Дороже улыбки

Чосо читал дальше, перечисляя пункты ровным, лишённым интонаций голосом: даты, подписи, складские условия, сроки осмотра предметов перед отправкой, обязательства сторон в случае повреждения упаковки, печатей. Он делал это десятки раз для разных кланов, и лицо его оставалось неподвижным. Наоя слушал, кивал, иногда вставлял короткие вопросы, быстрые и точные, касавшиеся только денег и сроков. Страховка на случай досмотра, ответственность за задержку на границе, маршруты обхода. В этих вопросах не осталось дурашливости, наоборот, чувствовался холодный расчёт человека, который умеет считать деньги, даже если притворяется, что умеет только тратить. Но глаза его всё это время не отрывались от лица Чосо. Он не просто слушал, он разглядывал его с тем же откровенным, почти бесцеремонным любопытством, какое проявил ещё в зале, и это разглядывание явно доставляло ему удовольствие. Так изучают редкую вещь на закрытом аукционе, прикидывая, сколько может стоить, стоит ли связываться или лучше пройти мимо, пока не поздно. Тёмные волосы, падающие на плечи, когда Чосо наклонял голову к бумагам, прямая спина, ни одного лишнего жеста. Наоя отметил про себя, что Чосо ни разу не поправил волосы, хотя пряди явно мешали, и это почему-то забавляло его больше всего, и он растягивал губы в улыбке. Только когда речь заходила о жёстких условиях, на скулах Чосо чуть заметно проступали желваки, и Наоя ловил эти мгновения, отмечая, что под ледяной коркой что-то есть, хотя оно и не собиралось прорываться наружу. —…и последний пункт, — Чосо перевернул страницу, даже не взглянув на неё. — График платежей. Первый взнос, пятьдесят процентов до начала транзита, остальное по факту доставки. Это не обсуждается. Наоя кивнул, не отводя взгляда, и подвинул к себе тяжелую папку с проектом договора, отделанную тёмной кожей. — Принимается, — бросил он. — Тогда давай подписывать. Он щёлкнул зажигалкой, прикуривая очередную сигарету, и протянул руку к ручке. Всем своим видом Наоя показывал, что разговор окончен, дело сделано, остались формальности, но Чосо не двинулся с места. — Я не подписываю, — сказал он спокойно, тем же ровным голосом, каким только что перечислял условия. Наоя замер. Сигарета застыла в воздухе на полпути к пепельнице, тонкая струйка дыма поднималась к потолку, завиваясь в ленивую спираль. — В смысле — не подписываешь? — переспросил он, выдохнув дым в сторону, и в голосе прорезалось не удивление даже, а недоверие. — Ты представитель Камо. Ты здесь, чтобы подписать. — Я здесь, чтобы обсудить детали, — терпеливо поправил Чосо. — Подписывает глава семьи. Моя мать. Наоя выдохнул дым через нос, и Чосо увидел, как в карамельных глазах мелькнуло раздражение, быстро задавленное тем же цепким любопытством, с каким он разглядывал его весь последний час. — Твоя мать, — повторил Наоя, пробуя слова на вкус. — То есть ты мальчик на побегушках? — Я лицо, уполномоченное вести переговоры, — ответил Чосо, не моргнув. — Подпись ставит тот, кто несёт ответственность. Я не несу. — Так, — Наоя откинулся на спинку кресла, затянулся глубоко, до самого дна лёгких, выпустил дым в потолок и проводил его взглядом. — Давай-ка я ещё раз перескажу, чтобы убедиться, что правильно понял эту гениальную схему. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил, загибая пальцы: — Ты приехал. Полтора часа моего времени потратил на эти скучные бумажки. Всё обговорил. Условия согласовал. Проценты выбил. График утвердил. Я тебе поверил, расслабился, даже девочек не позвал, думал — деловой разговор, всё чинно-благородно. И теперь ты говоришь, что подписи не будет? — Подпись будет, — спокойно повторил Чосо. — Завтра. Или послезавтра. Мать пришлёт курьера или приедет сама. Сегодня только обсуждение. Наоя смотрел на него, и взгляд его тяжелел с каждой секундой, как свинцовое небо перед грозой, в уголках губ обозначилась жёсткая складка, которой не было, когда они начинали. — Ты издеваешься? — спросил он очень тихо. — Я тут с тобой полтора часа сижу, как школьник на уроке, слушаю про проклятые предметы и проценты, а ты мне — «обсуждение»? — Я тебя не держал, — Чосо пожал плечами. — Можешь идти. Дверь открыта. — Ах ты… Наоя резко подался вперёд, упершись локтями в стол. Белые волосы упали на лоб, в глазах вспыхнул холодный, концентрированный гнев. Чосо не шевельнулся. — Слушай, Чосо Камо, — выдохнул Наоя, и голос его сел до хрипоты. — Я понимаю, у тебя там мама, папа, семейные ценности, традиции, уважение к предкам и всё такое. Но здесь, — он постучал пальцем по столу, раз, другой, третий, вбивая каждое слово. — Здесь делают дела по-другому. Ты пришёл, ты договорился, ты отвечаешь. Если твоя мать завтра передумает, если у неё настроение испортится или луна не в той фазе взойдёт, я с кого спрашивать буду? С тебя. — Спрашивай с матери, — Чосо начал аккуратно собирать бумаги, лист за листом, не глядя на собеседника. — Она знает, где я живу. А где её искать, знаешь ты. Он поднялся, поправил пиджак, запахнул полы, всем своим видом показывая, что разговор окончен и пора расходиться, но это стало последней каплей. — Сядь, — сказал Наоя. Голос изменился мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Исчезла игривость, исчез гнев, остался только холодный, лишённый интонаций приказ. Чосо замер на полпути к двери. — Я сказал, сядь, — повторил Наоя, разделяя слова и не повышая голоса. — Мы не закончили. Чосо медленно опустился обратно в кресло. Он не боялся, просто холодно оценивал риски. Скандал с кланом Зенин матери не понравится, особенно если скандал устроит избалованный сынок главы, который потом пожалуется папе, а папа сделает выводы. Лучше досидеть до конца, чем уйти красиво, но с проблемами, которые потом придётся разгребать неделями, если не месяцами. — Умный мальчик, — усмехнулся Наоя, и прежняя маска наглого красавчика, что разгуливал по залу в поисках развлечений, вернулась на место. — Ладно, чёрт с ней, с подписью. Передам отцу, что договорённости устные. Но если твоя мать начнёт вилять, ты, — он ткнул в Чосо пальцем. — Лично подтвердишь при всех. Придётся приехать и сказать ей в глаза: да, я согласовал, да, условия такие. — Подтвержу, — сухо ответил Чосо. — И на этом спасибо, — Наоя затушил сигарету в пепельнице, раздавив окурок с почти ласковой жестокостью, и вдруг улыбнулся совершенно не к месту. Эта улыбка, лёгкая и почти дружелюбная, настолько не вязалась с напряжением, висевшим в воздухе, что Чосо на секунду опешил. — Ну что, пошли ужинать? — Что? — Ужин, — терпеливо объяснил Наоя. — Я предлагал. Ты сказал «подумаю». Время на подумать вышло. Пошли. — Я не… — Не говори «нет», — перебил Наоя, и голос его на секунду стал жёстким. — Я ненавижу это слово. Особенно когда оно адресовано мне. Тем более ты мне должен. — Я тебе ничего не должен, — Чосо нахмурился, и это было первое выражение лица за весь вечер, которое нельзя было назвать нейтральным. — Мы обсудили сделку. На этом всё. Я выполнил свою работу. — Ты должен мне полтора часа моей жизни, — Наоя встал, обошёл стол и остановился вплотную, нависая над Чосо. От него пахло табаком и дорогим парфюмом, но сегодня он явно рассчитал количество капель. — Час двадцать три минуты, если быть точным. Я сидел, слушал, делал умный вид, задавал правильные вопросы, даже не зевнул. Это дорогого стоит, Чосо Камо. Очень дорогого. Так что ты идёшь со мной ужинать, и мы квиты. Наоя стоял вплотную, нарушая все мыслимые границы, и, кажется, получал от этого удовольствие. Ему, видимо, никогда не говорили, что так нельзя. Чосо отодвинулся вместе с креслом, колёса мягко прошуршали по паркету. — У меня дела, — сказал он. — В другой раз. — Когда в другой? Завтра? Послезавтра? — Наоя шагнул следом, не отставая от кресла. — Отлично. Тогда завтра. Или послезавтра. Я свободен. У меня всегда свободно, когда я хочу. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, Чосо Камо, — Наоя наклонился ниже, и его губы почти коснулись уха Чосо, дыхание обожгло кожу. — Ты боишься, что я тебя съем. Не бойся. Я кусаюсь, но только если просят. Чосо резко отстранился и встал, едва не столкнувшись с Наоей грудью. На секунду они замерли друг напротив друга, взгляд во взгляд. Чосо смотрел холодно, почти равнодушно, и только желваки на скулах выдавали то, что он прятал внутри. Наоя улыбался, но в этой улыбке проступало что-то тёмное, голодное, что Чосо заметил и тут же вычеркнул из сознания. — Я никуда с тобой не пойду, — отчеканил Чосо. — Пойдёшь, — уверенно ответил Наоя, не отводя взгляд. — Я умею уговаривать. — Ты ничего не умеешь, кроме как доставать людей. — О, это я умею профессионально, — согласился Наоя. — Можно сказать, моё призвание. Так что сдавайся. Всё равно я не отстану. Чосо открыл рот, чтобы закончить разговор тем словом, которого Наоя, несомненно, заслуживал, но в кармане завибрировал телефон. Он вытащил его, бросил взгляд на экран и, мгновенно отгородившись от собеседника, поднёс трубку к уху, прикрывая микрофон ладонью. — Алло? — Закончил? — голос Кендзяку прозвучал сухо, деловито. — Да. — Едешь домой. Расскажешь. Машина ждёт у ворот. — Понял. Чосо убрал телефон от уха и уже хотел нажать отбой, как чужая рука быстрым, почти невидимым движением выхватила трубку. Он не успел даже среагировать, только пальцы сжали пустоту. Наоя оказался в трёх шагах от него, прижимая телефон к груди и нагло улыбаясь. — Ах, это мамочка, да? — протянул он, нажимая на кнопку отключения микрофона. Чосо вспомнил всё, что знал об одной из техник клана Зенин, но видеть её в действии оказалось совсем не тем, что читать о ней в отчётах. — Сейчас я с ней поворкую, пусть отпустит тебя на вечер. Наоя нажал кнопку и прижал телефон к уху быстрее, чем Чосо успел что-либо предпринять. Чосо замер на полушаге, и лицо его на секунду утратило неподвижность, отразив почти осязаемую ярость. Он смотрел на Наою и молчал, потому что мать на том конце могла услышать каждое слово. — Отдай телефон, блять, — произнёс он одними губами, и в этом беззвучном движении было столько обещания, что Наоя на мгновение перестал улыбаться. Чосо медленно опустил взгляд на его запястье, оценивая, сколько потребуется усилий, чтобы разжать пальцы, пусть даже переломав кости, и, кажется, Наоя это понял. — Секунду, — он приложил палец к губам, призывая к молчанию, и Чосо с ужасом осознал, что жест этот адресован не ему, а матери. — Слушаю, госпожа Камо. Добрый вечер! Да, мы тут договорили, всё отлично, условия приняты. Ваши люди молодцы, всё четко. А теперь культурная программа: ваш сын так старался, заслужил отдых. Не волнуйтесь, я верну его в целости и сохранности. Пауза. Он слушал, и торжествующая улыбка его становилась всё шире, всё невыносимее. Чосо стоял, сжимая и разжимая кулаки. — Конечно, конечно, — Наоя кивал, будто мать могла его видеть. — Обязательно передам. До свидания, госпожа Камо. Всего доброго. Он нажал отбой и протянул телефон обратно, зажав его двумя пальцами, как брезгливый протягивает найденную на улице вещь. — Твоя мать сказала, — начал он, наслаждаясь паузой и растягивая слова. — Что ты можешь остаться на ужин, если сам захочешь. Но если не захочешь, чтобы я тебя не принуждал. Она верит в твою способность принимать решения, — он выдержал ещё одну паузу и добавил, чуть склонив голову. — Ну так что, Чосо Камо? Будешь принимать решение или мне помочь? Чосо смотрел на него. Тёмные глаза горели холодным огнём, волосы упали на лицо, скрывая выражение, но Наоя, кажется, чувствовал этот взгляд даже сквозь чёрные пряди. Руки Чосо вновь сжались в кулаки и разжались, он считал собственные вдохи и выдохи. — Ты… — выдохнул он, и в этом слове смешались все эмоции. — Я, — кивнул Наоя. — Такой вот замечательный. Ну? Чосо молчал. Он думал. Он привык принимать решения, опираясь на расчёт, и сейчас этот расчёт подсказывал, что отказ опаснее согласия. Наоя не из тех, кто прощает, когда ему перечат, и ссора с сыном главы клана Зенин сейчас, когда сделка ещё даже не подписана, была непозволительной роскошью. Мать не поймёт. Она вообще редко понимала то, что не касалось дела. Мать. Она ведь разрешила, и это царапало сильнее всего. Кендзяку никогда не давала добро просто так, каждое её слово было взвешено, и если она позволила Наое распоряжаться его временем, значит, у неё был на это резон. Может, она хотела, чтобы он оценил Наою как будущего партнёра, с которым придётся работать не раз. Может, ей было важно, чтобы он наладил личный контакт, который в их мире иногда значил больше, чем подписанные бумаги. Может, это была очередная проверка, тест на умение терпеть и сохранять лицо в любой ситуации. А может, ей было всё равно, и она просто решила, что один ужин ничего не меняет. Чосо не знал, и от этого внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел. Он поднял голову и встретил взгляд Наои. Тот ждал, не торопя, но в его карамельных глазах уже плясали искры предвкушения. Чосо вдруг подумал, что этот ужин не будет капитуляцией или слабостью. Это просто ещё одна сделка, в которой он поставил свою, нефизическую подпись. Он вытерпит, сохранит лицо, сохранит дистанцию, а когда всё закончится, забудет этот вечер, как забывал десятки других. . — Хорошо, — произнёс он, и голос прозвучал так, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами. — Я останусь. Но если ты ещё раз… — Не если, — перебил Наоя, поднимая руки в примирительном жесте. — Обещаю: никаких фокусов. Только ужин. Честное слово Зенина. Чосо фыркнул. Честное слово Зенина стоило примерно столько же, сколько обещание ветра не дуть, но выбора не было. — Где? — Рядом, — Наоя просиял, и лицо его осветилось такой искренней радостью, что Чосо на мгновение растерялся. — Тут через улицу ресторан, лучший в районе. Японская кухня, всё свежайшее, угря привозят прямо из Киото, саке я возьму из личной коллекции отца. Пойдём, не пожалеешь. Он уже надевал пиджак, поправлял волосы, и Чосо смотрел на эти быстрые, суетливые движения и ловил себя на том, что не может понять, кого видит перед собой. Хищник, который только что с лёгкостью выхватил телефон и издевательски улыбался, или щенок, который сейчас радовался предстоящему ужину почти по-детски открыто? Эти двое не вязались друг с другом, не складывались в одного человека, и Чосо раздражённо отогнал мысль, что, возможно, Наоя и сам не знал, какая из его масок настоящая. Ресторан оказался именно таким, как описывал Наоя, тихим, с приглушённым светом, льющимся из бумажных фонарей, и отдельными кабинетами, куда не долетал шум с улицы. Их провели по длинному коридору, устланному татами, в небольшую комнату с низким столом из тёмного дерева и подушками для сидения. В углублении стены, в токонома, висел вертикальный свиток с каллиграфией, а под ним стояла простая керамическая ваза с единственной веткой цветущей камелии. За раздвинутыми сёдзи открывался вид на крошечный внутренний сад: камни, мох и маленький ручей, исчезавший где-то в темноте. Наоя опустился на подушки легко, почти не глядя, и занял место лицом к двери. Чосо сел напротив, стараясь сохранять дистанцию. Он заметил, что столовые приборы уже расставлены: перед каждым лежали лакированные палочки на подставке, маленькая керамическая тарелка для закуски и квадратная салфетка, свёрнутая уголком. Официант опустился на колени у края стола, поставил перед ними глиняный кувшинчик с саке и две чашки. Наполнил обе до половины, поклонился и исчез за сёдзи. Чосо смотрел, как Наоя берёт чашку обеими руками, подносит к губам и делает первый глоток, и по тому, как естественно он это проделал, было видно, что этикет впитан им с детства, а не выучен по необходимости. Чосо принял свою чашку, коротко кивнув, и сделал маленький глоток. Саке оказалось мягким, тёплым, с лёгким цветочным послевкусием. Он поставил чашку на стол и уставился в одну точку на стене, давая понять, что разговаривать не хочет. — Ну как? — Наоя наблюдал за ним поверх чашки. — Нормально, — ответил Чосо. Наоя рассмеялся коротко и звонко. Он ел, пил, говорил — всё одновременно, резво перескакивая с темы на тему. Рассказывал о каких-то гонках, в которых участвовал на прошлой неделе, о девушке, которая разбила его машину (не сердце, машину, это важнее), о том, как его старший брат опозорился на важной встрече и отец теперь не разговаривает с ним неделю. Чосо слушал, не перебивая, и думал о том, что Наоя говорит о своей семье так, будто перечисляет недостатки подержанных вещей. — Слабаки, — бросил Наоя, дожевывая кусочек рыбы. — Оба. Старший трясётся перед отцом, средний вообще ни на что не годен, только в книжках сидит. А я… Я красавчик, я всё могу, я любимчик. Потому что не боюсь. Наоя допил саке одним глотком, налил ещё. Чосо промолчал, подцепив палочками ломтик дайкона. Он не поверил. Не в то, что старшие братья Наои могли быть слабыми или никчёмными: он не знал их, не знал об их существовании до этого разговора и не имел права судить. Но сама лёгкость, с которой Наоя выплёвывал эти слова, резанула где-то глубже, чем просто неприязнь к собеседнику. Три брата. Он представил на мгновение, как Коцусо или Кечизу сидят напротив кого-то чужого и говорят о нём такие же слова, так же небрежно, за бокалом саке. Мысль была настолько чуждой, что Чосо чуть не поморщился. Ему вдруг захотелось отодвинуться ещё дальше, хотя дальше было некуда. Он опустил взгляд в тарелку и продолжил есть молча. — Ладно, — произнёс Наоя и отставил чашку. — Давай о тебе поговорим. Ты всё про меня теперь знаешь, а я про тебя — ничего. Нечестно. Ты сам откуда? Я про Камо в лице твоей матери мало знаю. Ваш клан всегда в тени был, а тут вдруг такие дела, артефакты, поставки. Отец говорит, вы на подъёме. Это правда? — Мы работаем, — ответил Чосо, не вдаваясь в детали. Наоя не застал переустройства клана сам, и, кажется, ему никто ничего не рассказал. Это было даже к лучшему. — Ничего особенного. — Скромничаешь, — Наоя подлил ему ещё саке. — Ладно, не хочешь про дела — не надо. Давай про жизнь. Чем вообще занимаешься, когда не работаешь? Вопрос застал врасплох. Работа, братья, снова работа. Иногда выдавались редкие часы одиночества, когда можно было просто лежать и смотреть в потолок, ни о чём не думая, но рассказывать об этом было всё равно что признаться в пустоте собственной жизни. Он не знал, какой ответ будет правильным или хотя бы безопасным. — Ничем таким, о чём стоило бы говорить, — произнёс он наконец. — Врёшь, — Наоя покачал головой и вдруг подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Такие, как ты, просто так не выглядят. Мрачный, красивый, молчаливый — это ж готовый сюжет для драмы. Девушка есть? Парень? Или ты такой весь неприступный, потому что никто не достоин? У тебя там великие идеалы? Наглая усмешка скользнула по его губам. Чосо перевёл взгляд на стену и вновь промолчал. — Молчишь, — с азартом протянул Наоя. — Ну и молчи. Мне спешить некуда. Он действительно ждал, не произнося ни слова. Просто сидел, откинувшись на подушку, пил саке и смотрел на Чосо, и взгляд его был тяжёлым, почти осязаемым, от него хотелось отодвинуться или хотя бы отвести глаза, но Чосо продолжал сидеть неподвижно. Он чувствовал этот взгляд кожей, каждым нервом, и тишина давила, нарастала, становилась невыносимой. — Нет никого, — произнёс он наконец, чтобы закончить эту глупую игру. — Ни девушки, ни парня. Никого. — О-о-о, — Наоя подался вперёд, глаза его загорелись. — То есть ты свободен? Совсем-совсем? — Я занят, — отрезал Чосо. — Работой и семьёй. — Семья не в счёт, — отмахнулся Наоя. — Семья — это обязанность, а я спрашиваю про жизнь. Ты вот чем вообще занимаешься, когда не работаешь? Должно же быть что-то, что тебя заводит. Спорт, хобби, друзья, коллекционирование марок, наконец. Не может же человек просто существовать. — Может, — Чосо пожал плечами. — У меня большая семья. Младшие требуют внимания. На это уходит всё время. — А, — Наоя понимающе кивнул, и в глазах его мелькнуло нечто среднее между уважением и насмешкой. — Ты за них отвечаешь? Типа старший брат — второй отец? — Что-то вроде того. — А, значит, ты нянькаешься. — Не нянькаюсь, — Чосо почувствовал лёгкое раздражение, нахмурив брови. — Присматриваю. Помогаю, если нужно. Они взрослые люди, большинство. Но… — он запнулся, не зная, стоит ли продолжать, и решил, что не стоит. Еще он не изливал душу перед человеком, который способен сожрать его с потрохами. Он отвёл взгляд в сторону, давая понять, что говорить на эту тему больше не намерен. Наоя помолчал пару секунд, и эта пауза явно далась ему с трудом. По крайней мере, так Чосо хотел думать, предпочитая не заглядывать в чужую голову. Они выпили. Потом ещё. Наоя говорил без остановки: о приятелях, которые на деле были не приятелями, а свитой, готовой смеяться над любой его шуткой, о вечеринках, о скуке, которая накатывала каждый раз, когда адреналин от необдуманных поступков сходит на нет. Чосо слушал его, почти не перебивая, и думал, что при всей разнице они похожи больше, чем ему хотелось бы. Наоя глушил пустоту своей бесконечной трескотней, шумом и людьми, он сам закапывал её под слоями обязанностей, и оба в итоге оставались одинокими. Саке сделало своё дело: в голове появилась лёгкая, почти невесомая пустота, мысли потекли медленнее, и Чосо поймал себя на том, что уже не следит за каждым движением Наои с прежней остротой. Но заставил себя выпрямиться и отодвинуть чашку. — Слушай, — Наоя вдруг оживился и отставил пиалу. — А давай развлечёмся? — Мы развлекаемся, — сухо ответил Чосо, кивая на остатки еды. — Не, я серьёзно. Тут можно позвать… Ну, ты понял. Компанию. Девочек. — Что? Он уже тянулся к телефону, лежавшему на краю стола, а Чосо уже ощутил короткий, острый укол раздражения. Наоя провёл пальцем по экрану, разблокировал телефон и повернул его к Чосо, и тот увидел ряд фотографий: лица, фигуры, безупречные позы, дорогие, ухоженные, с профессиональными улыбками. — Смотри, блондинки, брюнетки, азиатки, европейки, — Наоя чуть наклонил телефон к нему и скользнул пальцем по экрану, перелистывая снимки один за другим, и каждая следующая фотография, казалось, была ещё более откровенной, ещё более навязчивой, отчего у Чосо уголки губ сами собой опустились вниз. — Выбирай любую, или двух, или, если хочешь… Он осёкся, бросив на Чосо быстрый, оценивающий взгляд, и в этом взгляде мелькнуло хитрое любопытство. — Или мальчиков, — добавил Наоя и пожал плечами так, будто речь шла о выборе между сортами чая. — Тут без разницы, лишь бы качественно, а здесь качественно, я проверял, и не раз. — Нет, — отрезал Чосо, и голос его прозвучал резче, чем он сам ожидал. — Не надо. — Почему? — Наоя замер с телефоном в руке и приподнял бровь. — Стесняешься? Или у тебя кто-то есть? Ты же сказал, нет никого. — Нет никого. И не надо. — Скучный ты, Чосо Камо, — протянул Наоя, откладывая телефон в сторону. — Сидишь такой красивый, мрачный, загадочный, а развлечься не хочешь. Я так и не понял, чем ты вообще занимаешься в свободное время? Молишься? Медитируешь? Дрочишь на старые фотографии? Чосо промолчал. Он чувствовал, как внутри медленно, тяжело сжимается пружина, и знал это чувство: если не удержать, оно вырвется наружу, и тогда последствия будут не те, ради которых он согласился на этот ужин. — Или, может, — Наоя подался вперёд, опираясь локтями о стол, так что расстояние между ними сократилось до полуметра, и понизил голос почти до интимного. — Ты просто не хочешь с девочками? Может, тебе другое надо? Он смотрел в упор, и во взгляде его, наглом и жадном, горел тот самый огонь, который Чосо уже видел в баре. — Что ты ко мне привязался? — Чосо резко поставил палочки на стол. — Какая тебе разница? — Большая, — Наоя облизнул губы, и пирсинг на языке блеснул в свете ламп, отчего у Чосо на мгновение перехватило дыхание. — Понимаешь, я никак не могу тебя раскусить. Ты холодный, как лёд, но я чую, там что-то есть, под этим льдом. И мне интересно, что именно. — Тебе не за чем лезть мне под кожу, — Чосо старался говорить ровно, но голос сел, сорвавшись на хрип. — Ой, да брось, — Наоя отмахнулся. — Все лезут. Все хотят знать, что у других внутри. Я просто не прячусь и хочу понять, что тебя заводит. Мужики? Бабы? Может, резина? Или вообще ничего, и ты асексуальный хрен, которому ничего не нужно? — Тебя это не касается. — Касается, — Наоя вдруг резко пододвинулся ближе, почти переползая через стол, и саке плеснулось в пиале, едва не вылившись на скатерть. — Потому что я сижу тут, трачу на тебя своё время, кормлю лучшим угрем в городе, пою лучшим саке из отцовских запасов, а ты даже не хочешь поддержать светскую беседу о том, кто тебя возбуждает. Несправедливо. Он говорил это с пьяной обидой в голосе, но глаза оставались трезвыми, слишком внимательными и слишком цепкими, и они сканировали лицо Чосо, выискивая трещину в этой ледяной броне. — Я пойду, — Чосо начал подниматься, и движение вышло резким, почти судорожным. — Сидеть, — Наоя схватил его за запястье, потому пришлось опуститься обратно. Пальцы были горячими, чуть влажными. Дорогие часы блеснули на изгибе руки, холодный металл коснулся кожи Чосо, и от этого контраста по позвоночнику пробежала дрожь. — Я не договорил. — Ты договорил. Отпусти. — А если не отпущу? Чосо медленно перевёл взгляд с его лица на руку, сжимавшую запястье. Костяшки побелели, Наоя держал крепко и не собирался отпускать. Он выдержал этот взгляд секунду, другую, а потом усмехнулся и всё же разжал пальцы. — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте и откинулся обратно на подушки. — Я понял. Ты не любишь, когда трогают, запомню. Но вопрос остаётся открытым. Он взял пиалу, допил саке одним глотком и снова посмотрел на Чосо, и глаза его блестели в полумраке, когда он произнёс, растягивая слова: — Ну да… Зачем нам девочки, когда есть ты? Чосо замер. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном, в крошечном внутреннем саду, стрекочут цикады, и как где-то далеко, за бумажными перегородками, переговариваются официанты. — Что ты сказал? — спросил он, и в этом ровном тоне Наоя, кажется, услышал то, что искал, потому что улыбнулся ещё шире и поставил пиалу на стол. — А ты не расслышал? Я говорю: на что нам девочки, Чосо Камо? — повторил он, и каждое слово давалось ему с наслаждением. — Ты сидишь тут, такой весь неприступный, красивый. Я на тебя смотрю и думаю: вот кого я хочу разложить по полочкам. И не только в переносном смысле, если ты понимаешь, о чём я. Он ухмыльнулся, и ухмылка эта была точь-в-точь как в баре, наглая, самодовольная, с привкусом грязи, которую он не считал нужным скрывать. Только сейчас он был трезвее, и оттого его слова звучали не пьяным бредом, а расчётливым обещанием, что делало и ситуацию хуже. Чосо слушал, и лицо его не менялось, но пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак, а дыхание на секунду замерло, прежде чем вернуться к прежнему ритму. Он слышал каждое слово, и где-то глубоко внутри, под слоем отвращения и злости, шевельнулось то, что он возненавидел больше всего лишь за день: голос, что преследовал его до самого пробуждения. Он поднялся из-за стола одним движением. — Я пошёл. Наоя не стал его удерживать. Он откинулся на подушки, взял пиалу и проводил Чосо взглядом, улыбка всё ещё держалась на его губах, но глаза оставались холодными и прищуренными. — Уходишь? Жа-а-алко. А я только разогрелся. Чосо не ответил. Он уже шагнул к двери, на ходу поправляя пиджак и одёргивая рукава, возвращая себе тот безупречный вид, с которым вошёл сюда несколько часов назад. — Чосо, — окликнул Наоя. Чосо остановился у самого выхода. Пальцы уже лежали на холодной бронзовой ручке, и он собирался надавить, но голос Наои заставил его замереть. — Завтра встреча. С подписями. Ты придёшь? Тишина в комнате стала абсолютной, только цикады за окном продолжали свою монотонную песню. — Придёт мать, — сказал Чосо в дверь. — А ты? Чосо обернулся. В полумраке лицо его казалось высеченным из камня, неподвижное и бледное. — Я занят. Чосо вышел в коридор и аккуратно задвинул за собой дверь, чтобы не хлопнуть, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Он прошёл через холл ресторана к выходу, и вечерний воздух, влажный и прохладный, коснулся его лица. Моросил мелкий дождь. Чосо шёл быстрым шагом, вода стекала по волосам, затекала за воротник, остужала кожу, но не могла остудить то, что кипело внутри. Злость, отвращение и что-то ещё, от чего его передёргивало всякий раз, когда он вспоминал взгляд Наои, его улыбку, его слова, и это «что-то» вызывало почти физическую тошноту. Он не хотел об этом думать, но голос Наои всё ещё звучал в ушах, и дыхание, обжёгшее шею, всё ещё ощущалось кожей. Чосо заставил себя остановиться, достал сигарету и прикурил, прикрывая огонь ладонью от дождя. Сделал глубокую затяжку, выдохнул дым в серое небо и пошёл дальше, стараясь не замечать, как внизу живота медленно, неотвратимо разливается жар, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни сжимал кулаки. Машина ждала в тихом переулке, в тени высоких деревьев. Двигатель работал на холостых, фары погашены. Чосо выбросил окурок в лужу, дёрнул ручку задней двери, но та не поддалась. В салоне что-то шевельнулось, и через секунду водитель выскочил наружу, испуганно моргая спросонья. Щёки его покрылись красными пятнами, на лбу блестела испарина. Уснул. Доверенное лицо клана, человек, которому мать поручала ответственные поездки, и уснул за рулём. Чосо молча смотрел, как водитель, бормоча извинения, оббегает машину и распахивает дверцу. Он скользнул на заднее сиденье, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Ругаться сегодня совершенно не хотелось.