Дороже улыбки

Всю дорогу он молчал, глядя в окно на проплывающие мимо огни Токио, на неоновые вывески, на редких прохожих, на светофоры, сменявшие зелёный на красный и обратно с монотонностью, от которой начинало подташнивать. Водитель пару раз открывал рот, пытаясь заговорить, загладить вину, но быстро понял, что клиент не расположен к беседе, и заткнулся, уставившись на дорогу. В салоне висела тишина, нарушаемая только шумом мотора и приглушённым дыханием двоих мужчин, каждый из которых думал о своём. Дома Чосо появился около одиннадцати, когда в особняке Камо — если этот старый, обветшавший дом с протекающими окнами и вечным запахом благовоний можно было назвать особняком — уже погасили верхний свет и только в холле горела одна лампа, отбрасывавшая жёлтые круги на потёртый паркет. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то на втором этаже скрипнула половица под чьей-то осторожной ногой. Но Чосо знал, что мать не спит. Она никогда не ложилась, не получив отчёта, не проверив, всё ли сделано, не убедившись, что ни одна деталь не упущена. Он прошёл в гостиную, где Кендзяку сидела в низком кресле с книгой в руках. Волосы, черные как смоль, с редкой сединой, которую она не пыталась скрыть, были распущены. Это было редким зрелищем, обычно она собирала их в тугой узел, открывая высокий лоб со шрамом, рассекавшим его пополам. В полумраке, при свете торшера, она казалась почти красивой, если бы не этот взгляд, холодный, оценивающий, сканирующий, который поднялся на вошедшего сына и скользнул по нему, как лезвие по стеклу, не оставляя царапин, но заставляя внутренности сжиматься. — Долго, — сказала она, и голос её звучал ровно. — Ужин затянулся, — ответил Чосо, останавливаясь у порога и прислоняясь плечом к косяку. Он чувствовал себя вымотанным до предела, но знал, что уйти не дадут, пока не ответит на вопросы. — С Наоей Зенин? — спросила Кендзяку. Чосо замер, всего на мгновение, но она заметила. Сам же вопрос был утверждением, чтобы проверить реакцию сына. Мать закрыла книгу, отложила в сторону с аккуратным, выверенным движением и уставилась на него в упор. — Он взял трубку, когда я звонила, — сказала Кендзяку, и в голосе её мелькнуло нечто похожее на усмешку, но так быстро, что Чосо не был уверен, не показалось ли ему. — Мы обменялись любезностями. Что он хотел? — Не знаю, — Чосо пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным, но плечи были слишком напряжены. — Развлечься, наверное. Ему скучно. — Ты развлёкся? — Нет. Кендзяку изучала его лицо с явным намерением вытащить душу, вытряхнуть воспоминания, а потом с силой запихнуть все обратно. Она долго молчала, и Чосо стоял под этим взглядом, чувствуя, как внутри все неприятно сдавливает невидимой громадной рукой. — Сделка обговорена? — спросила она наконец. — Да. Все условия согласованы устно. Ждут подписи. — Хорошо, — Кендзяку кивнула, и в этом кивке читалось удовлетворение. — Завтра поеду сама. Подпишу, посмотрю на этого молодого Зенина в деле, заодно прощупаю, чего он стоит на самом деле, — она помолчала, и Чосо увидел в ее глазах лишь расчёт. Холодный, трезвый расчёт человека, который всегда, при любых обстоятельствах, думает на несколько ходов вперёд. — А ты останешься дома. Выспишься, отдохнёшь. Вид у тебя... — она сделала паузу, подбирая слово. — уставший. Не подводи меня. И, Чосо… Хорошо, что остался. Личные связи с Зенин нам не повредят. Особенно, если он так легко идет на контакт. Чосо кивнул, не доверяя голосу. Именно этого он и хотел — остаться дома, зарыться в рутину, в заботы о братьях, в скучные домашние дела, лишь бы не видеть больше этих белых волос, не слышать этого голоса, не чувствовать этого взгляда на коже. Но в словах матери, в том, как легко она отпустила его на ужин, в том, как спокойно приняла объяснение, было что-то, что царапнуло его изнутри. — Иди спать, — сказала Кендзяку, снова берясь за книгу, давая понять, что аудиенция окончена. Чосо развернулся и пошёл к лестнице, но на пороге гостиной задержался, обернулся. Мать сидела всё так же, прямая, непроницаемая, с книгой в руках, и свет торшера падал на её лицо, высвечивая резкие скулы и глубокие тени под глазами. — Мать, — позвал он. — М-м? — Ты ничего не хочешь спросить? Кендзяку подняла на него взгляд, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни тревоги, ни даже привычного холодного интереса. Была только усталая снисходительность человека, который уже всё понял и не нуждается в дополнительных объяснениях. — О чём? О том, как прошёл ужин? О чём вы говорили? О том, почему он выхватил у тебя телефон, а ты позволил? — она перевернула страницу, и звук этот прозвучал в тишине гостиной как выстрел. — Если это важно для дела — ты скажешь сам. Если нет — мне неинтересно. У тебя есть братья, о которых нужно думать, и работа, которую нужно делать. Остальное — твои личные трудности. Чосо смотрел на неё секунду, другую, а потом вышел в коридор, чувствуя, как внутри разливается что-то горькое, похожее на обиду, которую он не имел права испытывать. Она права, конечно. Она всегда права. Его личные трудности никого не касаются, особенно теперь, когда сделка практически закрыта и клан получит выгоду. Он поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить тех, кто уже спал. Крыло, где жили братья, гудело сдержанным шумом — за одной дверью работал телевизор, за другой переговаривались вполголоса, из комнаты близнецов доносился их странный, птичий щебет, а из-под двери Шосо пробивалась полоска света и тянуло запахом табака. Чосо прошёл мимо, не заглядывая, не останавливаясь. Слишком устал, слишком вымотан, чтобы делать вид, что всё в порядке, чтобы улыбаться и спрашивать, как прошёл день, чтобы быть тем старшим братом, каким привык быть. У самой двери в свою комнату он остановился, потому что услышал голос. — Чосо? Юджи стоял в проёме своей комнаты, опершись плечом о косяк с небрежной грацией. Семнадцать лет, но сбит уже по-взрослому: широкие плечи наливались мускулатурой, которую не скрывала даже дурацкая пижама с зайчиками, талия переходила в крепкие бёдра, и во всей его фигуре чувствовалась та особая, звериная готовность к движению, которая выдает спортсмена или бойца. Светлые волосы, торчавшие в разные стороны из-за осветления, падали на лоб небрежной волной, но глаза смотрели на Чосо с той прямотой, в которой сквозило большее, чем просто братская тревога. В них читалась та самая холодная решимость, которую Юджи тщательно прятал в стенах этого дома, притворяясь маменькиным золотым мальчиком, тем, кого мать гладила по голове, пока остальные дети старались не попадаться ей на глаза. Но сейчас, в полумраке коридора, глядя на старшего брата, он позволил этой сути проступить на мгновение, и Чосо вдруг увидел перед собой не маленького братика, которого привык защищать, а молодого мужчину, способного если не убить, то как минимум покалечить любого, кто посмеет тронуть его семью. — Ты поздно, — твердо произнес Юджи. — Всё нормально? — Нормально, — ответил Чосо коротко, надеясь, что брат отстанет, но Юджи не отводил тёмного, прямого, немигающего взгляда. — Точно? — переспросил он, и в голосе мелькнуло что-то, от чего Чосо внутренне напрягся. — Ты какой-то... выдохшийся. Юджи не мялся, не подбирал слова с мукой на лице. И этот взгляд Чосо обычно видел у бойцов, кто привык принимать решения и нести за них ответственность. Он не вязался с дурацкой пижамой, с зайчиками, с тем образом маменькиного сыночка, который Юджи носил в этом доме как маскировку. Чосо хотел огрызнуться, послать его подальше, захлопнуть дверь и остаться один на один с тем, что перекручивало все органы внутри, но не смог. Он же старший брат, он не должен выливать свои личные проблемы на младших. — Работа, — коротко ответил Чосо, отводя взгляд первым. Это было поражение, и они оба это знали. — Спи давай. Поздно уже. — Ага, — Юджи кивнул, но не сдвинулся с места. Он стоял всё так же спокойно и расслабленно, но Чосо видел ложность этой позы. На деле брат был сжатой пружиной, готовой распрямиться в любой момент. — Чосо. Если что — я рядом. Ты знаешь. — В смысле? — В прямом, — Юджи чуть склонил голову, в этом жесте было нечто не по годам взрослое. — Если нужно поговорить. Или просто чтобы кто-то был в комнате. Или, я не знаю, разобраться с тем, кто тебя так вывернул. Я могу. Я умею не только слушать. Чосо смотрел на него и чувствовал странную, болезненную пустоту в груди, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли зарыдать. Младший стоял перед ним и предлагал не утешение даже, а настоящую, взрослую защиту. — Иди спи, решала, — повторил Чосо уже жёстче, и голос его прозвучал почти грубо. — Не лезь не в своё дело. — Как скажешь, — вздохнул он, пожал плечами с таким видом, будто именно этого ответа и ожидал, и скрылся в комнате, бесшумно притворив за собой дверь. Чосо остался в коридоре один, и тишина давила на уши. Мысли переключились на Юджи. Он точно ощущал гордость за брата, который оказался не тем, кем казался, и страх за то, что этот брат, такой сильный снаружи, может сунуться туда, где сильные часто ломаются. Чосо вошёл к себе, закрыл дверь, прислонился к ней лбом и замер, чувствуя, как виски пульсируют в такт сердцебиению. В комнате было душно, пахло застоявшимся воздухом и пылью. Он распахнул окно, впуская ночную сырость, стянул рубашку, бросил в угол, сел на футон, упёршись локтями в колени, и уставился в стену, на которой играли тени от фонарей. Мысли цеплялись, как паутина, как мокрая ткань к телу. «Зачем нам девочки, когда есть ты?» Голос Наои въедался в память вместе с белыми волосами, падавшими на лоб, с наглыми, голодными глазами, которые раздевали, облизывали, проникали под кожу. Пьяный, вязкий, с дурацкой ухмылкой, от которой внутри всё переворачивалось, он звучал в ушах, не желая затихать. «Я хочу залезть к тебе в голову. И не только». — Заткнись, — прошептал Чосо в пустоту, сжимая кулаки до хруста в костяшках. — Заткнись, заткнись, заткнись... Он рухнул на футон, закинув руку за голову, и уставился в потолок. Волосы разметались по подушке мокрыми тяжёлыми прядями, прилипли к вспотевшей шее, закрыли половину лица, и он даже не пытался их убрать. В распахнутое окно запахом асфальта после дождя и, что самое неприятное, фантомно пахло парфюмом Наои, что возвращало к вечеру, к ресторану, к тем отвратительным и щекочущим ощущениям. Глаза закрылись сами собой. Тело требовало отдыха, требовало забыться, выключиться, перестать чувствовать, но мозг продолжал работать, пережёвывать одни и те же образы, одни и те же слова, одни и те же прикосновения, которых не было, но которые он чувствовал так отчётливо, будто они случились на самом деле. Сон пришел не сразу, крался осторожно, крадучись, как зверь, выбирающий момент для прыжка, и когда накрыл, накрыл с головой, без пощады. Чосо стоял в коридоре. Длинном, бесконечно тянущемся, с красными стенами, пульсирующими в такт чему-то неслышному, но ощутимому каждой клеткой. Лампы под потолком горели мутным больным светом, от которого болели глаза и слегка подташнивало. Где-то капала вода мерно, неотвратимо, похоже на отсчет секунд до неизбежного. Он пошел вперед. Шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук был единственным, что принадлежало ему в этом чужом пространстве. Из конца коридора донесся смех. Такой знакомый, что Чосо узнал его сразу, без усилий и сомнений, этот смех въелся в память за один вечер глубже, чем голоса людей, с которыми он работал годами. Наоя стоял, опершись спиной о стену, и курил. Белые волосы падали на лицо, скрывая глаза, рубашка расстегнута почти до пояса, открывая грудь, на которой блестел влажный след, на шее у ключицы темнел засос, вчерашний, старательно припудренный, но сейчас, во сне, отчетливо видный, почти светящийся в полумраке. — Пришёл, — сказал Наоя, выпуская дым, и дым этот стелился по коридору, обвиваясь вокруг ног Чосо, как живой. — А я уже заждался. Долго ты. — Где я? — спросил Чосо, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды. — У меня в голове, — Наоя усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего хорошего. — Или у тебя. Какая разница? Мы тут одни. Только ты и я. Нравится, м? Он оттолкнулся от стены и пошёл навстречу медленно, вразвалочку, как хозяин положения. Дорогие туфли стучали по кафелю, и каждый шаг отдавался в висках Чосо пульсирующей болью. Чосо попятился, но ноги не слушались, будто приросли к полу, тело точно предавало его. — Не ссы, — Наоя остановился в шаге. Камо отчетливо ощутил удушающий, тошнотворный аромат, от чего кружилась голова. Зенин протянул руку, взял прядь чёрных волос, провёл между пальцев медленно, будто ощупывал дорогую ткань. — Я же просто посмотреть. Пощупать. Понять, из чего ты сделан. Ты же не против? Ты же у нас сговорчивый? Его пальцы скользнули по скуле, по шее, ниже по ключице, по груди, останавливаясь, крепко сжимая, и Чосо чувствовал это прикосновение каждой клеткой, каждым нервом, и не мог пошевелиться, не мог отстраниться, не мог открыть рот, чтобы произнести хоть слово. — М-м, — выдохнул Наоя, облизывая губы, и металлическая бусина блеснула в мутном свете, приковывая взгляд. —Весь такой твёрдый снаружи. А внутри? Что у тебя внутри, Чосо Камо? Лёд? Или там тоже что-то есть? Что-то, что ты прячешь ото всех? Чосо невыносимо хотелось разорвать это наваждение, но тело не двигалось совсем. Он стоял прямо и ощущал себя в чужой оболочке, в которую его заточили. Наоя наклонился ближе, и горячее дыхание коснулось уха, обожгло кожу, проникло внутрь, в самый мозг. — Я узнаю, — прошептал он, и голос его звучал теперь не пьяно, а совершенно трезво, вкрадчиво, неотвратимо. — Обещаю. Я до тебя доберусь, до самой глубины, и посмотрю, что ты там прячешь. И может быть, даже оставлю себе, если понравится. Мокрый горячий язык с металлическим шариком, холодившим кожу за секунду до того, как обжигал, провёл по мочке уха, спустился к шее, лизнул ямочку под кадыком, и Чосо почувствовал, как по позвоночнику пробегает дрожь... Чосо дёрнулся и открыл глаза. Потолок нависал над ним темной массой с тончайшей трещиной, тянувшейся от угла к люстре, и Чосо смотрел на эту трещину, пытаясь сфокусировать взгляд, пытаясь вернуть себя в реальность из липкого кошмара, который всё ещё пульсировал где-то под веками. Собственное дыхание сбилось, стало слишком громким в тишине комнаты, заполняло уши шумом, мешало думать. Сердце колотилось где-то в горле, не давая вдохнуть, не давая успокоиться, заставляя кровь стучать в висках тяжелыми, болезненными толчками. В паху было тяжело и горячо, и это чувство возвращало к сну быстрее любых воспоминаний. Рубашки на нем не было, он скинул её перед тем, как рухнуть на футон, и теперь только тонкие штаны отделяли его от реальности, штаны, которые оказались мокрыми, влажными, липкими. Чосо опустил руку и замер, пальцы коснулись влажной ткани, и реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. — Блять, — выдохнул он в темноту, и голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому, будто этот хриплый, сдавленный звук не мог вырваться из его груди. — Блять, блять, блять... Он сел, рывком, резко, запустил пальцы в волосы и сжал их до боли, до слез, выступивших в уголках глаз, пытаясь проснуться окончательно, пытаясь вытрясти из головы этот голос, этот смех, это обещание, которое всё ещё звучало в ушах, которое въелось в мозг радиоактивной пылью, отравляя каждую мысль. «Я до тебя доберусь». За окном занимался рассвет, серый, мутный, не обещающий ни прохлады, ни облегчения, только новый день, новый круг ада, в котором предстояло жить, работать, делать вид, что всё в порядке. Новый день начинался с того, что Чосо Камо, старший из девятерых детей Кендзяку Камо, двадцати семи лет от роду, сидел на своем футоне в мокрых штанах и ненавидел себя за то, что член до сих пор стоял от воспоминаний о сне, за то, что тело отзывалось на то, что разум отвергал с отвращением. — Ублюдок, — прошептал он, обращаясь и к Наое, и к себе, и к этой проклятой реакции организма, которую не мог контролировать, которую не мог объяснить, от которой не мог убежать даже в собственной голове. — Чтоб ты сдох. Чосо принял душ в половине шестого утра, когда дом ещё спал, и только где-то внизу слышались приглушённые шаги прислуги, готовящей завтрак. Вода была ледяной, он специально сделал так, до упора повернув вентиль с холодной, чтобы выжечь этим холодом остатки сна, остатки вчерашнего вечера, остатки того унизительного пробуждения, когда пришлось запихивать мокрые штаны в самый низ корзины для белья, подальше от чужих глаз. Он стоял под ледяными струями, упираясь ладонями в кафель, и смотрел, как вода уходит в слив, закручиваясь воронкой, унося с собой мыло, пот, запах ночного кошмара. Чосо не двигался, пока не начал стучать зубами, пока кожа не покрылась мурашками, пока тело не перестало чувствовать что-либо, кроме холода. Выключил воду, вытерся, оделся в чистое, стараясь не смотреть на себя в зеркало. За две недели, прошедшие после той встречи с Наоей, он так и не смог вернуться в нормальное состояние. Сначала Чосо списывал всё на усталость, на нервотрёпку переговоров, на обычную реакцию организма на стресс, но дни шли, а тяжесть в груди не проходила. Он ловил себя на том, что думает о Наое в самые неподходящие моменты, когда проверял счета, когда разговаривал с братьями, когда пытался читать перед сном. Образ белых волос, пирсинга на языке, наглых голодных глаз всплывал перед внутренним взором без предупреждения, и каждый раз Чосо приходилось прилагать усилие, чтобы затолкать его обратно, в тот тёмный угол сознания, откуда он выползал. По ночам сны повторялись, не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы превратить сон в пытку. Он просыпался с тяжёлым дыханием, с липким жаром в паху, с ненавистью к себе и к тому, кто пробрался в его голову, как зараза, от которой он не мог найти лекарства. Днём он старался загрузить себя делами до отказа, чтобы не оставалось времени на мысли, проверял счета, помогал младшим, брал на себя дополнительные обязанности, но в моменты тишины, когда работа заканчивалась и братья расходились по комнатам, пустота возвращалась, заполненная только этим голосом, этим смехом, этим обещанием, которое звучало в ушах как приговор. Юджи за эти две недели изменился в глазах Чосо, хотя сам Чосо старался не думать об этом. После того разговора в коридоре, после того взгляда, в котором мелькнуло что-то взрослое, опасное, он не мог больше относиться к младшему брату как к беззаботному мальчику. Юджи не лез, не задавал вопросов, но Чосо чувствовал его взгляд на себе, когда они оказывались в одной комнате. Этот взгляд был тяжёлым, внимательным, выжидающим, и Чосо знал, что рано или поздно разговор состоится, что Юджи не из тех, кто отступает, если что-то касается его семьи. Иногда по ночам, когда Чосо не мог уснуть и выходил на веранду покурить, он замечал свет в комнате брата и понимал, что Юджи тоже не спит, тоже думает о чём-то, и это знание лежало на плечах дополнительным грузом, потому что Чосо не знал, что сказать, как объяснить то, чего сам не понимал, как защитить брата от того, с чем сам не мог справиться. Начало сентября встретило город серым небом и запахом увядающих листьев, но в доме Камо время словно застыло в той же тягучей, душной атмосфере, которая не менялась годами. В доме было тихо, когда он спустился на кухню. Мать уехала рано, её комната пустовала, машины во дворе не было, и в воздухе ещё витал слабый запах её духов, тяжёлый, восточный. Значит, сегодня он свободен от встреч, от переговоров, от необходимости делать серьёзное лицо и говорить правильные вещи, свободен, чтобы заниматься тем, чем должен заниматься старший брат в большой семье. Он мог бы заняться делами, разобрать бумаги, скопившиеся за неделю, поговорить с Эсо о том, что тот опять устроил показательную драку где-то у клуба ночью. Но вместо этого он пошёл на кухню за кофе и застыл в дверях, услышав голоса. Юджи говорил с кем-то на заднем дворе. Чосо не собирался подслушивать, это было ниже его достоинства, ниже тех правил, по которым он жил. Он просто хотел заварить себе крепкий, чёрный кофе, без сахара, и уйти с ним в свою комнату, чтобы больше никого не видеть. Но голос брата, оживлённый, чуть взволнованный, с теми интонациями, которые появлялись у Юджи только когда он говорил с кем-то действительно важным, заставил его замедлиться, а потом и вовсе остановиться у приоткрытого окна, за которым начиналась веранда и старый сад. — …нет, ты не понимаешь, Мегуми. Он уже две недели ходит сам не свой. Я таких глаз у него никогда не видел, — голос Юджи доносился со стороны скамейки под вишней, он ярко выделял слова тоном, и в нём звучало отчаяние, приправленное злостью. На обычное беспокойство уже было мало похоже. — Каких? — второй голос был ниже, спокойнее, и принадлежал явно не члену семьи. Чосо выглянул в щель между занавесками, стараясь не выдать себя движением, и увидел на скамейке в тени старой вишни двоих. Юджи сидел, откинувшись на спинку, широко расставив ноги, в дурацкой футболке с анимешным принтом, которая так не вязалась с его физической формой, что Чосо каждый раз хотел спросить, зачем он это носит, но никогда не спрашивал, потому что понимал: Юджи просто нравится, и этого достаточно. Рядом с ним сидел парень, которого Чосо, конечно, видел и раньше, но теперь впервые разглядывал внимательно. Тёмные волосы торчали в разные стороны неровными прядями, словно он только что встал с постели и даже не притронулся к расчёске, но в этой небрежности чувствовалась продуманная естественность, а не настоящая неряшливость. Лицо с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами казалось вырезанным из камня, на нём редко появлялось какое-то выражение, но светлые глаза смотрели цепко, внимательно, оценивающе, в них читалась привычка замечать детали, которые другие упускают. Одет Мегуми был просто и неброско: тёмные джинсы, простая футболка, на плечи наброшена лёгкая куртка, слишком лёгкая для утренней прохлады, но он, кажется, не замечал холода. Сидел он расслабленно, даже лениво, опираясь локтем о спинку скамейки, но в этой расслабленности угадывалась постоянная готовность к движению, напряжённые мышцы под кажущейся небрежностью, взгляд, скользящий по периметру сада, фиксирующий каждое движение листвы, каждый звук. Казалось, даже отдыхая, он сканировал пространство, привыкший к тому, что опасность может прийти откуда угодно, и эта привычка въелась в него так глубоко, что стала частью естества, не требующей сознательного контроля. Они сидели близко, слишком близко для просто друзей, но Чосо уже привык к этому, привык замечать, как рука Юджи то и дело тянется к другу, чтобы коснуться плеча, поправить воротник, просто провести по руке, и как Мегуми чуть заметно поворачивается к нему на эти прикосновения, как между ними проскакивают взгляды. Чосо не хотел расшифровывать всю эту загадку, потому что это было их личное. Он знал, что Мегуми — приёмный сын Годжо Сатору, того самого, чьё имя гремело в мире магии. Знал Чосо и то, что клан Годжо стоит особняком в иерархии магических семей, что они не участвуют в клановых дрязгах, но их боятся и уважают не меньше, чем, к примеру, Зенин. Чосо помнил его по колледжу, где Годжо начинал преподавать, когда сам Камо был ещё студентом, помнил его вечную улыбку, расслабленную походку, дурацкие шутки, за которыми никто не ожидал увидеть сильнейшего мага современности. И этот молчаливый, настороженный мальчишка с торчащими волосами, вырос в доме человека, который мог одним движением руки уничтожить половину Токио, если бы захотел. Мысль эта кольнула где-то на периферии сознания, но Чосо отогнал её, сосредоточившись на голосах. — Пустых, — ответил Юджи. — Как будто он смотрит сквозь тебя и видит что-то другое. Или вообще никого не видит. Понимаешь? — Не очень, — признался Мегуми, и в голосе его не было насмешки, только спокойное принятие, что он не понимает, но готов выслушать. — Ну, типа... — Юджи замялся, подбирая слова, и на лице его отразилось усилие. Он пытается облечь в речь то, что чувствует кожей, но не может выразить. — Обычно он всегда собранный. Холодный, да, но это его обычное состояние. А тут другое. Тут он был... да никакой. Ты бы видел, как он засыпает за столом, как забывает, что ему только что сказали, как смотрит в одну точку по полчаса. Это не просто усталость. Чосо задумался на секунду, действительно ли он ведет себя так, и сделал невеселый вывод, что младший брат, скорее всего, прав. Мегуми молчал, слушая, смотрел куда-то в сторону, но Чосо успел заметить, что взгляд у парня цепкий, всё замечает, просто не считает нужным это демонстрировать. — Я думаю, это из-за того типа, — продолжил Юджи, и голос его стал тише, почти заговорщицким. — С которым он на встречу ходил. Зенин какой-то. Мать говорила, что это важная сделка, но... — Зенин? — переспросил Мегуми, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на интерес, хотя лицо оставалось бесстрастным. — Ага. Наоя Зенин. Слыхал о таком? — Не лично, — он покачал головой. — Годжо-сан рассказывал про его отца. Сказал, тот хитрый лис, пьёт много, но голову не теряет никогда. А про сына только то, что он отморозок ещё тот: гонки, девки, драки, и что отец его прикрывает, потому что сам в молодости таким же был. И вообще, Зенины — сборище старых маразматиков, которые думают, что мир крутится вокруг их крови. — Сын, — кивнул Юджи. — Я нагуглил его вчера ночью. Крашеный, пирсинг, вечно в каких-то скандалах. Бля, я понятия не имею, что там было, но… — он сжал одну руку в кулаке, и костяшки его побелели. — Мегуми, я хочу с ним встретиться. — С кем? С Зенин? — Мегуми повернул голову и посмотрел на Юджи долгим взглядом, в котором читалось что угодно, только не одобрение. — Ага. Сам. — Ты дурак? — спросил Мегуми без эмоций. — Может быть. — Я серьёзно. Ты даже не знаешь, что это за человек. А если он опасен? Если он действительно такой, как говорят? Что ты ему сделаешь? Набьёшь морду? А он подключит связи, и будут проблемы уже не у тебя, а у твоей семьи. — А если он делает Чосо больно? — Юджи повысил голос, но тут же сбавил, оглянувшись на дом. — Ты не видел его, Мегуми. Он всегда был скалой: за всех нас переживал, за всех отвечал, всё тащил на себе. Его же подменили сейчас. Я не могу просто сидеть и смотреть, мне нужно в этом разобраться. — Спроси у него, — предложил Мегуми. — По-человечески. Скажи, что видишь, что волнуешься, может, он откроется. — Не откроется, — Юджи мотнул головой. — Он никогда не открывается. Привык всё в себе носить. Думает, что если покажет слабость, то мы развалимся. Мегуми вздохнул и откинулся на спинку скамейки, глядя в небо, где медленно плыли редкие облака. — Ты слишком близко всё к сердцу принимаешь, — сказал он после паузы. — Это мой брат. — Я знаю. Но если ты влезешь в разборки с Зенин, ему точно легче не станет. Он будет за тебя переживать, а не за себя. Может, у него просто стресс на работе. — Да не стресс это, — упрямо мотнул головой Юджи, и в этом жесте было столько юношеской бескомпромиссности, что Чосо на мгновение увидел в нём себя десятилетней давности. — Это что-то другое. Я чую. И я... — он запнулся, подбирая слова, и продолжил тише. — Я пойду к этому крашенному, если надо будет. Один, если ты не захочешь. — Один? — Мегуми скептически приподнял бровь. — А если он тебя пошлёт? Или хуже? — Тогда ты придёшь меня вытаскивать, — Юджи улыбнулся, но улыбка вышла кривой, невесёлой. Мегуми вздохнул тяжело, обречённо, и покачал головой. — С тобой с ума сойдёшь, — сказал он. — Ладно. Если дойдёт до дела — скажи. Но сначала всё-таки попробуй с ним поговорить. Юджи замолчал, уставившись в землю, и Чосо увидел, как рука его спутника легла ему на плечо, сжала легонько, почти невесомо. Брат кивнул, не поднимая головы, и в этом кивке было что-то такое покорное, что Чосо на мгновение забыл, как дышать. Его младший брат, который мог быть жёстким и напористым, который вчера на тренировке уложил на лопатки Эсо, слушался этого спокойного парня с торчащими волосами, как нашкодивший щенок. Чосо стоял у окна, сжимая в руке кружку, которую даже не помнил, как взял, и чувствовал, как в груди переворачиваются все эмоции. Юджи, его младший брат, который вдруг оказался не тем, кем казался, собрался лезть в дела с Наоей Зенин, потому что ему, видите ли, не всё равно. Ради него? Да это невозможно. — Дурак, — прошептал Чосо беззвучно, одними губами. — Малой дурак. Совсем дурак. Чосо отступил от окна, поставил нетронутый кофе на стол и вышел в коридор, сам не зная, зачем он это делает, куда направляется, что собирается сказать, когда окажется там, под старой вишней, где двое говорили о нём, не подозревая, что он слышал каждое слово. Ноги несли его сами, помимо воли, помимо рассудка, который нашёптывал, что лучше остаться в комнате, сделать вид, что ничего не произошло и что он ничего не знает. Он не мог объяснить себе этот порыв, не находил рационального зерна в том, чтобы выходить сейчас к ним, вмешиваться, рисковать тем, что Юджи поймёт, что его подслушали, и это встанет между ними стеной. Но что-то толкало его в спину, какая-то глупая, мальчишеская потребность убедиться, что брат в порядке, что этот разговор не закончится тем, что Юджи действительно сунется к Наое, что его не придётся вытаскивать из передряги, в которую он так рвётся. Чосо не находил ответа, зачем, и от этого незнания становилось только тяжелее. Он толкнул дверь и вышел на веранду, щурясь от солнца, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы нагреть воздух, но тень от старой вишни ещё держала прохладу. Юджи и Мегуми сидели слишком близко для просто друзей, рука Юджи лежала на колене Мегуми, небрежно, по-хозяйски, пальцы чуть поглаживали ткань джинсов, и в этом жесте было столько интимной привычки, что Чосо уже пожалел, что вышел. Услышав шаги, Юджи дёрнулся, рука убралась с колена моментально, будто обожглась, и нырнула в карман, а сам он выпрямился, расправил плечи. — Чосо, — сказал Юджи с улыбкой, которая могла бы сойти за невинную, если бы не глаза, настороженные, изучающие, если бы не напряжение, читавшееся в каждом мускуле его тела. — Ты рано. Мы вот тут с Мегуми… болтаем. Погода хорошая, решили посидеть. — Вижу, — Чосо остановился в паре метров, скрестил руки на груди, принимая позу, которая должна была демонстрировать спокойствие, но на самом деле была попыткой заведомо занять сильную позицию в диалоге и удачно скрывала дрожь в пальцах, которую мужчина не мог унять. Мегуми сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой, но, когда Чосо посмотрел на него, встретил взгляд в упор, спокойно, с отстранённым достоинством человека, уверенного в своём праве находиться здесь и уверенного, что старший брат здесь находиться не должен. Чосо такое отношение не задевало, он привык быть лишним в чужих разговорах, привык, что его присутствие воспринимают как вторжение, но сейчас, глядя в эти спокойные глаза, он вдруг остро осознал разницу в возрасте и положении. Мегуми был младше, почти мальчишка, но в нём чувствовалась внутренняя сила, которая заставляла относиться к нему как к равному, и Чосо понимал, что если этот парень вырос в доме сильнейшего мага современности, то это не прошло даром. — Завтракали? — спросил он, переводя взгляд обратно на Юджи, стараясь, чтобы голос звучал обычно, буднично, словно он ничего не слышал, не знает, о чём они говорили минуту назад. — В холодильнике есть онигири. Вчера Кана приносила. — Ага, спасибо, — Юджи кивнул, но не двинулся с места, продолжая сидеть с той же расслабленной, почти ленивой позой, в которой, однако, угадывалась готовность к любому повороту разговора. — Мы позже. Мегуми вообще кофе пьёт только с молоком, а у нас молоко, кажется, кончилось. — Схожу в магазин, — автоматически ответил Чосо, и только сказав это, понял, как глупо это звучит: старший брат, который собирается бежать в магазин за молоком для друга младшего, с которым они сидят под вишней и обсуждают его же проблемы. Но фраза уже вылетела, и он почувствовал себя ещё более неловко. — Не надо, — Мегуми покачал головой, и голос его прозвучал ровно, без тени агрессии, но с той твёрдостью, которая не оставляла пространства для спора. — Я не голоден. И кофе не хочу. Спасибо. В этом «спасибо» не было благодарности, только вежливость, которую он соблюдал из уважения к возрасту Чосо и к тому, что это дом его друга. Но глаза Мегуми оставались холодными, отстранёнными, и во всей его фигуре чувствовалась закрытость, нежелание впускать посторонних в своё личное пространство. Повисла пауза. Трое под вишней, и Чосо чувствовал себя лишним, чужим, тем, кто вмешался не в своё дело, хотя это был его дом, его сад, его брат. Он уже собирался уйти, оставить их наедине, сделать вид, что ничего не знает и ничего не чувствует, когда Юджи заговорил снова. — Слушай… Мне все интересно было. Когда ты на сделку ездил, поздно вернулся, — сказал он, и голос его звучал буднично, почти небрежно, но Чосо знал брата достаточно хорошо, чтобы услышать вопрос, спрятанный между слов. — Встреча затянулась? — Затянулась, — ответил Чосо коротко, надеясь, что этим всё и ограничится, но Юджи смотрел на него, почти не мигая, и стало понятно, что он не отстанет. — С этим... С одним из Зенин? — уточнил Юджи, и в его голосе мелькнула настороженность, от которой Чосо внутренне напрягся. Он не осуждал, не пытался выведать подробности, он просто уже знал что-то и теперь сверял свои догадки с реальностью. Чосо помедлил с ответом, уставился на брата, но тот выдержал тяжелый взгляд. Он знал, что Юджи не отступит, что этот разговор неизбежен, но всё равно тянул время, надеясь, что брат сам передумает, переведёт тему, оставит его в покое. — С ним, — ответил Чосо после паузы, чтобы Юджи понял: вопрос услышан, взвешен, но ответ будет таким, каким его хотят сделать, а не таким, какой ждут. — И как он? — Юджи склонил голову к плечу, и жест этот был почти невинным, но Чосо вдруг остро осознал: брат играет. Спрашивает вроде бы небрежно, а сам сканирует лицо, ловит микродвижения, читает между строк. — Нормальный мужик? — Не знаю, — Чосо пожал плечами, и жест вышел слишком резким, слишком нервным, выдавая напряжение, которое он так старательно прятал. — Мы работали. Он представитель клана, я представитель клана. Обсуждали условия. — Работали, — задумчиво повторил Юджи. — А ужин? Тоже работа? Чосо замер. Мегуми перевёл взгляд с одного брата на другого и демонстративно уставился в небо, давая понять, что вся эта семейная драма его не касается, но Чосо заметил, как напряглись его плечи, как пальцы сжались на колене, как он весь подобрался, оставаясь внешне расслабленным. Он слушал, всё слышал и всё замечал, просто делал вид, что ему всё равно. — Ты следишь за мной? — спросил Чосо тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нет, — Юджи мотнул головой, и волосы его взметнулись. — Мать сказала. Вскользь, когда утром уезжала. Спросила, не хочешь ли ты ей помочь с документами, а то ты, мол, последние две недели сам не свой, мог хотя бы сегодня выспаться. — И ты решил, что это твоё дело? — А разве нет? — Юджи подался вперёд, и в этом движении не осталось ничего от привычной небрежности. Перед Чосо сидел не тот мальчишка, которого он привык видеть за завтраком, а кто-то другой, с тяжёлым взглядом и напряжёнными скулами. — Ты мой брат. Если что-то случилось, я хочу знать. — Ничего не случилось, — Чосо постарался, чтобы голос звучал твёрдо. — Я в порядке. — Врёшь, — выдохнул Юджи просто как о чём-то очевидном. Чосо смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Юджи не имел права лезть ни в его дела, ни в его голову, ни в то, что происходило между ним и этим ублюдком Наоей две недели назад. Юджи был младшим, тем, кого надо защищать, а не тем, кто лезет в самое пекло, пытаясь вытащить старшего. Он должен был жить в своём мире, с Мегуми, с дурацкими аниме, с пижамой с зайчиками, а не влезать во взрослые игры, где такие, как Наоя Зенин, ломают людей просто ради развлечения. — Слушай, — начал Чосо, стараясь говорить ровно. — Я ценю твою заботу, но это мои дела, и я сам разберусь. Тебе не нужно в это лезть. — Разберёшься, конечно, — кивнул Юджи, и в голосе его послышалась горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Как всегда. Молча, сам с собой, никого не подпуская, а потом будешь сидеть ночью и смотреть в стену, думая, что никто не видит. Только я-то вижу, Чосо. Чосо скривился. То есть, Юджи знал? Видел? Подглядывал? Или просто чувствовал той связью, которая бывает между людьми, выросшими под одной крышей? — Я ничего не... — начал он, но Юджи перебил, не дав договорить. — Ладно, — сказал он и вдруг расслабился, откинулся обратно на спинку скамейки, и на лицо его снова наползла привычная маска беззаботности, за которой так легко было не заметить того, другого Юджи. — Как скажешь. Ты старший, тебе виднее. Я просто... будь осторожен, ладно? С этими Зенин шутки плохи. Я читал. Чосо кивнул, не доверяя голосу. Он хотел сказать что-то ещё, предупредить, запретить, заставить Юджи пообещать, что тот не пойдёт к Наое, не сунется в это осиное гнездо. Как он объяснит, откуда знает о планах брата? Как признается, что стоял у окна и ловил каждое слово, как шпион, как тот, кто не умеет доверять даже самым близким? Слова застряли в горле, перекрытые страхом не за себя, а за этого лохматого мальчишку, который вдруг перестал быть мальчишкой. Вместо слов Чосо просто посмотрел на брата долгим тяжёлым взглядом, тем самым взглядом, каким смотрел на младших, когда те собирались сделать очередную глупость и надо было, чтобы они поняли: старший знает и видит насквозь. Юджи под этим взглядом дёрнулся чуть заметно, но Чосо уловил: зрачки расширились, плечи напряглись, улыбка сползла с губ. Он понял. Чосо не сказал ни слова, но Юджи вдруг стало тесно в собственной коже. — Ты тоже, — выдохнул Чосо тихо. — Будь осторожен. И отвернулся, давая понять, что разговор окончен, что он не будет ничего объяснять, не будет допрашивать, не будет мешать, но знает. Мегуми встал бесшумно, по-кошачьи, и Чосо увидел, как он бросил на Юджи короткий взгляд, быстрый, но наполненный таким пониманием, что Чосо сразу понял: они ещё будут говорить об этом, без него, позже, когда он уйдёт. — Пойдём в дом, — сказал парень, обращаясь к Юджи, и голос его прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась та властность, которую Чосо редко замечал в мальчишках его возраста. — Солнце уже припекает. Юджи кивнул, поднялся со скамейки, и они с Мегуми направились к дому, обходя Чосо по широкой дуге, словно он был ядовитым растением, к которому лучше не приближаться. Мегуми прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону, но Чосо всем телом ощутил этот несостоявшийся взгляд, оценивающий, вбирающий в себя детали, чтобы потом, когда-нибудь, быть может, использовать. Юджи задержался на секунду, положил руку брату на плечо легко, почти невесомо. — Только не убивайся так, — сказал он тихо, одними губами. Чосо смотрел вслед брату и думал о том, что вчерашний сон, наверное, был не просто сном, а предупреждением, знаком того, что этот день, эта неделя, этот месяц будут только хуже, что он будет тонуть в этом тягучем состоянии, пока сам не разрешит ситуацию. И самое страшное, что он не знал, чего боится больше: того, что Наоя действительно до него доберётся, или того, что в глубине души он сам этого хочет. Юджи шёл по коридору, чувствуя спиной взгляд брата, который так и остался стоять под вишней, тёмным силуэтом на фоне утренней зелени. Картинка, от которой у Юджи внутри всё переворачивалось и складывалось в какую-то новую, ещё не понятную до конца форму. — Тяжёлый случай, — бросил Мегуми, не оборачиваясь, и голос его звучал ровно, но в нём угадывалось внимание, с которым он относился ко всему, что касалось Юджи. — Ага. — Он в курсе, что ты за него собрался воевать? — Нет. — И не узнает? — Не должен. Мегуми хмыкнул коротко, не разжимая губ, и ничего не сказал в ответ. Комната встретила их полумраком и запахом старой бумаги, смешанным со сладковатым запахом, что исходил от дешёвых благовоний, которые Юджи жёг, чтобы перебить запах табака, когда изредка курил в открытое окно. Плакаты на стенах, разбросанные по полу книги, огрызок яблока на столе, ноутбук, оставленный в спящем режиме. Мегуми, не спрашивая разрешения, плюхнулся на кровать, закинул ногу на ногу и уставился в потолок, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к происходящему. Юджи закрыл дверь и прислонился к ней спиной на секунду, выдохнув тот воздух, который, казалось, застрял в лёгких. Потом оттолкнулся, подошёл к столу, и включил ноутбук, экран которого осветил его лицо бледным, неестественным светом. — Наоя Зенин, — прочитал Мегуми с кровати, повернув голову и наблюдая за младшим Камо. — Прямо в поисковике? Ты серьёзно? — А что ты предлагаешь? Частного детектива нанять? — Юджи не обернулся, пальцы уже летали по клавиатуре, открывая одну вкладку за другой, вбивая имя, за которым тянулся шлейф из фотографий, статей, скандалов и слухов. — Я предлагаю не лезть, — язвительно-мягко напомнил Мегуми. Юджи усмехнулся, не поворачиваясь, и продолжил читать. Информация сыпалась на него со всех сторон: новостные порталы пестрели заголовками о гонках, разбитых машинах и дорогих адвокатах, светская хроника публиковала фотографии с закрытых вечеринок, где Наоя Зенин неизменно оказывался в центре внимания, окружённый полуголыми девицами и бутылками шампанского, деловые журналы упоминали его имя в связи с какими-то сомнительными сделками, которые, впрочем, всегда заканчивались ничем благодаря связям отца. — Смотри, — Юджи ткнул пальцем в экран, где застыло очередное фото: Наоя в обнимку с двумя блондинками на фоне частного самолёта. — Типичный мажор. Тусовки, вечеринки, скандалы. Дорогие машины, дорогие шлюхи, дорогие адвокаты. Всё как по учебнику. — Мажоры, если ты не знал, опасны, когда им перечат, — отозвался Мегуми, и в голосе можно было услышать предостережение, хотя лицо оставалось бесстрастным. — Знаю, — Юджи переключил вкладку, открывая геолокации с инстаграма Наои, где тот исправно отмечал свои любимые места: бары, рестораны, клубы. — Вот, смотри: несколько адресов повторяются. «Эдем», «Токио-Найт», «Серебряная комната». Если я буду там тусоваться пару недель, рано или поздно мы пересечёмся. — Ты не будешь там тусоваться пару недель, — голос Мегуми стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Я не пойду с тобой. Юджи замер на пару секунд, а после медленно повернулся, опираясь бедром о стол, и посмотрел на Мегуми в упор. Тот лежал на кровати всё в той же позе, закинув руки за голову, глядя в потолок, и казался воплощением отстранённости, но Юджи знал его достаточно хорошо, чтобы видеть, как напряглись плечи, как пальцы чуть заметно сжимаются в кулаки, как дыхание стало глубже, ровнее. — Не пойдёшь? — переспросил Юджи. — Нет. — Почему? — Потому что это не моя война, — Мегуми произнёс это медленно, разделяя слова. — И не твоя, кстати. Юджи смотрел на него несколько секунд, и в тишине комнаты эти секунды тянулись бесконечно долго, наполняясь тем напряжением, которое возникало между ними, когда каждый оставался при своём мнении и никто не хотел уступать. Он не отводил взгляда, и Мегуми чувствовал это кожей, даже не глядя в его сторону. — Мегуми, — позвал он тихо, почти ласково, в голосе не было ни просьбы, ни требования, только спокойная уверенность. — Посмотри на меня. Мегуми не шевельнулся, только желваки на скулах заходили, выдавая внутреннюю борьбу, которую он так старательно прятал за маской безразличия. — Мегуми. Тишина сгустилась, стала плотной, почти осязаемой, и дышать в ней становилось тяжелее с каждым мгновением. Юджи оттолкнулся от стола и подошёл к кровати медленно, неспешно, давая время возразить, встать, уйти, сделать хоть что-то, что остановило бы его, но Мегуми не двигался, только дыхание его стало глубже, и Юджи видел, как вздымается его грудь, как напряглись мышцы на шее. Он остановился у края кровати, глядя на Мегуми сверху вниз, и свет из окна падал ему на спину, оставляя лицо в тени, делая его черты почти неразличимыми. В комнате было слышно, как за окном шуршат листья, как где-то вдалеке гудит город, как их собственное дыхание постепенно сбивается с ритма. Юджи не двигался, просто стоял и ждал, и Мегуми, который мог выдержать любой взгляд, любой допрос, любую опасность, не выдержал этого молчаливого ожидания. Он повернул голову медленно, будто через силу, и встретился с глазами Юджи, в которых не было ничего от той показной уверенности, с которой он только что спорил. — Мой воин, — сказал Юджи, и в голосе его звучала та интонация, которую Мегуми за год научился распознавать безошибочно: смесь насмешки и нежности, за которой всегда стояло твёрдое знание, что всё будет так, как он сам решил. — Конечно, ничего не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь. Мегуми дёрнулся, открыл рот, чтобы ответить, но Юджи уже наклонился, опираясь рукой о кровать, продавливая матрас рядом с его бедром, и оказался так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую крапинку в глазах, которые вдруг перестали быть отстранёнными и распахнулись навстречу, впуская его в своё пространство. — Юджи, — выдохнул Мегуми, и в этом выдохе смешались предупреждение и желание, которые он не мог контролировать, да и не хотел уже. — Что? — Ты... Он не договорил. Юджи поцеловал его коротко, но так, что этот поцелуй отозвался во всём теле, заставил пальцы вцепиться в футболку, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Губы горели, дыхание сбилось, и когда Юджи оторвался, чтобы провести носом по скуле, по шее, вдохнуть запах тела, он услышал, как часто и тяжело бьётся сердце под его грудью. — Ну так что, — прошептал Юджи куда-то в ямочку под ухом, щекоча дыханием. — Идёшь со мной или как? Мегуми молчал, дышал рвано и прерывисто, его пальцы всё ещё сжимали ткань футболки, а после он резко толкнул Юджи в грудь. — Ты невыносим, — выдавил он наконец, в очередной раз капитулировал перед Камо. — Знаю. Юджи выпрямился, потирая место, в которое резко врезались чужие ладони, и посмотрел сверху вниз с улыбкой, которая теперь казалась почти нежной. Мегуми лежал растрёпанный, с припухшими губами, и взгляд его метал молнии, но встать и уйти он не пытался, только отвернулся к стене, пряча лицо в подушку. — Ладно, — буркнул он в ткань, и голос прозвучал глухо. — Я подумаю. Юджи тихо рассмеялся, довольно, и вернулся к столу, к ноутбуку, к великому плану, который уже начинал вырисовываться в его голове, обрастая деталями и возможными путями отступления. — Думай, — бросил он через плечо. — Только быстро. Время не ждёт. Он снова уткнулся в экран, пролистывая ленту инстаграма Наойи Зенин. Тот публиковал посты каждый день: частный самолёт, закрытая вечеринка в отеле, бутылка виски за три тысячи долларов, полуголые девицы на коленях. Последнее сторис, выложенное три часа назад, гласило: «Сегодня в «Эдеме». Кто придёт — тому нальют». Юджи ткнул пальцем в экран. — «Эдем». Слышал о таком? Мегуми, всё ещё лежавший лицом к стене, лениво повернул голову. — Частный клуб в Гиндзе. Вход по спискам и членским картам. Если у тебя нет знакомого олигарха в друзьях, ты туда не попадёшь. — Значит, найдём способ, — Юджи произнёс это с той уверенностью, будто способ уже был у него в кармане. Мегуми сел на кровати, поправил сбившуюся футболку и посмотрел на Юджи долгим взглядом, в котором читалось всё: от раздражения до обречённого восхищения человеком, который никогда не отступает. — Ты реально собрался туда ломиться? — спросил он без интонаций, но пальцы его сжались на колене, выдавая напряжение. — А ты реально собрался меня одного отпустить? Пауза повисла в воздухе густая, тягучая и Мегуми не отводил взгляда. — Это идиотизм, — сказал он наконец. — Ты хоть понимаешь, что такое «Эдем»? Охрана, фейсконтроль, камеры на каждом углу. Если этот твой Зенин там будет, он там хозяин, а мы будем чужими, которых сдадут на входе, даже не пустив. — Значит, придумаем что-то, — Юджи пожал плечами. — Скажем, что мы от Годжо. Или что ты его родственник. Или... — Или не скажем, — перебил Мегуми, и в голосе его мелькнула сдавленная усмешка. — Потому что, если я скажу, что я от Годжо, меня могут и правда пустить, а могут и пристрелить на месте. Ты об этом подумал? Юджи молчал, смотрел на него с такой спокойной решимостью, которую можно легко приравнять к безумству, от которой у Мегуми внутри всё жгло раздражением. — Подумал, — ответил Юджи тихо. — Поэтому и прошу тебя пойти со мной. Не чтобы ты меня прикрывал, а потому что вместе легче разбираться. Мегуми закрыл глаза на секунду, глубоко вздохнул, и когда открыл их снова, в них не осталось сопротивления. — Ты реально сумасшедший, Юджи, — выдохнул он. — Ты говорил. — Если мы вляпаемся по-настоящему, я тебя убью раньше, чем Зенин успеет поздороваться. — Договорились. Мегуми поднялся с кровати, подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник и уставился на улицу, на серое сентябрьское небо, затянувшееся тучами. Спина его была напряжена, плечи вздёрнуты, и Юджи видел, как тяжело ему даётся это согласие. — Ладно, — сказал Мегуми в окно, не оборачиваясь. — Я пойду. Но на моих условиях. — Каких? — Если там будет реальная опасность, мы уходим сразу. Без геройства, ладно? И без «мы же почти закончили, потерпи пять минут». Я говорю «уходим» — значит, уходим. Идёт? Юджи подошёл к нему сзади, встал почти вплотную, положил руки на плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряжённые мышцы. — Идёт, — сказал он тихо, в самое ухо, и Мегуми вздрогнул. — Спасибо. — Не за что, — буркнул Мегуми, но плечи его чуть расслабились под теплом чужих прикосновений. Юджи уткнулся носом ему в макушку, вдохнул запах волос и замер на секунду, чувствуя, как внутри разливается тёплая, благодарная тяжесть. — Тогда давай готовиться, — сказал он, отпуская. — «Эдем» открывается в десять. У нас есть несколько часов, чтобы придумать легенду.