руки в карманы, толкает плечом гостя то ли случайно, то ли специально, чтобы проверить реакцию, утвердить своё право занимать столько места, сколько захочется. Направлялся он к группе у камина. Чосо перевёл взгляд туда и увидел мужчину, вокруг которого, словно планеты вокруг солнца, вращались остальные гости. Тот стоял чуть в стороне, с бокалом в руке, и улыбался открыто, совсем не так, как улыбаются люди, управляющие великим кланом. Седые волосы до плеч, аккуратные усы, дорогое кимоно. Он что-то говорил, жестикулировал свободно, и казался воплощением радушия, но Чосо, глядя на него, чувствовал холодок между лопаток. В таких кругах это было привычным делом, но за такими улыбками могло скрываться что угодно. В их собственном доме мать не улыбалась и, наверное, это было честнее по отношению к другим. Наоя подошёл к отцу. Чосо не слышал слов, но видел, как изменилась спина Наои, когда тот оказался рядом: напряглась, подобралась. Видел, как отец положил руку ему на плечо, и как Наоя дёрнулся, будто хотел сбросить её, но не посмел. Видел, как отец наклонился к уху сына и что-то сказал, как Наоя замер, потом кивнул, слишком быстро, слишком покорно для человека, который только что разгуливал по залу с видом хозяина жизни. Длилось это всего несколько секунд. Потом отец хлопнул Наою по плечу и отпустил, и Чосо почти услышал сквозь шум толпы этот громкий, заразительный смех. Наоя отошёл, пряча руки в карманы, и скрылся в боковом коридоре. Чосо перевёл дыхание. Он не знал, что именно сказал отец, но догадывался. Что-то вроде «не опозорь клан» или «смотри у меня». В любой большой семье с жёсткой рукой эти разговоры одинаковы. Оставшиеся полчаса до встречи Чосо провёл в отведённой для гостей гостиной, небольшой комнате с низкими столиками, мягкими подушками на полу и окном, выходящим на глухую стену соседнего крыла. Смешение европейского и японского в этом особняке выглядело нелепо: мрамор и хрусталь соседствовали с каллиграфическими свитками и циновками, и Чосо машинально отметил, что владельцы явно не могли определиться, кому они хотят подражать. Мысли перескочили на Наою, но не на то, как тот смотрел или что говорил, а на его спину, дёрнувшуюся под рукой отца. Знакомая реакция. Наслоение масок, а под ними живой человек, которого держат на коротком поводке. Неудивительно, конечно, кто-то ведь должен, но… интересно? Вряд ли. Чосо знал каково это. Только его слои никто не хотел снимать, так почему Чосо должно быть интересно снимать чужие? За десять минут до назначенного времени он поднялся, поправил галстук, провёл рукой по волосам, убирая пряди с лица, и направился к кабинету. Коридор, устланный мягкой ковровой дорожкой, гасил шаги, а стены, увешанные свитками с каллиграфией, создавали ощущение перехода из одного мира в другой. Чосо остановился перед массивной дверью и постучал, отсчитывая три коротких удара, как принято в деловом этикете. — Войдите, — раздалось изнутри. Голос Наои звучал иначе, чем в зале: спокойный, чуть скучающий, деловой. Ни игривости, ни вызова, ни насмешки. Очередная маска, которую он надел для переговоров. Да лучше уж носить одну на все случаи, нежели менять их каждую минуту. Вдруг, будешь перебирать и достанешь не ту. Кабинет оказался небольшим, но дорогим. Показная роскошь вестибюля осталась за порогом, а здесь стояла добротная, тяжёлая мебель из тёмного дерева, кожаные кресла и массивный стол, за которым Наоя сидел с таким видом, будто родился в этом кресле и провёл в нём всю жизнь. Пиджак он снял и повесил на спинку стула, рубашка с закатанными до локтей рукавами открывала тонкие запястья с дорогими часами, хронометром, стоившим, наверное, как хорошая машина. Белые волосы были чуть растрёпаны, и Чосо понял, что он взъерошил их, пока ждал, привычка, которую он уже начинал узнавать. На столе перед Наоей лежала открытая папка с бумагами, стояла чашка с чаем, от которой поднимался тонкий пар, и тяжёлая стеклянная пепельница с горкой пепла. Наоя курил, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на Чосо. — Присаживайся, — он кивнул на стул напротив, даже не потрудившись встать. — Не стесняйся. Чай будешь? Чосо опустился на стул, поправил папку и ответил коротко, не глядя на чашку. — Нет. Спасибо. Наоя хмыкнул, явно не удивлённый отказом. Он затушил сигарету в пепельнице, подвинул к себе чашку и сделал глоток, не сводя с Чосо внимательного взгляда. Вблизи Наоя выглядел иначе. В зале, в свете люстр, он казался холёным и опасным, но здесь, в кабинете, под тусклым светом настольной лампы, стали заметны тени под глазами и лёгкая припухлость век, говорившие о том, что спал он мало, а пил много. На шее, у самого воротника расстёгнутой рубашки, темнел след размером с монету, похожий на засос, припудренный, но всё равно заметный, если знать, куда смотреть. Наоя перехватил его взгляд и улыбнулся, и эта улыбка сразу развеяла иллюзию серьёзности, стоило Чосо попасть в поле его зрения. — Нравится? — спросил он, касаясь пальцем следа и чуть оттягивая воротник, чтобы тот стал виднее. — Вчера немного переборщили. Но оно того стоило. Чосо задержал дыхание и через секунду молча раскрыл папку, пробежав глазами по первому листу. Он знал эти бумаги наизусть, но привычка проверять дважды въелась в кровь. — Давай по делу, — произнёс он ровно. — У меня мало времени. — Ой, какие мы серьёзные, — Наоя сильно растягивал гласные. — Ладно, давай по делу. Только учти: читать я не очень люблю. Если там много текста, я сразу заскучаю. Придётся тебе развлекать меня разговорами. Он улыбнулся, и Чосо узнал эту улыбку: она была точь-в-точь как вчера в баре, белозубая, наглая, лишённая искренности. Взгляд при этом оставался жадным, будто Наоя прикидывал, насколько хватит его терпения. — Артефакты, — начал Чосо, пропуская провокацию мимо ушей. — Три позиции. Проклятые предметы класса А, два класса В и один… — Стоп-стоп-стоп, — Наоя вскинул руку, останавливая его. — Давай сначала. Ты вообще кто? Имя есть? Или мне называть тебя «представитель Камо»? Чосо посмотрел на него в упор, и в воздухе на секунду повисла тишина. — Чосо, — произнёс он наконец. — Чосо Камо. — Чосо, — повторил Наоя, растягивая имя, пробуя его на вкус. — Чосо Камо. Красиво. Подходит тебе. Он потянулся за новой сигаретой, прикурил, щёлкнув золотой крышкой зажигалки. Движения были неторопливыми, отточенными, полными уверенности, что все эти дорогие игрушки от него никуда не денутся. — А я Наоя, — он развёл руками. — Звезда клана Зенин, любимчик отца, гроза всех девок в округе и просто красавчик. Можешь падать ниц, я разрешаю. Чосо не шевельнулся, и только желваки на скулах обозначились чуть резче. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою популярность, — произнёс он холодно. — Если не хочешь заниматься делом, позови того, кто хочет. Наоя замер и несколько секунд смотрел на Чосо, прищурившись, будто проверяя, не шутит ли тот, не блефует ли, не пытается ли разыграть какую-то сложную многоходовку. А потом Наоя вдруг расхохотался, запрокинув голову, и смех его, искренний, почти мальчишеский, разорвал тишину кабинета. — Ты мне нравишься, — выдавил он, всё ещё смеясь и вытирая выступившие на глазах слёзы. — Серьёзно, нравишься. Со мной так никто не говорит. Все либо подлизываются, либо боятся, либо метят в постель. А ты просто… Сидишь и посылаешь. Класс. Он выдохнул и успокоился так же быстро, как взорвался, и в наступившей тишине Чосо подумал, что этот смех мог быть единственной искренней реакцией Наои за всё время их знакомства. — Ладно, Чосо Камо, — Наоя откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и махнул рукой. — Давай по делу. Читай свои бумаги, я буду делать вид, что слушаю. Чосо дернуло внутри. Он на секунду задержал дыхание, потом выдохнул, почти беззвучно. Он слишком ясно чувствовал себя интересной игрушкой в руках другого человека, но знал, что сейчас не время для гордости. Сделка должна быть закрыта, и плевать, с кем именно её закрывать. Главное — довести дело до конца и уйти, а всё остальное можно перетерпеть. Он начал говорить, ровно и сухо, перечисляя пункты: сроки поставок, маршруты, проценты, гарантии. Голос звучал как зачитывание протокола. Пока он говорил, Наоя откинулся в кресле и слушал, сначала с насмешливым прищуром и ленивой полуулыбкой, покручивая в пальцах незажжённую сигарету. Потом взгляд его стал внимательнее, улыбка сошла, и он начал задавать вопросы: короткие, точные, бьющие в самую суть. Чосо отвечал, не задумываясь. Он знал эти цифры лучше, чем дни недели. Кланы Зенин и Камо вели дела всерьёз, и оказалось, что даже избалованный сын главы умел включать голову, когда речь заходила о деньгах. За внешней бравадой и расслабленной позой проступал цепкий ум, готовый вцепиться в любую неточность. — Транспортировка, — Чосо перевернул страницу. — Два миллиона йен. Пятнадцать процентов оплачивается на момент заключения сделки. Это оговорено с твоим отцом. — Два миллиона? — Наоя фыркнул. — Вы их в золотом контейнере повезёте? Полтора, и хватит с вас. — Два, — повторил Чосо, не моргнув. — В эту сумму входит полное сопровождение груза, страховка и решение всех вопросов на границе. Если хочешь скидку, можем пересмотреть условия ответственности. Наоя помолчал, постукивая пальцем по столу. Крыть было нечем. Маршрут через границу он знал, и знал, сколько стоят такие коридоры. — Ладно, — он наконец сдался. — Два миллиона. Но не пятнадцать процентов предоплаты. Десять. — Двенадцать, — спокойно отозвался Чосо. — Одиннадцать. — Двенадцать, — повторил Чосо. — Или сделка не состоится. Наоя прищурился. В глазах мелькнуло что-то острое, но тут же погасло. Он вдруг широко улыбнулся и развёл руками. — А ты умеешь торговаться, Чосо Камо. Ладно. Двенадцать. Но тогда ты останешься со мной на ужин после подписания. Чосо поднял на него взгляд. Наоя не отводил глаз и даже усилил натиск, чуть подавшись вперёд, так что расстояние между ними сократилось до полуметра. — Что? — Ужин, — повторил Наоя, будто предлагал нечто само собой разумеющееся. — Закончим с делами, нормально посидим, выпьем. Он облизнул губы, и пирсинг блеснул короткой вспышкой, после чего Наоя откинулся в кресле, явно довольный собой. — Я подумаю, — холодно произнёс Чосо. — Давай дальше. — Дальше так дальше, — Наоя махнул рукой. — Читай, Чосо Камо. Я слушаю.