Дороже улыбки

Чосо вышел из вестибюля станции «Асакуса» и на секунду замер, привыкая к вечернему воздуху, который после духоты вагона показался почти ледяным. В начале октября в Токио темнело рано, и к семи сырой ветер с Сумиды пробирался под одежду, заставляя ёжиться даже тех, кто оделся по погоде. Чосо сунул руки в карманы лёгкой серой куртки, накинутой поверх тёмной футболки, и пожалел, что не взял шарф: шея сразу покрылась мурашками, и он втянул голову в плечи, шагая к восточному выходу. Тело всё ещё ныло после утренней тренировки. Сукуна гонял его почти два часа, заставляя повторять одни и те же связки, пока мышцы не начали отказывать, и теперь каждое движение отзывалось в плечах и бёдрах тупой болью, которую обратная техника сняла лишь частично. Чосо чувствовал эту боль как второй слой одежды и думал о том, что зря согласился на встречу: ему бы сейчас лежать дома, глядя в потолок, а не тащиться через полгорода неизвестно зачем. Он всё ещё не мог понять, на что именно он согласился. Встретиться и поговорить — это же не свидание. Он перебирал в голове их предыдущие встречи: бар, переговоры, ресторан, лес. Каждая из этих встреч имела ясный, не требовавший объяснений контекст: случайность, работа, принуждение. Но та, последняя, на парковке у комбини, уже не укладывалась ни в одну из этих рамок, и сейчас, шагая к мосту, Чосо вдруг понял, что именно несоответствие тревожило его больше всего. Сегодняшний вечер обещал быть таким же, как тот, и это значило, что у них появился новый тип встреч, которому он не мог сходу подобрать названия, а вдумываться не хотелось. Вот что он забыл. Он закинул серую толстовку в шкаф, чтобы она не мозолила глаза и совсем забыл о ней, хотя хотел же отдать. Всё уже пошло не по плану. Во всяком случае, он мог бы просто не прийти. Чосо заметил Наою издалека. Тот стоял у моста Адзума-баси, опираясь локтями о перила и глядя на воду. Он приближался со спины и видел только затылок, приподнятые плечи и тёмно-синее худи, накинутое поверх белой футболки, которое ветер прижимал к лопаткам, обрисовывая линию позвоночника. Одет он был до глупости не по погоде, с голой шеей, открытой ветру, но холод, кажется, не доставлял ему неудобства. Чосо, приближаясь, осознал, что разглядывает линию плеч под тканью, и отвёл взгляд, чувствуя, как внутри стремится к пику беспокойство. Наоя обернулся, когда Чосо был в нескольких шагах. Шаги по асфальту тонули в шуме машин и плеске воды, но он обернулся, будто почувствовал взгляд. Улыбка, мелькнувшая на его лице, была сдержанной настолько, чтобы обозначить радость от встречи, но и настолько, чтобы оставить пространство для манёвра, если Чосо решит развернуться и уйти. Чосо замедлил шаг, заметив, как Наоя, выпрямляясь, провёл ладонью по перилам. — Пришёл, — произнёс Наоя, засовывая руки в карманы. Чосо открыл рот, чтобы ответить, и вдруг понял, что не знает, куда деть руки. Он засунул их в карманы куртки, но через секунду осознал, что со стороны это выглядит так, будто он защищается, и заставил себя вынуть ладони обратно. Без опоры карманов руки повисли вдоль тела, и Чосо почувствовал себя ещё более незащищённым, чем прежде: теперь он не только закрывался, но и стыдился того, что закрывался. Боги, какой идиотизм. И чего только так переживать из-за этого придурка? Мысли, до этого крутившиеся вокруг определения встречи и собственного решения прийти, вдруг схлынули разом. Теперь уже поздно: он здесь, и Наоя смотрит на него, и нужно что-то говорить, но все слова, которые он прокручивал в голове по дороге, исчезли, растворились в этом взгляде, и он стоял, чувствуя, как ветер забирается за воротник, и не мог выдавить из себя ни звука. Вокруг шли люди, какая-то пара с коляской, старик с собакой, компания подростков с телефонами, обычный воскресный шум вдруг показался ему спасительным, потому что в толпе ничего не могло случиться, и если всё пойдёт не так, он всегда может просто развернуться и уйти, и никто его не остановит. — Пришёл, — ответил он наконец. Повисла пауза. Чосо почувствовал, что от непонятного трепета он забывает дышать, будто он в четырнадцать лет девочку в кино позвал. И всё же стоит напомнить, что это не позиционировалось как свидание. Наоя не двигался, не пытался сократить дистанцию, не заговаривал, и его неподвижность, такая непривычная после всех предыдущих встреч, вдруг помогла. Чосо выдохнул и, сам не зная зачем, кивнул на его худи: — Ты без куртки. Холодно же. — Да я как-то выскочил, — Наоя пожал плечами, опуская взгляд на свою грудь. — Думал, будет теплее. Смотрел прогноз, там вроде плюс шестнадцать обещали, а по факту ветер такой, будто ноябрь уже. А ты, смотрю, подготовился. — Привычка, — ответил Чосо. — Хорошая привычка, — Наоя кивнул и, выдержав короткую паузу, добавил уже другим, более оживлённым тоном. — Ну чё, пройдёмся? А то я тут минут пятнадцать стою, продрог. Там кофейня есть, я присмотрел. Кофе, правда, так себе, я тебя сразу предупреждаю, чтобы ты потом не говорил, что я тебя обманул. Если хочешь. — Можно, — ответил Чосо. Они двинулись вдоль набережной. Первые несколько шагов Чосо шёл, глядя под ноги, Наоя шагал рядом, чуть впереди, и молчал. Чосо поймал себя на том, что ждёт, когда Наоя заговорит. У него это прекрасно получалось, а ещё когда он начинал болтать, не приходилось ничего придумывать самому. А сам Чосо был не мастером задушевных разговоров. Так почему он молчит? Может, случилось что-то, о чём Чосо не знает. Может, он просто устал. Может, у него нет настроения болтать без умолку, и это нормально, потому что нормальные люди не трещат как пулемёт каждую минуту. Но Наоя каждый раз представал разным, и эта непредсказуемость сильно выбивала из колеи. Чосо покосился на него и увидел, что тот идёт, засунув руки в карманы джинсов, с совершенно спокойным лицом, и даже не смотрит в его сторону, будто ему всё равно, идут они рядом или каждый сам по себе. — Ты сегодня без машины, — произнёс Чосо просто чтобы разбить это молчание. — Ага, — отозвался Наоя, не оборачиваясь. — Решил, что парковаться тут в воскресенье — дурдом. Я вообще редко на метро езжу, забыл уже, как там всё устроено. Стоял на платформе, смотрел на схему, как приезжий. Чуть не уехал на другом поезде. Кто вообще придумал, что на одну платформу приходят разные линии, а? Ещё какой-то мужик с чемоданом на меня налетел и ещё обматерил, будто я виноват. — Это потому что ты, наверное, встал на выходе, а не сбоку. — Ну да, — Наоя хмыкнул. — Я ж говорю, забыл. А ты сам-то как добирался? — На метро. Тут парковок нет никогда. — Логично, — согласился Наоя. — Ты вообще из тех, кто всё продумывает заранее. Я уже начинаю предсказывать твои ответы. Чосо не знал, было это комплиментом или насмешкой, и на всякий случай не ответил. Наоя, кажется, и не ждал ответа. Он чуть сбавил шаг, поравнялся с Чосо и теперь шёл плечом к плечу. Чосо заметил сократившееся расстояние, заметил, что их локти почти соприкасаются, и не отодвинулся, хотя какая-то часть сознание ожидала и даже требовала этого. — Я тут подумал, — произнёс Наоя, глядя на другой берег реки. — Мне надо чаще на метро ездить. А то я в машине как в коконе, ничего вокруг не вижу. А тут жизнь. Люди, разговоры, мужики с чемоданами. Интересно же. — Ты будто впервые за год из дома вышел, — сказал Чосо. — Может, так и есть, — Наоя хмыкнул и покосился на него. — Я, знаешь, обычно по одним и тем же маршрутам. Они прошли мимо ларька с жареной лапшой, от которого тянуло горячим маслом и соевым соусом, миновали группу туристов, фотографировавших Скайтри, и вышли к стеклянному павильону кофейни. Внутри было пусто, гудела холодильная витрина да девушка за стойкой, протиравшая кофемашину, подняла голову и, отложив тряпку, выпрямилась. Наоя шагнул к кассе и заказал два американо, потом, пока бариста возилась с помолом и вставляла холдер в рожок, обернулся к Чосо. — С сахаром? — Без. — Я запомнил, просто проверял. Кофемашина зашипела, выпуская струю пара, и Чосо смотрел, как тёмная жидкость наполняет картонные стаканы. Он потянулся к карману за бумажником, но Наоя, не глядя на него, уже приложил телефон к терминалу, и тот пиликнул, подтверждая оплату. — Я должен был платить, — твердо произнёс Чосо. — Мы договаривались. В прошлый раз ты заплатил, теперь моя очередь. — Да ладно тебе, — протянул Наоя. — Я же первый подошёл. В следующий раз твоя очередь. — Ты и в прошлый раз так сказал. — В прошлый раз было другое. В прошлый раз вообще был так, перекус. А сейчас полноценный заказ, два американо. Считай, что это новый отсчёт. Чосо сжал челюсть. Спор был окончен, не начавшись, а значит, всё, что он скажет сейчас, будет звучать как пустая претензия. От этого внутри разрасталась досада, смешанная с глупым, почти детским чувством, что его обвели вокруг пальца. Он в принципе не привык, чтобы за него платили. А здесь он очевидно оказывался в положении должника, и это положение царапало его изнутри, потому что угощения всегда подразумевали ответ, а он не знал, чем отвечать, и не был уверен, что хочет отвечать вообще. — В следующий раз плачу я, — сказал он, беря стакан, который бариста поставила на стойку. — Без вариантов. — Ладно, — легко согласился Наоя, но по его тону Чосо не смог понять, действительно ли он согласен или просто не хочет спорить. — В следующий раз твоя очередь. Они вышли обратно на набережную, и Чосо сделал глоток. Кофе был водянистый, с кислинкой, и он поморщился, не успев сдержать гримасу, хотя и пытался. — Говорил же, — Наоя усмехнулся, заметив это. Сам он отпил спокойно, без всякого выражения, видимо, тому действительно всё равно, какой кофе пить. — Это потому что они засыпали чистую робусту, — ответил Чосо. — Поэтому кислит. Арабика дороже, а робуста даёт крепость и горчинку, но если её не смешивать, получается вот это. Сделано так, потому что дешевле. Наоя опустил стакан и посмотрел на него с лёгким, почти неуловимым прищуром. — Ты в кофе разбираешься, — произнёс он со смесью удивления и скепсиса. — Варю каждое утро, — ответил Чосо. — Поневоле научишься. Наоя хмыкнул и отпил ещё, на этот раз глядя на стакан с задумчивым выражением, будто пытался распробовать то, о чём ему только что сказали. — Ну, робуста так робуста, — произнёс он, пожимая плечами. — Я всё равно пью это не ради вкуса. Лишь бы кофеин был. Они пошли дальше, и молчание снова навалилось, плотное и вязкое, оттого и неприятное. Чосо не сразу понял, почему оно так давит на него сейчас, хотя раньше он сам стремился к тишине, прятался в неё, как в убежище, лишь бы никто не нарушал его покой. Но то была другая тишина: одиночество, добровольно выбранное и привычное. Сейчас же она существовала между ним и другим человеком, и Чосо вдруг осознал, что не знает, чем её заполнить. Он никогда не был мастером разговора, никогда не умел поддерживать лёгкую беседу, и его это никогда не тяготило, потому что рядом всегда находился кто-то, кто брал эту задачу на себя. Может, ему просто нравились болтливые люди. Он не задумывался об этом раньше, но теперь, перебирая в голове тех, с кем ему было легко, он вдруг понял, что все они много говорили. Эсо, с которым он ладил лучше всех из братьев, был немногословен, но то был брат, а братья не в счёт, с ними по-другому. Нужно было думать о знакомых. Юки. Юки могла трещать без умолку, перескакивая с темы на тему, и Чосо никогда не раздражался на это, наоборот, ему нравилось сидеть и слушать, пока она рассказывала о своих идеях или о дурацких случаях из поездок. Может, и с Наоей было так же. Может, и Наоя привлёк его по той же причине? Он оборвал эту мысль, не дав ей оформиться. Нет. Наоя опасен и непредсказуем. Он не нравится Чосо, он просто оказался рядом в нужный момент, и Чосо потянуло к его болтливости, а не к нему самому. Сам Наоя тут ни при чём. Но тогда выходило, что и в прошлый раз, у комбини, и по телефону, и сегодня он шёл не к человеку, а к голосу, но эта мысль была слишком удобной, чтобы быть правдой. Тогда почему он вообще ещё здесь? Сегодня всё было странно и непонятно, что хотелось поморщиться от усердий сознания в создании мыслей. Он покосился на Наою. Тот шагал, засунув одну руку в карман, с совершенно спокойным лицом. — Ты чего молчишь? — резко произнёс Чосо, и Наоя повернул голову, взглянув на спутника с лёгким удивлением. — А ты чего спрашиваешь? — усмехнулся он. — Обычно это я тебя достаю, а ты молчишь. Роли поменялись, что ли? Чосо не нашёлся, что ответить, и Наоя, выдержав короткую паузу, продолжил уже другим тоном, более расслабленным. — Да просто думал, с чего начать. У меня была заготовлена речь, представляешь? Прям целая речь. А теперь вот иду и не помню ни слова. — Врёшь, — вырвалось у Чосо быстрее, чем он подумал. Наоя моргнул. Его пальцы, до этого расслабленно сжимавшие стаканчик, на секунду замерли, и он поднёс кофе к губам, но не отпил, а задержал стаканчик у рта. — Ну, может, и вру. — он пожал плечами, опустив стаканчик. — Но самую малость. Я правда хотел что-то умное сказать, а потом подумал: зачем? Ты же всё равно меня насквозь видишь. — Я тебя не вижу насквозь, — честно отозвался Чосо, усердно скрывая своё беспокойство. Они вышли к небольшой площади перед входом в парк, где деревья, подсвеченные снизу, отбрасывали на дорожки причудливые тени и где было меньше людей. Ветер здесь стал тише, и Чосо вдруг заметил, что звук их шагов, до этого тонувший в шуме набережной, теперь слышен отчётливо. Правое плечо напомнило о себе тянущей пульсацией, и он повёл лопаткой, пытаясь ослабить спазм, но мышца не хотела расслабляться, потому пришлось дёрнуть плечом резче, и только тогда боль отступила. Он замедлил шаг у одной из скамеек, стоявших у кромки воды, и остановился, глядя на Скайтри, возвышавшуюся над горизонтом. Её отражение дрожало в тёмной воде, разбиваясь на сотни огней при каждом порыве ветра, и в этом ритме было что-то гипнотическое. — Красиво, — произнёс он. Наоя встал рядом, опираясь локтями о спинку скамейки, и проследил за его взглядом. — Красиво, — согласился он, и, помедлив, добавил. — Я, когда мелкий был, думал, что это самая высокая башня в мире. Ревел, когда узнал, что есть выше. Чосо покосился на него, пытаясь представить Наою ребёнком, который ревёт из-за новости о небоскрёбах, и картинка настолько не вязалась с тем, что он знал об этом человеке, что он не сдержал короткого, почти беззвучного смешка. — Не веришь, — Наоя качнул головой и усмехнулся. — А зря. Я в детстве вообще много ревел. По дурацким поводам в основном. Чосо задержал на нём взгляд, заметив, что Наоя не улыбается, а смотрит куда-то поверх воды. Чосо почувствовал очередной порыв ветра, и, поведя плечом, почувствовал, как боль возвращается. Он попытался провернуть лопатку, чтобы отпустило, но вышло только хуже, и он сжал челюсть. Наоя, не поворачивая головы, скосил глаза в его сторону. — Что с плечом? — Ничего, — ответил Чосо. — Затекло. Наоя ничего не сказал, только сделал глоток из стакана, и Чосо почувствовал, что ответ не принят, но оспаривать его не стали. Он и сам понимал, что это звучит неубедительно, что плечо дёргается уже не в первый раз за вечер и что Наоя, при всей своей показной расслабленности, ничего не упускает. Объяснять не хотелось. Объяснять значило бы признать, что он уже второй день не может поднять руку без боли, и тогда пришлось бы говорить про тренировки, про то, с кем эти тренировки проходят, про то, что он, маг первого уровня, до сих пор не научился держать блок. Перед Наоей признаваться в этом не хотелось вдвойне. Наоя покрутил стакан в пальцах и кивнул на скамейку. — Может, сядем? А то ты уже который раз плечом дёргаешь. — Нормально всё. — Я не говорю, что ненормально, — Наоя пожал плечами. — Я говорю, что ты устал, холодно, ветер. Посидим пять минут, кофе допьём, потом дальше Он произнёс это без нажима, почти лениво, и Чосо опустился на скамейку, сцепив руки на груди. Наоя сел рядом, закинул локоть на спинку позади Чосо, чуть развернулся к нему корпусом, и его пальцы оказались в нескольких сантиметрах от плеча, но не касаясь. Чосо отметил близость краем сознания, но привычного желания отодвинуться не возникло. — Я всё-таки книгу дочитал, — произнёс Наoя. — Ту, про парня, который по храмам путешествует, помнишь? — Чосо кивнул, и он продолжил. — Концовка так себе. Такое чувство, что автор сам не знал, чем закончить, и просто оборвал. Терпеть не могу, когда так делают. Такое ощущение, что тебя обманули. — Может, он не знал, как закончить, — предположил Чосо. — А зачем тогда писать? — Наоя поморщился. — Если не знаешь, чем закончить, не берись. Или придумай нормальный финал. Это же как... как если бы ты готовил ужин, а потом выкинул его в мусорку и сказал: «Ну, я не знал, что дальше с ним делать». Глупо же. — Не знаю… — задумчиво произнёс Чосо и сделал еще один глоток. — Мне нравятся открытые финалы. Когда не всё объяснено. Там остаётся пространство для мыслей. — Серьёзно? — Наоя приподнял бровь. — А я думал, ты любишь, когда всё по полочкам. Ты же у нас ответственный. — Ответственный — не значит, что я люблю, когда всё разжёвано. — Чосо пожал плечами. — Просто я привык к этому по работе. А в книгах… мне нравится, когда что-то остаётся между строк. Как будто автор доверяет тебе самому додумать. Наоя несколько секунд смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с острым, почти охотничьим любопытством, но он быстро сменил выражение на задумчивое. — А я вот люблю, когда всё понятно, — произнёс он. — Когда герой побеждает, злодей наказан, все живы и счастливы. Может, это по-детски, но мне плевать. Я в жизни достаточно непонятного вижу, чтобы ещё в книгах его искать. Мне нужно, чтобы в конце было хорошо. За этой фразой явно скрывалось больше, чем лишь литературные предпочтения. Многострадальный герой получает то, что заслужил: и приз, и симпатии, и принцессу. Непохоже это было на ложь. А вот к какой из личностей все это относилось, помыслить совсем несло… — Я тебя спрашивал уже, но спрошу ещё раз. Ты много читаешь? — спросил Наоя, нагло прерывая его размышления. — Ты тогда сказал, что редко, но я не поверил тогда. У тебя лицо такое, будто ты всё время о чём-то думаешь, а такие люди обычно читают. — В колледже больше читал, — ответил Чосо, помедлив. — Сейчас времени нет. — И что читал? — В основном нехудожественное. Историю магии, теорию техник… — он запнулся, не зная, стоит ли это добавить. — Хроники кланов. — Хроники кланов? — Наоя закономерно оживился. — Каких? — Разных, — Чосо отвёл взгляд. — Трёх великих, нескольких старых семей из Киото. — И про Зенинов тоже? — Про Зенинов в том числе. Наоя замолчал, и Чосо, повернув голову, поймал его взгляд. Тот смотрел на него в упор, не мигая, цепким взглядом. Он понял, что сказал что-то не то. Точнее, понял, что именно он сказал, но не понял, почему это вызвало такую реакцию. Конечно, он читал про Зенинов, потому что они — один из трёх великих кланов, и любой маг, изучающий историю, обязан был читать. Но, видимо, не каждый выполнял эту обязанность. Чосо почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой комок. Воздух между ними стал плотнее, и каждая секунда этой затянувшейся паузы отдавалась в висках глухими, тяжёлыми толчками. Он хотел спросить, в чём дело, но не успел. — И что же ты вычитал интересного? — спокойно и мягко произнес Наоя, но у Чосо все равно пробежал холодок по спине. Чосо помедлил. Он понимал, что вступает на зыбкую почву: одно дело читать о клане в старых книгах, и совсем другое — пересказывать прочитанное живому наследнику этого клана, который сидит сейчас в полуметре. — Немногое, — ответил он. — Хроники в основном описывают старые техники, которые передавались из поколения в поколение. Я читал о Десяти тенях, что ей владеет лишь один член клана в поколение. Упоминалось, что Зенины исторически ценили скорость и силу, что многие техники клана были завязаны на физическом превосходстве, но деталей в тех книгах не было, — он сделал паузу и добавил. — Твоей техники я там не нашёл. Точнее, в тех книгах, что я читал, ничего похожего не описывалось. Только когда Чосо закончил, он заметил, что Наоя не шевелился. Тот сидел, положив локоть на спинку скамейки, и смотрел на него с выражением, которое Чосо не смог расшифровать. Секунда. Другая. Чосо почувствовал, как внутри разрастается липкая и горячая тревога, но Наоя вдруг широко улыбнулся, и всё напряжение, копившееся в этой паузе, схлынуло разом, будто его и не было. — Надо же, — произнёс он почти весело. — А ты, оказывается, и про мою семью знаешь. Приятно. Я уж думал, ты только про свои дела читаешь. — он не дал времени Чосо ответить и продолжил расслабленным тоном. — А из художественного? Что-то же тебя цепляло? Не могли же одни хроники тебя держать все эти годы. Чосо задумался, перебирая в памяти книги, которые он читал с удовольствием, а не потому что надо было. — Одна была, — произнёс он наконец. — Про человека, который в одиночку переплывал океан. — В одиночку? На лодке, что ли? — Да. Там тоже почти ничего не происходило. Шторм, штиль, опять шторм. Он с ума потихоньку сходил от одиночества, но продолжал. Не потому что ему надо было кому-то что-то доказать, а просто... ему это было нужно, — он осёкся, потому что понял, что говорит слишком много и слишком горячо для темы, которая того не стоила, и замолчал, отводя взгляд. — Я не знаю, как объяснить. — Я бы так не смог, — ответил Наоя, внимательно разглядывая лицо Чосо. — Мне нужны люди. Шум, движение... иначе я реально с ума сойду. Он не знал, что сказать на это, и просто кивнул, и Наоя, поняв, что ответа не будет, перевёл взгляд обратно к воде. Чосо подумал, что Наоя, в отличие от него, действительно не выносит одиночества, и что, возможно, все его попытки заполнить тишину монологами, все его вечеринки и свиты были не столько желанием быть в центре внимания, сколько страхом остаться одному. И вместе с тем, он вспомнил, как Наоя сказал ему, что тоже любит тишину. Сейчас это всплыло в памяти, и Чосо на секунду задержался на этом воспоминании, пытаясь сопоставить его с тем, что услышал только что, но не смог. Выходило, что Наоя говорил одно, а теперь говорит другое, и одно из двух было неправдой, но Чосо не мог точно понять, какое именно. Впрочем, он тут же одёрнул себя: скорее всего, он просто запомнил разговор неправильно. — А название помнишь? — спросил вдруг Наоя. — Нет, давно было. Можешь поискать по сюжету. Чосо мог бы ответить, что ему, наоборот, людей слишком много, и что иногда он мечтает о тишине так же сильно, как о сне, но промолчал. Это было слишком личным, и он не был готов впускать Наою в эту часть себя. Они посидели ещё немного, Наоя вновь разговорился о каких-то мелочах, а Чосо слушал его в пол уха. Взгляд Чосо скользнул на его голую шею, на мурашки, покрывшие кожу, и вдруг он поймал себя на том, что ему хочется прикоснуться. Не просто из любопытства, а провести пальцами по этой коже, почувствовать её тепло, возможно, согреть. Мысль была настолько простой и почти неосознанной, что он не сразу понял, откуда она взялась. Он стыдливо отвёл взгляд, чувствуя, как щёки начинает жечь. Этого ещё не хватало. Он не знал, как назвать то, что между ними происходит, и невозможность дать этому термин раздражала его, как нерешаемая задача, которую он не мог отложить в сторону. Но ещё больше его раздражало то, что он не мог перестать думать о прикосновении. Ему было хорошо. Вот в чём была главная проблема. Ему было хорошо сидеть на скамейке, пить плохой кофе, слушать чужой голос и молчать в ответ, и от этого «хорошо» внутри всё переворачивалось, потому что с Наоей не должно было быть хорошо, с ним, вроде, должно было быть страшно, противно, тревожно. Несоответствие между тем, что он должен был чувствовать, и тем, что он чувствовал на самом деле, выбивало почву из-под ног. Очевидно, что Чосо тянуло к этому человеку, но быть очевидным — не значит это признавать. Он хотел спросить. Спросить прямо: что это? Мы просто гуляем? Ты зовёшь меня на набережную, потому что тебе скучно, или это что-то другое? Но слова не шли, потому что если спросит, придётся услышать ответ, и этот ответ может оказаться либо тем, чего он боится, либо тем, на что надеется, но почему-то оба варианта пугали его одинаково сильно. А если он не спросит, то так и останется в этой неопределённости, которая уже начала напоминать затянувшееся падение. Разговор снова потёк с двух сторон, перескочив на фильмы, и Чосо, сам не заметив как, начал отвечать длиннее, чем обычно, и даже задавать встречные вопросы, и Наоя подхватывал каждую его реплику с расслабленной готовностью. В какой-то момент Чосо достал телефон, чтобы проверить, не писал ли кто из братьев, и увидел на экране время. Они сидели на этой скамейке больше часа. Он уставился на цифры, чувствуя, как внутри разрастается странное, почти невесомое удивление, смешанное с тревогой, потому что он не заметил, как пролетело время, и это могло означать только одно. — Что там? — спросил Наоя, заметив его взгляд. — Час прошёл, — ответил Чосо, убирая телефон. — Да ладно? — Наоя вытянул шею, будто пытаясь заглянуть в уже погасший экран. — Серьёзно? Я думал, минут двадцать от силы. Чосо покачал головой, и Наоя вдруг удовлетворённо усмехнулся, и откинулся на спинку скамейки. После он повернул голову и встретился с Чосо взглядом. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Чосо не мог отвести глаз. В лице Наои что-то дрогнуло, уголки губ чуть приподнялись. — Знаешь, — произнёс он, понизив голос. — Мне очень приятно проводить с тобой время. Серьёзно. Я не ожидал, если честно. Думал, будет неловко и мы разбежимся через полчаса. — Я тоже не ожидал, — ответил Чосо. — Ну вот, — Наоя кивнул. — Я бы ещё посидел, но ты уставший, я вижу, и сильно холодно уже. Давай на неделе повторим? После работы как-нибудь. Если не заебало ещё. — Не заебало, — тише отозвался он. — Ну и отлично, — Наоя усмехнулся и поднялся со скамейки, потягиваясь. — Тогда я что-нибудь придумаю. Они стояли у дороги почти в умиротворённом молчании. Такси Чосо подъехало первым. Он обернулся, уже взявшись за ручку дверцы, и увидел, что Наоя стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на него. Ветер трепал его волосы, бросал пряди на лоб, и он тепло улыбался. — Спасибо, что приехал, — произнёс Наоя. — Не за что. Чосо сел в машину, поздоровался с водителем, и они тронулись с места, а в голову вновь хлынули тысячи мыслей. Может, пора уже перестать ждать подвоха. Может, всё, что случилось в прошлом, осталось в прошлом, и если Наоя хотел причинить ему вред, у него была сотня возможностей, но он не сделал этого. Может, Чосо сам держится за старые обиды, потому что это проще, чем признать, что всё изменилось. А если всё изменилось, то и ему самому нужно меняться? Ну, уж нет. Он зажмурился и потёр переносицу, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Он всё ещё не знал, что это было, но где-то глубоко, под слоем привычных отговорок, он понимал, что обманывает себя. Что все эти размышления являются лишь способом не называть вещи своими именами, что он ждал этого вечера и что он хотел его. Понедельник Чосо встретил не самым приятным образом. Утром он полежал несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тому, как мышцы спины ноют при каждом вдохе, потом заставил себя сесть и потянуться, а после почувствовал, как в лопатке что-то хрустнуло и тут же отозвалось короткой вспышкой боли. Обратная техника, которую он применил вчера перед сном, сняла отёк, но не восстановила микроразрывы до конца, и теперь плечо напоминало о себе при каждом неосторожном движении. На это уходило огромное количество энергии, а добирать её было неотуда. Он подумал, что к вечерней тренировке надо будет подлечить его ещё раз, иначе Сукуна заметит и использует. Телефон на столе завибрировал как раз когда он заканчивал завтрак. Напротив него Эсо листал сводки в телефоне, и его палец медленно скользил по экрану, а кружка с кофе стояла нетронутой у локтя. Чосо вытер пальцы салфеткой и поднял трубку. — Привет, — голос Наои звучал бодро, но с лёгкой хрипотцой. — Как твои дела? — Живой, — ответил Чосо, и Эсо, не поднимая головы от телефона, чуть заметно повёл бровью. — А ты как? Не простыл? — Не, у меня иммунитет хороший, — в трубке послышался шорох ткани, то есть, он либо валялся в постели, либо уже куда-то собирался. — Но куртку сегодня надену. — Молодец, — сказал Чосо, и уголки его губ дрогнули. Из глубины дома донёсся голос Кечизу, громкий и возмущённый: — Кто увёл мою олимпийку?! Я вчера на диване оставил! Чосо на секунду прикрыл глаза и медленно выдохнул. Эсо, не отрываясь от телефона, хмыкнул и отпил кофе. В коридоре послышались шаги, и на пороге столовой возник Норансо. — Чосо, — произнёс он, не обращая внимания на телефон в руке брата. — Ты в пятницу делал отчёт по транзиту. Мне нужно сверить цифры. — В машине, — Чосо опустил трубку от уха и повернулся к нему. — Ключи на крючке, возьми и посмотри в кармане водительского. — У тебя там как на вокзале, — произнёс Наоя, и в его голосе послышался сдерживаемый смех. — Ты всё слышал? — спросил Чосо и опустил взгляд, чтобы не видеть то, как Эсо на него смотрит. — Ну, не всё. Достаточно, чтобы понять, что у вас весело. Это что вообще было? — Кечизу ищет олимпийку. Долгая история, — Чосо потёр переносицу. — Мне нужно купить телефон с динамиком похуже. — Или сократить количество братьев. — Без вариантов. — Ладно, не буду отвлекать, — Наоя хмыкнул. — Я чего звоню: у меня сегодня выезд в Тибу, какое-то проклятие на стройке завелось, буду до вечера разбираться. Так что если не отвечу, я в завесе. Давай вечером спишемся? — Давай. Чосо нажал на отбой и положил телефон на стол. Эсо допил кофе и, поставив кружку на стол, поднялся. Его взгляд задержался на лице брата, но Чосо упорно и сознательно его проигнорировал. Эсо, выждав короткую паузу, взял кружку и направился к раковине. В коридоре послышались быстрые, тяжёлые шаги, и через секунду в помещение влетел Кечизу. Он был в домашней футболке и джинсах, а лицо выражало такую степень возмущения, что Чосо, увидев его, заранее приготовился к вспышке. — Если это, блять, Шосо, я его, ублюдка, убью, — выпалил Кечизу, оглядывая столовую так, будто Шосо мог прятаться за одним из стульев. — Я ему говорил: не трогай мои вещи. Я ему сто раз говорил. Нет, блять, он же у нас самый умный. Эсо, стоявший у раковины, обернулся через плечо. — Может, ты сам её куда-то засунул, — произнёс он. — У тебя вообще память как у рыбы. — Я не засунул! — Кечизу всплеснул руками. — Я вчера с тренировки пришёл, бросил на диван, а сегодня её там нет. Кто мог взять? Только он. Больше некому. — Ну да, только Шосо носит мужскую олимпийку размера L, — согласился Эсо. — Подозреваемых действительно больше нет. Чосо, до этого молча допивавший кофе, поставил кружку на стол. — Может, её мать убрала, — произнёс он. — Ты бросил вещь на диване в общей гостиной. Она этого не любит. Кечизу замер. Его лицо, только что искажённое праведным гневом, медленно вытянулось, и в глазах мелькнуло прозрение, смешанное с ужасом. — Блять… — выдохнул он. — А она дома? — Вроде да, — ответил Чосо. — Но я не проверял. Кечизу резко развернулся и исчез в коридоре, и через несколько секунд оттуда донёсся его голос: — Мам! Чосо переглянулся с Эсо. Тот стоял, прислонившись плечом к шкафу, и его губы дрогнули в усмешке. — Вспомнил о порядке, — произнёс он, и Чосо закатил глаза. День ушёл на склад. Партия артефактов из Китая задержалась на таможне, и Чосо потратил два часа на телефонные переговоры, пытаясь выяснить, кому именно нужно передать недостающую декларацию и почему система показывает расхождение в три позиции. К вечеру он переоделся в тренировочную форму и вышел во двор. Ветер гнал по земле сухие листья, небо затянуло серым, и воздух пах дождём, который обещали к ночи. Сукуна уже стоял у столба, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону леса. Услышав шаги, он обернулся и окинул Чосо липким взглядом. — Выглядишь как дерьмо, — произнёс он вместо приветствия. — Опять не спал? Или жрал что попало? — Спал нормально, — ответил Чосо, вставая напротив. — Врёшь, — Сукуна сплюнул на траву и шагнул ближе. — У тебя круги под глазами, и ты левый бок подволакиваешь. Я тебе в прошлый раз сказал: не жри на ночь, не пей, не дрочи, а спи. Это базовые вещи, Чосо. Чосо сжал челюсть и ничего не ответил. Он уже научился не спорить с Сукуной, когда тот заводился, потому что любой ответ только подливал масла в огонь. — Ладно, — Сукуна махнул рукой. — Сегодня работаем над перемещением. Я атакую, ты уходишь. Не блокируешь, не контратакуешь, просто уходишь. Понял? Чосо кивнул. Первый выпад он пропустил. Сукуна шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и Чосо попытался уйти вправо, но сделал это слишком медленно, и тяжёлая ладонь хлопнула его по затылку, заставляя пошатнуться. — Маг первого уровня, блять, — произнёс Сукуна, в его голосе, низком и хриплом, сквозило не раздражение даже, а почти брезгливое недоумение. — Стоишь и ждёшь, пока я тебя уделаю. Давай ещё раз. Они повторили раз десять, и с каждым разом Чосо чувствовал, как отставание, та самая доля секунды, о которой говорил Сукуна, становится всё заметнее. Он старался, он действительно старался, но тело запаздывало, и тяжёлая ладонь Сукуны находила его затылок или плечо с глухим, монотонным стуком. После очередной неудачной попытки Сукуна остановился и упёр руки в бока. Он не запыхался, даже не раскраснелся, и его неизменная собранность безумно раздражала Чосо. — Тормозишь, — бросил он, смотря на Чосо сверху вниз. — Я тебе пятый раз одно и то же говорю. Ты слышишь, но ты не слушаешь. Разницу понимаешь? Слышать — это уши есть. Слушать — это мозги включить и принять к сведению. У тебя со вторым проблема. Чосо упёрся ладонями в колени, чувствуя, как дрожат мышцы на ногах, и поднял голову. — Я слушаю. Просто за неделю хрен чему науч... — За неделю? — перебил Сукуна. — За неделю можно научиться базе, если не витать в облаках. Ты не учишься не потому что времени мало. Ты не учишься, потому что не слушаешь. А не слушаешь, потому что думаешь о своём. Я тебе даже скажу о чём. Ты думаешь, — он постучал себя пальцем по виску, дважды, резко. — «Две недельки меня погоняют, мать остынет, Сукуне надоест, и я вернусь к своим бумажкам». Думаешь, всё рассосётся само. Думаешь, я свалю, и ты опять будешь сидеть и перебирать накладные. Чосо выпрямился. В груди, под слоем усталости, закипала глухая, тёмная злоба. — Я так не думаю. — Думаешь, — Сукуна растянул гласные и повёл рукой в воздухе. — Ага, и поэтому злишься. Потому что работать надо, а ты не хочешь. Тебе только и нужно, чтобы все от тебя отстали. А я, блять, с тебя живого не слезу, — он скрестил руки на груди. — Я буду гонять тебя каждый день, пока ты не начнёшь двигаться так, как должен. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче будет. А пока ты дуешься, как ребёнок, которому игрушку не дали, потому что работать тяжело, а ныть легче. Всё будет заебись, Чосо. Просто не так, как ты себе придумал. Чосо сплюнул вязкую слюну и вытер рот тыльной стороной ладони. Плечи дрожали, но он заставил себя выпрямиться и встретить взгляд Сукуны. Его задело. Задело сильнее, чем он сам ожидал, и он не сразу понял почему, а когда дошло, внутри стало ещё гаже. Сукуна сказал то, что Чосо сам о себе знал. Да, он хотел, чтобы от него отстали. Хотел, чтобы этот ежедневный ад закончился, чтобы не нужно было больше стоять на мокрой траве с дрожащими ногами и слушать, как его смешивают с грязью. Но вместе с тем, где-то глубоко, под слоем усталости и обиды, он действительно хотел научиться. Только вот первое желание перевешивало. Ему было банально проще хотеть покоя, чем работы, и Сукуна это угадал. — Да пошёл ты. Сукуна замер. Его бровь медленно поползла вверх, и на лице, только что жёстком и презрительном, расплылась широкая, почти довольная ухмылка. — Ой как мы запели, — протянул он. — Ну-ка, встань ровно. Продолжим. Теперь, когда ты наконец разозлился, может, хоть что-то получится. К концу тренировки Чосо уже не чувствовал правой руки. Сукуна отпустил его, когда начало темнеть. Чосо остался во дворе, пытаясь отдышаться. Мышцы дрожали, во рту стоял металлический привкус, левое запястье саднило после захвата, но он почти не замечал этого. Он думал о том, что завтра всё повторится, и послезавтра, и через неделю. Стало безумно неприятно от этого, и ему вдруг захотелось услышать чужой голос. Не чтобы жаловаться, не чтобы просить помощи, а просто чтобы этот голос заполнял тишину. Он достал телефон и набрал Наою. Гудки не пошли. Механический голос сообщил, что абонент вне зоны доступа. Точно. Завеса. Наоя говорил, что будет в завесе. Пальцы, всё ещё дрожавшие, скользнули по экрану, нашли контакт Юки, нажали вызов. Они не разговаривали больше двух месяцев и сейчас, слушая длинные гудки, вдруг понял, что хочет услышать её голос. Не чтобы говорить о чём-то важном, а просто чтобы она что-нибудь рассказала, что-нибудь живое и быстрое. Гудки шли долго, один за другим, и на седьмом включился автоответчик. Чосо сбросил, не оставив сообщения. Наверное, тоже где-то за городом или спит, или просто не хочет отвечать. Чосо постоял ещё несколько секунд, глядя на желтеющую листву деревьев. Просто блядство. Во вторник Наоя не звонил с утра, только прислал около полудня короткое сообщение: «Вернулся вчера поздно, спал как убитый. Сегодня целый день свободен, туплю в потолок». Чосо, прочитав это за обедом, набрал в ответ: «Везучий», и через минуту получил: «Заслужил. Там тварь попалась здоровенная». Чосо написал «Молодец» и убрал телефон, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на зависть: у Наои сегодня заслуженный отдых, а у Чосо впереди была ещё куча бумаг и тренировка, которая, скорее всего, закончится очередным унижением. И она подтвердила его опасения. Сукуна с порога заявил, что вчерашнее занятие было «пустой тратой времени» и что он «в жизни не видел настолько безнадёжного материала». Чосо молчал, стиснув зубы, и пытался сосредоточиться на перемещениях, но с каждым замечанием внутри разрасталось глухое, вязкое отчаяние, которое мешало думать и замедляло реакцию ещё сильнее. Сукуна заставлял его повторять один и тот же уход с линии атаки раз за разом, и каждый раз его ладонь прилетала Чосо то по затылку, то по плечу, то в грудь, и каждый удар сопровождался коротким, хлёстким комментарием. В среду утром Чосо спустился на кухню, когда за окнами ещё стояли серые сумерки, и замер на пороге. За столом, подперев голову рукой, сидел Норансо. Перед ним были разложены бумаги, накладные, которые он вчера подшивал в столовой, и его палец, медленный и немного расфокусированный, скользил по столбцам цифр. Он был в той же одежде, что и вчера, и на его лице, обычно бледном и бесстрастном, сейчас лежала тень усталости. — Ты вообще ложился? — спросил Чосо, проходя к плите и берясь за кофейник, который оказался горячим. — Нет, — ответил Норансо, не поднимая глаз. — Пересчитываю… Чосо налил себе кофе и взглянул на бумаги. Почерк у Норансо был мелкий и аккуратный, и колонки цифр, выведенные карандашом, тянулись ровными рядами, но в углу листа виднелась жирная черта, перечеркнувшая несколько строк. — Давай я доделаю, — предложил Чосо, садясь на стул напротив. — Ты иди поспи. — Нет, — Норансо мотнул головой. — Я сам. Тут немного осталось. Чосо взял кружку обеими руками, поднёс к губам и вдруг заметил, что пальцы дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат, и жидкость в кружке подёрнулась рябью. Он поставил кружку на стол, сжал ладони в замок, но дрожь не ушла, она сидела глубже, в мышцах, перенапряжённых после вчерашней тренировки. Норансо поднял глаза и задержал взгляд на его руках. Несколько секунд он просто смотрел, потом отодвинул бумаги и встал. — Дай сюда, — произнёс он ровно. Чосо не сразу понял, что он имеет в виду. Норансо подошёл сбоку, положил ладонь ему на плечо и большим пальцем нащупал точку чуть выше лопатки, туда, где надостная мышца переходила в трапециевидную, где после вчерашнего скопился спазм, который Чосо не мог снять ни обратной техникой, ни душем. Норансо надавил, и Чосо дёрнулся от резкой, простреливающей боли, но уже через секунду боль сменилась теплом, и мышца, до этого стянутая в тугой жгут, начала отпускать. — Лучше? — спросил Норансо. — Да, — выдохнул Чосо, поводя плечом. — Откуда ты... — Эти тренировки — хрень полная, — перебил Норансо и убрал руку. — Мать считает иначе, — ответил Чосо. Норансо вернулся на своё место, пододвинул к себе бумаги и взял карандаш. — Мать вообще много что считает, — произнёс он, не глядя на брата. Чосо помолчал, покрутил кружку в пальцах. Дрожь почти прошла, и он чувствовал, как в плече, которое мучило его несколько дней, теперь пульсирует ровное, тёплое расслабление. — Ну, может, не прям поганая идея, — сказал он. — Я же всё-таки... — Чем раньше я закончу, тем быстрее пойду спать, — произнёс Норансо всё тем же ровным тоном, и его палец снова заскользил по строчкам, отсекая продолжение разговора. Чосо поджал губы. Он знал, что Норансо не хочет и не будет говорить об этом. Поэтому он просто остался сидеть, допивая кофе и глядя в окно, пока брат водил карандашом по бумагам, пересчитывая столбцы. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Норансо отложил карандаш и потёр глаза тыльной стороной ладони. — Всё, — произнёс он. — Иди спать, — сказал Чосо, поднимаясь. Норансо не стал спорить. Он поднялся, поправил стопку бумаг, лежавшую на краю стола, и вышел из кухни, шаркая подошвами по половицам. Чосо проводил его взглядом, потом взял бумаги, пролистал. В одном месте цифра была вписана дважды, а в другом столбец уходил вниз неровной линией, выдавая усталость того, кто его выводил. Чосо сел на место Норансо, взял карандаш и начал проверять листы заново, вписывая цифры в те ячейки, где брат пропустил или сбился. В обед телефон снова завибрировал, и Чосо, оторвавшись от накладных, прочитал сообщение от Наои: «Сижу, туплю в бумажки, старик подкинул отчёт, сдохнуть можно, как у тебя дела?» Он набрал «Тоже бумажки, склад, накладные, скука» и уже хотел отложить телефон, но экран засветился снова: «Меняемся? Я на склад, ты к моему старику». Чосо фыркнул, чувствуя, как уголки губ ползут вверх, и написал: «Нет, ты там загнёшься, а мне потом отвечать», и тут же пришёл ответ: «Зато ты с моим отцом загнёшься быстрее, срок выполнения поставил на вчера». Чосо набрал «Сочувствую», и через секунду пришло: «Не ври, тебе весело». Он отложил телефон, но через минуту снова загорелся экран: «Ладно, пойду добивать этот отчёт, если к вечеру не напишу, значит, старик меня убил, тогда мсти за меня». Чосо написал «Договорились» и убрал телефон в карман. Вечерняя тренировка прошла без особых успехов. Сукуна гонял его до темноты, заставляя повторять одни и те же связки, пока ноги не начали подкашиваться, и к концу Чосо чувствовал острую боль в запястье, которое, видимо, потянул, когда его учитель показывал, как вывернуться из болевого. Сукуна, заметив, как он морщится, когда пытается сжать кулак, сказал: «Подлечи, завтра продолжим». После полудня четверга Чосо устроился в столовой с ноутбуком и стопкой накладных, которые Норансо ещё вчера разложил по датам, прикрепив к каждой пачке по стикеру с пометкой. За окном моросил мелкий дождь, барабанивший по карнизу, и монотонный звук навевал сонливость, от которой не спасал даже крепкий чай. Чосо вбивал цифры в таблицу, сверяя остатки по складу с теми, что значились в приходных ордерах, и чувствовал, как от постоянного мелькания строк начинают уставать глаза. Телефон завибрировал на столе, и он, не глядя на экран, провёл пальцем, зажимая трубку плечом. — Чосо Камо, слушаю, — произнёс он механически, всё ещё глядя в таблицу. — Чосо, — голос матери звучал мягче обычного, без привычной деловой сухости, что заставило его отвлечься от таблицы. — Ты занят? — Нет, — ответил он, автоматически сохраняя файл. — Что-то случилось? — Ничего страшного. Я в чайной Гето-сана, в Гинзе. Свою машину отдала Коцусо, ему нужно было срочно кое-куда съездить с оружием. А я не рассчитала. Забери меня, пожалуйста, когда освободишься. Только не спеши, я ещё час-полтора здесь пробуду. Чосо посмотрел на часы. Если выехать прямо сейчас, он как раз доберётся до Гинзы к тому времени, как она начнёт собираться. — Хорошо, — сказал он. — Подъеду через час. — И возьми с собой сводный отчёт по транзиту за прошлый месяц, — добавила Кендзяку тем же тоном. — Он на полке у окна, в синей папке. Я хочу освежить цифры перед завтрашней встречей, чтобы не тратить на это вечер. Чосо прикрыл глаза на секунду. Дополнительные десять минут, чтобы найти в кабинете матери нужную папку среди десятка других, расставленных на полках в том порядке, который был понятен только ей одной. — Хорошо. — Вот и хорошо. До встречи, — ответила Кендзяку и отключилась. Чосо убрал телефон, закрыл ноутбук и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки между лопаток, а после направился в кабинет. Чосо толкнул тяжелую дверь и вошёл в помещение, где в любое время дня царил один и тот же полумрак. На стенах висели карты Азии, Японии, Токио с пометками, сделанными от руки. Вдоль стен тянулись стеллажи с папками, и каждая была подписана её убористым, наклонным почерком, но подписана так, что без ключа к её системе сокращений было не разобраться. Он подошёл к полкам у окна, где, по словам матери, стояла синяя папка, и начал перебирать корешки. Складские сводки за прошлый квартал, таможенные декларации, отчёт по аренде... Синей папки не было. Он проверил ещё раз, вытаскивая каждую и заглядывая внутрь, потому что мать иногда перекладывала документы в другие обложки, не предупреждая, и гадать приходилось по содержанию. Ничего. Торчит здесь и перебирает бумаги, как стажёр, которого послали в архив, прекрасно. Он обвёл взглядом кабинет. Стол был завален бумагами, но в этом хаосе должна была быть какая-то система. Чосо подошёл к столу и увидел синюю папку с краю, придавленную кипой бумаг по таможенным тарифам. Кендзяку, видимо, просматривала её утром, а потом оставила на столе и машинально положила что-то сверху. Теперь, когда цифры понадобились снова, она просто не вспомнила, куда именно её сунула. Ситуация не нова. Чосо взял папку, сунул под мышку и вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. Через пятнадцать минут он уже сидел за рулём. Дождь усилился, и дворники монотонно скользили по лобовому стеклу, размазывая капли в тонкую водяную плёнку. Машин в центре было много, даже в будний день, и Чосо дважды перестраивался, пропуская такси, прежде чем свернуть на узкую улочку, ведущую к Гинзе. Он нашёл парковку в двух кварталах от чайной, заглушил двигатель и достал телефон. Набрал мать. Гудки шли долго, но на том конце никто не отвечал. Он сбросил, подождал минуту, набрал снова и получил тот же результат. Странно. Обычно она брала трубку сразу или перезванивала в течение пары минут, если была занята, но сейчас телефон молчал, неужели там настолько увлекательный разговор? Чосо вышел из машины, поднял воротник куртки и зашагал по мокрому тротуару, лавируя между прохожими, спешившими укрыться от дождя. Чайная находилась в переулке, втиснутом между двумя высотками Гинзы, и это соседство делало её почти невидимой для случайного глаза. Фасад был облицован тёмным кедром, потемневшим от времени и влаги, и единственной вывеской служила узкая доска с каллиграфической надписью «Садзанами», вырезанной от руки и покрытой лаком. Чайная не зазывала посетителей, и такая нарочитая закрытость напоминала Чосо старые дома Киото, куда не пускали случайных гостей, только тех, кого приводили по рекомендации. Он толкнул дверь, и та подалась мягко, без скрипа, впуская его в тишину, которая стояла внутри плотной, почти осязаемой завесой. Он шагнул в небольшой предбанник, отделённый от основного зала короткой ширмой из рисовой бумаги, и, расстёгивая куртку, услышал голоса. Говорили за ширмой, негромко, и Чосо, замерший на полушаге, узнал голос матери и низкий, спокойный голос Гето. — ...не понимаю, зачем ты вообще держишь его при себе, Кендзяку. После того, что он устроил в Иокогаме, его даже самые преданные тебе люди задумались. А ты продолжаешь его покрывать. — Он мне нужен, — ответила Кендзяку, и её голос звучал устало, почти раздражённо. — Ты знаешь, ради чего. Без него я не дотянусь до остальных. Чосо замер. Иокогама. Это название всплыло не просто так: он уже слышал его. Сводка на столе у Норансо, которую тот рассеянно перелистывал, и короткий разговор с ним и Эсо: «Странное дело», «Ага, но не наше». Что же было в сводке? Несколько тел в портовом районе, найденных случайно. Вскрытых. Следы на костях и внутренних органах, которых не оставляют обычные проклятия. Словно кто-то методично искал что-то внутри человека. Тогда они с братьями и решили, что это работа какого-то отморозка, а значит, не так уж интересно. Теперь же мать говорит об этом. Она говорит о человеке, который устроил это и который работает с ней. Чосо стоял, чувствуя, как внутри медленно, неотвратимо разрастается холод. Кто из её окружения мог? Он перебирал в уме тех, кого видел в этом доме, и ответ пришёл сам, без усилий, и от осознания тошнота подкатила к горлу. Махито. Он вспомнил их единственный совместный выезд, года два назад: мать отправила их на зачистку вдвоём, и Чосо тогда ещё не знал, чего ждать от этого человека. Тот был лишь на год старше него самого, но оказался громким, слишком активным, не знающим личных границ, и его манера приближаться, дышать в затылок, заглядывать в лицо напрягала Чосо с первой минуты, хотя он и не мог сформулировать, почему. Они зачистили пару серьёзных проклятий довольно быстро, и Чосо уже собирался уходить, когда заметил, что Махито не следует за ним. Тот сидел на корточках рядом с тлеющим трупом проклятия и спокойно копался в нём пальцами. — Ты что делаешь? — спросил Чосо, чувствуя, как брезгливость заставляет поморщиться. Махито поднял голову и спокойно посмотрел на него своими прозрачными, светло-серыми глазами. — Ищу душу, — весело отозвался он тогда. — Я верю, что она физическая. Где-то здесь, — он указал на труп, дымящийся остатками проклятой энергии. — Просто её ещё никто не нашёл. Проклятая энергия выходит из людей, это знают все. Но откуда именно? Из мозга? Из сердца? Из какого-то органа, которого мы не видим? Она должна иметь источник, — он пожал плечом и резко дернул фиолетовую плоть, разрывая её с омерзительным звуком. — Душу. И если она источник, то она материальна. А если она материальна, её можно найти, измерить… Даже изменить. Чосо тогда ничего не ответил, чувствуя, как мороз пробирает до костей. То есть то, что случилось в Иокогаме, было не просто работой отморозка. Это была охота за душой. Чосо стоял за ширмой, не в силах заставить себя двинуться с места, и чувствовал, как в груди, под слоем ледяного ужаса, медленно закипает горечь. — Ты рискуешь слишком многим, — произнёс Гето, его голос, плавный и обволакивающий, казался почти сочувственным. — Если кто-то извне узнает, что ты его... — А кто узнает? — перебила Кендзяку. — Сатору? — Клан Годжо сразу подпишет приказ, и ты это знаешь. — Сатору, — произнесла она с брезгливой усмешкой. — Мнит себя новатором, а на деле он просто самый сильный винтик в системе, которую якобы презирает. Ему удобно. У него есть власть, есть семья, есть Совет, который он мог бы раздавить одним пальцем, но не раздавит, потому что тогда придётся строить что-то новое, а строить он не умеет. Ты лучше меня знаешь, что это правда. Пока он и его семья остаются самой влиятельной силой, магический мир будет гнить. И это ты тоже знаешь. — Сатору не любит перемены, — согласился он, и Чосо услышал в его интонации сдерживаемую нежность. — Но я не хочу обсуждать его. Ты знаешь мою позицию. — Твоя позиция, — Кендзяку вздохнула и она поставила чашу на блюдце. — Это просто способ не выбирать. Ты думаешь, что если ты не участвуешь, то ни за что не отвечаешь. Но мир меняется, Сугуру. С тобой или без тебя. И когда он изменится, ты оглянешься и поймёшь, что опоздал. — Мне нравится тебя слушать, — в интонации Сугуру, мягкой и обволакивающей, было что-то, отчего Чосо вдруг почувствовал напряжение. — Но это не значит, что я должен тебя поддерживать. Ты приходишь, рассказываешь о том, что происходит снаружи, и я слушаю, потому что мне это интересно. Не более. У меня больше нет ни желаний, ни амбиций. — Знаю, — ответила Кендзяку, и её голос, только что жёсткий и напористый, стал суше. — Пока Зенины держат Совет вместе с семьёй Годжо, система будет стоять на месте. С Годжо сложно, но вот с Зенинами проще. У меня уже есть идея, как выйти на них. Через... Чосо отступил на шаг, и каблук чуть слышно стукнул о половицу. Он вышел из-за ширмы, задев плечом её край. Только сделав этот шаг, он понял, почему оборвал её. Не потому что испугался быть обнаруженным, а потому что не хотел слышать то, что она собиралась сказать дальше. Чосо не знал, что именно она имела в виду, но догадывался, и это уже жгло его изнутри. В её голосе звучал расчёт, но он не хотел, чтобы это становилось частью её плана, а если уже стало, то он не хотел знать конкретику. Ему нужно было, чтобы то, что происходит между ним и Наоей, оставалось его собственным, даже если это иллюзия. Когда он вышел в зал, Гето стоял за стойкой и переставлял чашки, а Кендзяку сидела с другой стороны, выпрямив спину. Ни один из них не выглядел так, будто только что обсуждал что-то важное. Гето поднял голову и улыбнулся широко, открыто, но отчего-то Чосо стало не по себе. — О, Чосо-кун, — произнёс Гето. — Давно не виделись. Чосо подошёл к стойке и поклонился, задержавшись в наклоне, а после выпрямившись, перевёл взгляд на мать и поклонился снова, чуть менее глубоко. — Добрый вечер, — произнёс он. — Я просила подъехать к шести, — произнесла Кендзяку, отпивая из чашки. — Ты рано. Отчёт взял? — Да, в машине. — Хорошо, — она кивнула и снова поднесла чашку к губам. Телефон на стойке завибрировал, и Кендзяку, бросив взгляд на экран, нахмурилась. — Извини, — сказала она, обращаясь к Гето, и поднялась. — Я должна ответить. Это на пару минут. Гето проводил её взглядом, и когда она отошла к выходу, прижимая трубку к уху, его глаза вернулись к Чосо. Он не двигался, стоял всё так же за стойкой, опираясь ладонями о край кипарисовой доски. — Не хочешь присесть? — спросил он, указывая на стул напротив. — Мать ещё нескоро освободится. А у меня как раз заварился отличный сорт. Попробуй. Чосо хотел отказаться, но не нашёл для этого причины, которая не прозвучала бы невежливо, и потому опустился на стул. Он смотрел, как Гето берёт с полки керамическую чайницу, открывает её и бамбуковой ложечкой отмеряет порошок в пиалу, и каждое его движение было плавным. В его выверенных движениях было что-то, от чего Чосо вдруг почувствовал смутное беспокойство, иррациональное и необъяснимое. Гето тем временем залил порошок горячей водой и начал взбивать его венчиком, и мягкий, шелестящий звук наполнил пространство между ними. Гето поставил перед Чосо пиалу, и тот принял её обеими руками. Чай был густого, травянистого цвета, и от него поднимался пар, пахнувший необычно, с лёгкими цветочными нотами. Чосо сделал глоток, и горечь разлилась по языку, мягкая и глубокая. — Нравится? — спросил Гето, опираясь ладонями о край стойки. Он не улыбался, но в его лице читалось спокойное, доброжелательное внимание, но ощущалось как луч света, слишком яркий и слишком пристальный, чтобы быть приятным. — Очень хороший, — ответил Чосо. — Спасибо. — Твоя мать предпочитает более терпкие сорта, — произнёс Гето, беря в руки свою пиалу. — А этот мягче. Мне показалось, тебе подойдёт. Чосо сделал ещё один глоток и оглядел зал. Где-то за ширмой, у входа, Кендзяку всё ещё разговаривала по телефону, и до него долетали обрывки фраз: «...не раньше следующей среды...», «...пусть тогда готовят документы...». Её голос, приглушённый расстоянием, звучал скучающе. — Как дела в семье? — спросил Гето, возвращая его внимание к стойке. — Братья, насколько я знаю, все при деле? — Да, — ответил Чосо. — Работают. — А ты сам? Мать говорила, ты ведёшь переговоры с Зенинами. Это, должно быть, непросто. — Справляюсь, — Чосо сжал пиалу чуть крепче, но голос его остался ровным. Гето кивнул и ничего не добавил, отпил из своей чашки, и в наступившей тишине Чосо вдруг почувствовал, как воздух в чайной сгущается, становится плотнее. Ему было некомфортно, но он не мог понять, почему. Свет бумажных фонарей, отражавшийся в глазурованной поверхности чайниц, дрожал, будто от сквозняка, хотя окна были закрыты. Запах благовоний, всё такой же сладковатый и дымный, вдруг показался ему приторным, почти удушающим, и он подавил желание отодвинуться от стойки. Гето поставил пиалу на стойку и посмотрел на Чосо. Пауза затянулась на несколько секунд, его лицо оставалось всё тем же, спокойным и доброжелательным, но взгляд стал пристальнее, острее, будто он разглядывал что-то на лице Чосо, чего сам Чосо не видел. Чосо захотелось отвести глаза, но он заставил себя выдержать этот взгляд. — А ты никогда не думал собирать волосы? — мягко и задумчиво произнёс Гето, не отрывая прожигающего взгляда от собеседника. — Нет, — глуховато отозвался Чосо. — Жаль... Тебе бы пошло. Он помолчал, будто что-то обдумывая, и Чосо увидел, как его пальцы, лежавшие на краю стойки, чуть шевельнулись. Гето отставил пиалу, сунул руку в рукав кимоно и вытащил тонкую чёрную резинку. Чосо уставился на неё, лежавшую на раскрытой ладони, и не сразу понял суть предложения. — Можно? — спросил Гето, обходя стойку, и его голос прозвучал почти интимно. Чосо уже открыл рот, чтобы сказать, что не надо, что он не любит, когда трогают, что ему и так нормально. Но Гето уже стоял рядом, и его тень падала на стойку. Он никогда не боялся Гето в обычном смысле, но каждый раз, оказываясь рядом, чувствовал это странное, подкожное напряжение, как будто его подсознание улавливало что-то, чего сознание не видело. И всё же он кивнул. Тот зашёл Чосо за спину, половица мягко скрипнула под его шагом. В зале было тихо, только где-то у входа мать продолжала говорить по телефону, и до Чосо долетали обрывки её фраз: «...передайте, что я жду ответа до пятницы...». Пальцы Гето коснулись его затылка, и Чосо вздрогнул, не смог сдержать эту реакцию, хотя она была почти незаметной. Прикосновение было почти невесомым, но кожа под ним вспыхнула, и по позвоночнику пробежала короткая, острая дрожь, которую он не смог подавить. — Расслабься, я же ничего тебе не сделаю, — его обволакивающий голос прозвучал прямо над ухом. Он начал медленно собирать волосы, прядь за прядью, пальцы скользили от висков к затылку, и Чосо чувствовал, как они касаются кожи за ушами, на шее, у самой линии роста. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой на ряды чайниц, и видел в их глазурованной поверхности своё отражение и тёмную фигуру за спиной, склонившуюся над ним. Где-то далеко мать произнесла: «...нет, это не срочно, но я хочу, чтобы к моему приезду всё было готово...», и её голос казался нитью, связывавшей его с реальностью, пока всё остальное тонуло в вязкой, душной тишине. Гето собрал волосы в низкий пучок, перехватил резинкой, затянул туго, но не больно, и отступил на шаг, оценивая результат. — Вот так, — удовлетворенно произнёс Гето. Сзади послышались шаги, и он обернулся. Кендзяку стояла в нескольких шагах, убирая телефон в сумку, и её взгляд, скользнув по его лицу, задержался на собранных волосах. — Неплохо, — произнесла она, и Чосо не понял, было это обращено к нему или к Гето. — Тебе идёт. Мог бы и сам так делать, без посторонней помощи. Спасибо за чай, — мягче продолжила она. — Этот сорт мне ещё не попадался. Где берёшь? — Один поставщик из Удзи, — ответил Гето. — Небольшая семейная плантация, они не продают в магазины. Я приберегу для тебя немного. — Буду ждать, — Кендзяку улыбнулась ему, коротко и почти тепло, и, кивнув Чосо головой, направилась к выходу. Чосо поднялся, чувствуя, как непривычно голой кажется шея, и поклонился Гето. Тот улыбнулся, всё той же открытой и тёплой улыбкой, и проводил его взглядом до самой двери. На улице их встретил холодный ветер с дождём, и Чосо, шагнув за порог, вдохнул полной грудью, чувствуя, как свежий воздух вымывает из лёгких сладковатый запах благовоний. Кендзяку шла чуть впереди, на ходу поправляя воротник пальто. Он на секунду замедлил шаг, поднял руку к затылку, коснулся пальцами резинки, и ему вдруг захотелось снять её прямо сейчас, распустить волосы, но не стал. В машине Кендзяку откинулась на спинку сиденья, поправила волосы, убранные в низкий пучок, и только потом, когда Чосо вырулил с парковки и они влились в поток машин, щёлкнула застёжкой и перевернула первую страницу. Свет от приборной панели падал на её лицо снизу, смягчая резкие тени под скулами, и в этом свете она казалась моложе и спокойнее. — Ты перепроверял? — спросила она, не поднимая головы от бумаг. — Сводку по Пусану. Там вчера было расхождение на две позиции. — Да, — ответил Чосо, перестраиваясь в левый ряд. — Там опечатка в таможенной базе. Я отправил запрос, обещали исправить к пятнице. — Хорошо, — она перевернула страницу и повела пальцем по столбцу. — Итоговые суммы сходятся. Я вчера сама их прогнала, но хотела сверить ещё раз. Чосо кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Поставки из России? — спросила она, перелистывая дальше. — Задерживаются на три дня. Груз в Кобе, ждём разрешения на перевозку. Эсо на связи с портом. — Если завтра не ответят, позвони Хигуруме. Пусть подключит своих ребят в Осаке, у них есть выход на портовое управление. — Позвоню, — ответил Чосо. Кендзяку закрыла папку и положила её на колени. Несколько секунд она смотрела в окно, за которым проплывали размытые дождём огни витрин, потом повернулась к Чосо. — У тебя усталый вид, — произнесла она. — Много работы, — ответил Чосо. — У всех много работы, — она чуть усмехнулась. — Но ты хотя бы ешь нормально? Или опять кофе и онигири раз в день? — Нормально, — ответил Чосо. — Ну-ну, — она фыркнула и не стала развивать тему. Они проехали ещё несколько кварталов в молчании, и дождь усилился, забарабанив по крыше громче и настойчивее. Чосо прибавил скорость дворников и покосился на мать, лицо которой один за другим освещали фонари. — Ты говорила с Гето-саном о деле? — спросил Чосо. На самом деле он не планировал спрашивать и вообще не планировал касаться этой темы, но ему всё равно в глубине души было интересно, что же кроется за их встречами. Кендзяку повернулся голову и взглянула на сына с лёгким, почти рассеянным любопытством, будто она не ожидала, что он вообще спросит, но и не видела в этом ничего особенного. — Мы обсуждали возможное сотрудничество, — ответила она, повернув голову обратно. — Ничего конкретного. Он пока не готов. Чосо сжал руль, чувствуя, как пальцы становятся влажными. Он хотел уточнить, задать множество вопросов, но не сделал этого. Она всё равно не ответит. Или ответит так, что это ничего не прояснит, а только сильнее запутает его. Ему хватило того, что он услышал в чайной, и любое дополнительное знание только усугубило бы это липкое, тянущее чувство, которое поселилось под рёбрами и не собиралось уходить. Он припарковался у ворот и заглушил двигатель. Дождь уже почти стих, только редкие капли стучали по крыше, и в наступившей тишине он услышал голоса, доносившиеся с веранды. Сукуна стоял спиной к улице, упираясь бёдрами в перила, и о чём-то говорил с Юджи. Тот стоял напротив, в тёмно-синей форме колледжа, с рюкзаком на одном плече, и его поза, расслабленная и открытая, совсем не напоминала ту напряжённую стойку, в которой Чосо сам стоял перед Сукуной каждый вечер. — ...а я тебе говорю, нормально всё было, — донёсся голос Юджи. —Она сама первая начала. — Она первая начала, а ты первый закончил, — Сукуна хмыкнул. — И теперь сидишь без партнёра на следующую тренировку. Поздравляю. — Ну и пусть. Мегуми со мной встанет. — Мегуми тебе не нянька. Сам накосячил — сам и расхлёбывай. Кендзяку захлопнула дверцу машины, и звук этот, резкий и гулкий, заставил обоих обернуться. — О, вы вместе, — произнёс он. — Я думал, ты до ночи на встрече, — он кивнул матери. — Закончила раньше, — ответила Кендзяку, поднимаясь на крыльцо. — Ты поел? — Ага, мы заехали в мак, — Юджи мотнул головой в сторону Сукуны. — Это не еда, — Кендзяку чуть нахмурилась и перевела взгляд на Сукуну. — Ты его балуешь. — Один раз в месяц можно, — Сукуна пожал плечами. — Он отработает на тренировке. Чосо подошёл к крыльцу вслед за матерью, чувствуя, как влажный гравий хрустит под подошвами, и остановился у ступенек. Сукуна перевёл взгляд с Кендзяку на Чосо, и его глаза задержались на собранных волосах. На его лице медленно расплылась широкая ухмылка. — О, — протянул он. — Это чего такое? Я тебя больше десяти лет знаю, ты всегда ходил как ведьмак после драки. А тут прическа. Серьёзно? — Решил попробовать, — ответил он неловко, ощущая, как щёки начинает жечь. — А что, нельзя? — Да можно, — Сукуна хмыкнул. — Тебе идёт. Хоть на человека стал похож. Я уж думал, ты так и будешь до старости лохматым ходить. — Спасибо, — сухо ответил Чосо, не став разбирать, было это комплиментом или очередной насмешкой. Кендзяку стояла рядом, поправляя сумку на плече, и молчала, но Чосо заметил, как она переглянулась с Сукуной. Тот уловил этот взгляд, и его ухмылка стала чуть менее широкой, а глаза — более внимательными. — Ладно, — произнёс он, поворачиваясь к Юджи. — Иди учи историю магии. Ты сегодня тест завалил. — Я не завалил, — Юджи поморщился. — Я просто не ответил на один вопрос. — На два, — поправил Сукуна.               — На полтора. И там был вопрос про клятвы, а их никто не помнит. Идзити-сенсей так его сформулировал, будто мы должны знать все исключения из правил. — В учебнике было, — Сукуна хмыкнул. — Просто ты читал невнимательно. — Я читал! Там было написано, что нарушение клятвы ведёт к потере того, что было получено. А он говорит: «Нет, не просто потеря, а ещё и откат». Откуда я должен был знать про откат? — Из головы, — Сукуна постучал себя пальцем по виску. — Теория на то и теория, чтобы думать. Чосо и Кендзяку переглянулись.              — Теорию знать полезно, — произнесли они почти одновременно, и Чосо осёкся, услышав, как его голос сливается с голосом матери в одной и той же интонации. Кендзяку чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Юджи перевёл взгляд с одного на другую и обречённо вздохнул. — Вы репетировали, что ли? — пробормотал он, перехватив рюкзак удобнее. — Иди давай, — Сукуна подтолкнул его к двери и перевёл взгляд на Чосо. — А ты чего стоишь? Переодевайся. Пять минут. Чосо поднялся на крыльцо, и Юджи, проходя мимо, задел его плечом, не сильно, скорее по-братски. Чосо взялся за ручку двери, потянул на себя и придержал створку, пропуская Юджи вперёд. В прихожей горел тусклый свет, и Юджи, перешагнув порог, сбросил кроссовки, придерживаясь рукой за стену, чтобы не потерять равновесие. Чосо стоял на пороге, упираясь плечом в дверной косяк, и ждал. — Сколько Мегуми набрал? — спросил он. — Почти максимум, — Юджи выпрямился и отбросил рюкзак к лестнице. — Но он вообще отличник, это нечестно. — Может, тебе тоже стоит позубрить, — заметил Чосо. — Теория — это не главное, — Юджи пожал плечами и уже взялся за перила. — В реальном бою никто не спрашивает про формулировки. Чосо ничего не ответил, только проводил его взглядом, пока тот поднимался по ступенькам, перешагивая через одну. Когда шаги стихли где-то наверху, он уже собирался перешагнуть порог и закрыть за собой дверь, но замер, услышав с веранды голос матери. Он прозвучал приглушённо, но отчётливо. — ...не поддаётся. Я думала, после сегодняшнего... — Гето — крепкий орешек, — ответил Сукуна, и в его голосе, низком и хриплом, послышалось скупое сочувствие. Чосо замер на полушаге, чувствуя, как пальцы, сжимавшие дверную ручку, холодеют. Он не стал оборачиваться, до него донеслась еще одна фраза. — …мне кажется, что он специально провоцирует. Он не стал слушать дальше, закрыл дверь и поднялся по лестнице, чувствуя, как в груди медленно разрастается холодная, тянущая пустота. Хотел бы он не догадываться, о чём они разговаривают. Но, очевидно, и Махито, и Гето, и даже Наоя были частью неведомого, но гениально плана. Он не знал деталей, не знал, какую роль во всём этом играет он сам, но чувствовал себя фигурой на доске, которую ещё не передвинули, но уже держат в пальцах, прикидывая, куда поставить. Чосо вышел во двор через пять минут, как велел Сукуна. Дождь превратился в мелкую водяную взвесь, которая оседала на лице и одежде, создавая ощущение постоянной, неотвязной сырости. Сукуна начал без предисловий. Первый выпад, второй, третий, и Чосо снова пропускал, снова падал, снова поднимался. Его тело отзывалось болью на каждое движение. Но он заметил, что стоит Сукуне увеличить темп, как мысли, мучившие его последние часы, начинают тускнеть. Стоит сосредоточиться на ритме шагов, на дыхании, на необходимости уклониться от тяжёлой ладони, летящей в плечо, и голос матери становится тише. Он не исчезал совсем, но отступал куда-то на периферию, уступая место простым и ясным вещам: боли в правом боку, скользкой траве под ногами, Сукуне, который рычал «быстрее». Это было похоже на очищение. Не на то, о котором пишут в книгах, а на грубую, почти механическую замену. Он вытеснял мысли физическим напряжением, и чем больше уставал, тем меньше чувствовал тревогу. Она, оказывается, отлично сбивается жжением в мышцах, хриплым дыханием, звуком собственного пульса в ушах. Сукуна, казалось, заметил перемену. Он не стал комментировать, только усилил напор, заставляя Чосо двигаться быстрее, резче, и Чосо, сам того не ожидая, начал успевать. Не всегда, но чаще, чем вчера. Он чувствовал, как мышцы, ещё утром казавшиеся деревянными, начинают слушаться, и в этом было что-то пьянящее. А потом Сукуна приложил его по-настоящему. Чосо не успел заметить начало движения, только его завершение: тяжёлый удар в грудь, от которого рёбра взвыли, и земля ушла из-под ног. Он рухнул на спину, и дыхание выбило из лёгких полностью, оставив только звон в ушах. Перед глазами плыли серые разводы, и он не мог понять, сколько времени прошло, прежде чем он снова смог вдохнуть. Воздух ворвался в лёгкие с хрипом, и Чосо закашлялся, перевернувшись на бок и уперев ладонь в мокрую траву. Рёбра отозвались тупой, глубокой болью, которая пульсировала в такт сердцу. Сукуна стоял над ним, тяжело дыша и упирая руки в бока. Его грудь вздымалась, и Чосо впервые увидел, что он тоже запыхался. — Живой? — хрипло спросил Сукуна. — Живой, — прохрипел Чосо, сплёвывая вязкую слюну. — Заигрался, — Сукуна выдохнул и провёл ладонью по лицу, стирая влагу. — Не рассчитал. Он протянул руку. Чосо уставился на эту руку, широкую и грубую, с сбитыми костяшками, и не сразу понял, что от него требуется. Сукуна никогда не помогал ему подняться. Ни разу за все эти недели. Он либо ждал, пока Чосо встанет сам, либо рывком поднимал его за ворот, если тот задерживался слишком долго. Чосо ухватился за неё и почувствовал, как его дёргают вверх одним сильным движением. Ноги подкосились, но Сукуна придержал его за плечо, давая восстановить равновесие. — На сегодня хватит, — бросил он, отпуская. Он развернулся и зашагал к дому, оставив Чосо стоять посреди двора. Если Сукуна приложил его даже в полсилы, а он всё ещё стоит на ногах, значит, прогресс был. Сукуна не сказал ни слова похвалы, но его реакция сегодня была чем-то новым. Чосо разогнулся, потянулся, и зашагал к дому. В пятницу Чосо сидел за столом в столовой, подперев голову рукой, и водил пальцем по строчкам договора, который Тансо положил перед ним десять минут назад. Документ был типовым, из тех, что они оформляли десятками каждый месяц, но в пункте о сроках доставки обнаружилось расхождение на двое суток, и теперь Чосо перепроверял цифры, сверяясь с календарём на телефоне и приходными ордерами, которые Тансо методично подшивал в папку, сидя напротив. За окном моросил дождь, и в столовой было почти темно, если бы не лампа над столом, отбрасывавшая жёлтый круг на разложенные бумаги. В коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги, и через секунду в дверях возник Шосо. Он остановился на пороге, опираясь плечом о косяк, и обвёл взглядом присутствующих. — Я беру Лексус, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне в Синагаву. Кто хотел, пусть перепишется на завтра. Сансо, стоявший у окна с кружкой чая, повернул голову. — Не получится, — ответил он ровно. — У нас выезд в Сэтагаю в девять. Клиент подтвердил час назад. Артефакт первого уровня, нужно забрать из хранилища и отвезти на склад. Чосо в курсе. — А мне плевать, что там у вас за выезд, — Шосо оттолкнулся от косяка и шагнул в столовую. — Я предупреждал ещё вчера. Спроси у Кечизу. — Кечизу мне не начальник, — Сансо поставил кружку на подоконник и повернулся к Шосо всем корпусом. — Начальник — Чосо. И Чосо подтвердил выезд нам. Если тебе нужна машина, иди к нему и договаривайся, а не ставь нас перед фактом. Чосо, не поднимая головы от договора, слышал этот обмен репликами краем уха. Тансо, сидевший напротив, на секунду замер с листом в руке, потом молча подшил его в папку и потянулся за следующим. Шосо шагнул ближе к Сансо, сокращая расстояние между ними до вытянутой руки и нависая сверху. — Ты мне ещё поговори, — низко произнёс он. — Вон Тансо сидит и молчит, потому что знает своё место. А ты вечно из себя самого умного строишь. Ты разрешение то у него спросил, прежде чем рот открыть? Сансо не отступил. Он стоял с бесстрастным выражением лица, выпрямив спину, и смотрел Шосо в глаза. — Мы работаем вдвоём, — ответил он. — А ты решаешь свои проблемы тем, что орёшь на всех, кто подвернётся под руку. В прошлый раз, когда ты сорвался на клиенте во время задания, Кечизу пришлось за тебя извиняться и заминать ситуацию. Может, хватит? Шосо замер. Желваки на его скулах заходили, и Чосо, не поднимая головы, почувствовал, как напряжение между ними только растет. Он оторвал взгляд от договора и произнёс, не повышая голоса: — Шосо, остынь. Если у тебя есть аргументы, говори их. Если нет — выйди и возвращайся, когда сможешь разговаривать без грубости. Сансо, не связывайся. Шосо развернулся к нему. Его лицо, только что искажённое злостью на Сансо, теперь горело обидой. — Ты всегда за них, — произнёс он, повысив тон. — Я, значит, виноват, что они вдвоём везде ходят и друг за друга прячутся? В кармане Чосо завибрировал телефон. Он достал его и увидел на экране имя. Наоя. Чосо провёл пальцем по экрану и открыл сообщение, чувствуя, как всё внутри одновременно сжимается и расслабляется, и это сочетание было настолько странным, что он на секунду забыл о Шосо, стоявшем в двух шагах. «Привет. Мы договаривались встретиться, и у меня как раз окно. Скажи куда подъехать?» Чосо начал набирать ответ, и Шосо, заметив это, издал короткий, презрительный смешок. «А куда мы собираемся?» — Ну вот, — произнёс он, разводя руками. — Я тут перед ним душу выкладываю, а он в телефоне сидит. Ты вообще слышал, что я сказал? — Слышал, — ответил Чосо, не поднимая глаз. — Ты недоволен, что я не принимаю твою сторону. Ты считаешь, что близнецы получают больше, чем заслуживают. Это не так, но спорить сейчас я не буду. — Да мне плевать, что ты там считаешь, — Шосо шагнул ближе. Чосо поднял голову и встретился с ним взглядом. Пауза, повисшая между ними, длилась несколько секунд. Шосо стоял, сжимая и разжимая кулаки, и было видно, что он уже пожалел, что начал, но отступать не умел. — У меня сейчас, помимо тебя, у меня есть договор, который нужно проверить, выезд, который нужно подтвердить, и встреча, на которую я должен успеть через два часа, — спокойно произнёс Чосо. — Я не могу разбирать каждую твою обиду по косточкам. Если ты хочешь, чтобы я тебя услышал, говори прямо, что тебе нужно. Телефон снова завибрировал. Чосо опустил взгляд и прочитал новое сообщение от Наои: «Это сюрприз :)» «Я не люблю сюрпризы. Напиши нормально.» Шосо, не дождавшись ответа, повернулся обратно к Сансо. — Ладно, — произнёс он глуше, как будто он выдохся и теперь говорил через силу. — Давай по делу. Мне нужно в Синагаву к десяти. Если я не поеду, то подведу Кечизу, и он будет орать на меня до понедельника. Тебе нужна машина в девять. Может, ты сдвинешься на полчаса? Или поедешь на метро? — Не могу, — терпеливо ответил Сансо. — Клиент принимает артефакт строго в девять. У него рано утром самолёт, он улетает в Осло. Если мы опоздаем, он аннулирует сделку, и мать потеряет комиссию в два с половиной миллиона йен. Ты можешь объяснить Кечизу, что потеря двух с половиной миллионов важнее, чем его настроение? Телефон снова завибрировал. «Ладно, не сюрприз. Просто есть одно место, красивое. Я тебя отвезу и привезу обратно. Скажи куда подъехать?» Чосо на мгновение прикрыл глаза. Он представил себе спокойную прогулку с Наоей, и эта картина, простая и почти банальная, вдруг показалась ему самым желанным, что он мог вообразить. — Шосо, — произнёс он, убирая телефон в карман. — Подожди в коридоре. Одну минуту. Шосо замер. Он явно ожидал чего угодно, но не этого. Несколько секунд он смотрел на Чосо, будто пытаясь понять, что скрывается за этим ровным тоном, потом развернулся и вышел, бросив напоследок: — Да пожалуйста. Чосо дождался, пока его шаги стихнут, и повернулся к близнецам. — Возьмите мою, — сказал он. — Шосо пусть берёт Лексус. А вы поедете на моей. Только бак заправьте, там меньше половины. Сансо моргнул. Тансо, до этого молча подшивавший бумаги, поднял голову и посмотрел на Чосо долгим взглядом. — А ты? — спросил он тихо. — Я доберусь сам, — ответил Чосо, поднимаясь из-за стола. — Меня подвезут. Он набрал ответ Наое, отправил и убрал телефон в карман, чувствуя, как внутри, под слоем усталости, медленно разливается предвкушение. «Давай у комбини.» «Через полтора часа буду.» Чосо вышел из дома в половине десятого, когда дождь уже перестал и только мокрый асфальт блестел в свете уличных фонарей, отражая жёлтые полосы, дрожавшие под ветром. Он шёл к комбини тем же маршрутом, что и в прошлый раз, но теперь внутри не было той лихорадочной неловкости, которая заставляла его сжимать пальцы в карманах. Он всё ещё думал. Думал о том, что если Наоя является частью плана, в который он не посвящён, то каждый его шаг навстречу этому человеку может быть использован против него. Но эти мысли, ещё вчера казавшиеся невыносимо тяжёлыми, теперь звучали приглушённо. Он слишком устал и вымотался за день, чтобы анализировать. Он позволил себе просто хотеть, чтобы вечер прошёл хорошо, и не думать о последствиях. Чосо подошёл к парковке, где уже стояла иномарка, и в свете фонарей корпус казался влажным после недавнего дождя. Дверца со стороны водителя открылась, и Наоя выбрался наружу, выпрямился, захлопнул её за спиной. На нём был тёмный бомбер и джинсы, волосы, как всегда, растрёпаны, и при виде Чосо его лицо осветилось широкой улыбкой. — Привет, — произнёс он с неподдельным удовольствием, что Чосо на секунду забыл, что хотел сказать. — Привет, — ответил он, останавливаясь в паре шагов. — Я уж думал, ты передумаешь, — Наоя сунул руки в карманы бомбера и окинул его взглядом. — Но ты пришёл. Даже раньше, чем мы договаривались. — Ты тоже. — Ну, я вообще-то ждал, — он усмехнулся. — Это другое. Чосо протянул ему небольшой пакет. — Что это? — спросил Наоя, заглядывая внутрь. — Твоя толстовка. Я забыл отдать. Наоя вытащил толстовку из пакета, повертел в руках и вдруг покачал головой. — Не помню такую. Может, это не моя. — Твоя, — терпеливо сказал Чосо. — Ты дал мне её на парковке. — Не было такого, — Наоя запихнул толстовку обратно и сунул пакет Чосо в руки. — Это твоя. Я её вообще не узнаю. — Она дорогая. — Тем более. Будешь в ней ходить и вспоминать меня. — То есть, она твоя, — все же подловил его Чосо. Наоя улыбнулся ещё шире, развернулся к машине и открыл пассажирскую дверцу. — Неправда. Садись, — бросил он через плечо. — Я тебе так и не сказал, куда мы едем, кстати. — Я заметил, — ответил Чосо, садясь в машину и опуская пакет на пол заднего ряда. — Это потому что сюрприз, — Наоя обошёл капот и скользнул на водительское сиденье. — Пристегнись. Поехали. В салоне пахло кожей и чем-то едва уловимым, запахом чистоты, как будто Наоя провёл здесь влажную уборку, что совсем не вязалось с его обычной небрежностью. Чосо пристегнулся и оглядел приборную панель, на которой не было ни пылинки. — Ты помыл машину, — заметил он. — Ага, — Наоя захлопнул дверцу. — Решил, что раз везу тебя, должно быть красиво. Ты же у нас ценитель порядка. — Я не ценитель порядка. Просто заметил. — Ну да, ну да, — Наoя усмехнулся и зажал кнопку зажигания. Двигатель заурчал мягко и ровно, и машина плавно выехала с парковки, вливаясь в поток редких ночных автомобилей. Наоя вёл уверенно, одной рукой держа руль, а второй постукивая пальцами по колену в такт музыке, льющейся из динамиков. Это было что-то инструментальное, с мягкими переливами фортепиано и едва слышным басом, и Чосо, сам не заметив как, начал расслабляться. Чосо смотрел на проплывающие за окном огни и думал о том, как странно всё обернулось. В прошлый раз, когда они вот так же сидели в этой машине, возвращаясь с парковки у комбини, он почти уснул на этом самом сиденье под тихую музыку из динамиков. Теперь он снова здесь, снова слушает музыку, но всё же не знает, куда они едут. Он попытался угадать. Может, в какой-нибудь бар в центре. Может, в то же кафе, где они сидели в прошлый раз. Может, ещё куда-то, о чём он никогда не слышал и где никогда не был. Он бы мог просто спросить, но отчего-то не спрашивал. Может, ему самому хотелось, чтобы это оставалось сюрпризом, да и чувствовал он себя почти спокойно. Но это «почти» заставляло его сомневаться: правильно ли, что они так быстро сблизились? Может, он слишком легко согласился? Может, не стоило? Машина свернула на шоссе, уходившее за город, и Чосо почувствовал, как внутри что-то сжимается. Огни витрин и фонарей остались позади, теперь за окном тянулись тёмные холмы и редкие огни фермерских домов, и Чосо вдруг осознал, что они уезжают из Токио. — Куда мы едем? — спросил он, и голос прозвучал резче, чем он хотел. Наоя покосился на него, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — За город. Убивать тебя, — Чосо не улыбнулся. Его пальцы, лежавшие на колене, сжались. Наоя заметил это и тут же закатил глаза. — Да шучу я, шучу. Расслабься. Я тебя везу в одно красивое место. Если тебе не понравится, можешь дать мне по щекам. Я разрешаю. — Я тебя уже бил, — ответил Чосо. — Результат так себе. — Ну, значит, плохо бил, — Наоя хмыкнул. — Но если серьёзно, там правда красиво. Я бы не повёз тебя в какую-то дыру. Ты мне доверяешь? Чосо отвёл взгляд к окну, чуть поджав губы. Буквально месяц назад ответ был очевиден, но сейчас заставлял задуматься. — Пока не знаю. Наоя кивнул, будто ожидал именно этого ответа, и прибавил скорость. Чосо смотрел на тёмные холмы за окном и чувствовал, как внутри медленно оседает тревога. Дорога, сузившись до двух полос, запетляла вверх, уходя в горы. Наоя сбавил скорость и свернул на узкую асфальтированную площадку, огороженную невысоким барьером. Он заглушил двигатель и вышел первым, и Чосо, выбравшись следом, замер на секунду, чувствуя, как холодный горный воздух касается лица. Они стояли на краю смотровой площадки, и под ними, насколько хватало глаз, раскинулся ночной Токио. Миллионы огней, рассыпанных по равнине, мерцали и переливались, уходя к горизонту, и в этом море света было что-то почти нереальное, будто кто-то опрокинул на землю звёздное небо. Ветер, чистый и холодный, гудел в кронах сосен за спиной, и фонари, расставленные вдоль барьера, отбрасывали на асфальт ровные жёлтые круги, в которых кружилась мошкара. Людей не было. Только они двое, шум ветра и огни. — Ну? — Наоя обернулся к нему, и в его глазах, карамельных и почти золотых в свете фонарей, плясали черти. — Стоило того? Чосо опирался ладонями о холодный металл барьера, не сводил взгляда с города. Наверное, это то, что называют созерцанием возвышенного. Ветер трепал его волосы, оглаживал кожу, и воздух здесь был другим: чистым, почти ледяным. Ему было хорошо. Он был бы рад здесь оказаться в одиночестве, но Наоя привёз его сюда. Наоя, который не знал почти ничего о его предпочтениях, но каким-то образом угадал, попал в точку, и Чосо не мог понять, было это случайностью или чем-то большим. — Красиво, — произнёс он. — Ага, — Наоя стоял рядом, засунув руки в карманы куртки. — Я когда первый раз сюда приехал, час простоял. Просто смотрел. Курить не хотелось, домой не хотелось, вообще ничего не хотелось. Редкое чувство. — Ты часто сюда приезжаешь? — Пару раз в год. Чосо кивнул. Сам он редко позволял себе такое, но сейчас, стоя на этой горе, он вдруг понял, что именно этого ему и не хватало все последние недели. — Я в Киото люблю один храм, — произнёс Наоя, не отрывая взгляда от огней. — Сандзэн-ин, в Охаре. Знаешь? Там, в горах, на севере. Мы туда редко ездили, но когда отец брал меня с собой, я запоминал надолго. Сидишь на веранде, а перед тобой сад, мхи, клёны, и ветер так же гудит, как здесь. Только пахнет не соснами, а сандалом. Чосо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он помнил это место не отчётливо, а урывками: каменные фонари вдоль дорожки, склон горы, уходящий в туман, и рука, державшая его за плечо. — Да.. Меня туда тоже отец приводил, — негромко ответил Чосо. — Я почти не помню. — Правда? — Наоя повернул голову и посмотрел на него. — Ты же жил в Киото, да? Я забыл. — До двенадцати лет, — ответил Чосо. — А потом мы переехали. — И ты не говорил. — Ты не спрашивал. — Ну, значит, у нас общий храм, — Наоя хмыкнул и снова уставился на огни. — Это что-то вроде знака, да? Чосо про себя подумал, что, может быть, и так. Может быть, всё, что происходило между ними, было не просто чередой случайностей, а чем-то, что началось задолго до их встречи в баре. Хотя, с другой стороны, всё это легко объяснялось их положением. — Я иногда думаю, — произнёс Наоя задумчиво, всё ещё глядя на огни. — Мы же с тобой из одного мира. Ну, в смысле, магического. Но у нас в семье все техники на скорости, на физике, а у вас — кровь. Совсем другой принцип. Я, когда мелкий был, вообще не понимал, как это работает. Думал, это что-то вроде алхимии. Он усмехнулся и покосился на Чосо. Тот подобрался и молчал, чувствуя, куда ветер дует, но не подавая виду. — А ты, наверное, с детства умеешь, да? — продолжил Наоя лёгким, почти светским тоном. — Ну, управлять кровью. Это же врождённая техника, как у нас. Но это же, наверное, больно? Вопрос был задан так, будто Наоя размышлял об этом давно и теперь, под настроение, решил озвучить, но Чосо часто думал, что ни одно слово этого человека не бывает случайным. Если Наоя спрашивал, значит, ему это зачем-то нужно, и это заставляло Чосо держать оборону. — Больно, если перестараться, — ответил он наконец. — Но это не главное. — А что главное? — Наоя приподнял бровь. — Контроль? Концентрация? Чосо помедлил. Каждый его инстинкт кричал ему остановиться, сменить тему, отшутиться, но он не мог придумать, как это сделать, не выдав своего напряжения. — И то и другое, — ответил он. — И ещё много чего. — Покажешь? Вопрос повис в воздухе. Не любопытство это нихрена. Наоя же наверняка проверял его, прощупывал границы, и от того, как Чосо ответит сейчас, зависело, насколько далеко он позволит ему зайти в следующий раз. — Нет. — Ну Чосо, — протянул он, склонил голову набок и обезоруживающе, слишком обаятельно улыбнулся. — Я ж не прошу тебя секреты клана выкладывать. Просто покажи что-нибудь. Самое простое. Каплю крови. Ну что тебе стоит? — Самое простое — это и есть секрет клана, — ответил Чосо, и уголки его губ дрогнули против воли. — Ты хочешь, чтобы я нарушил правило ради твоего развлечения? — Не ради развлечения, — Наоя прижал руку к груди в притворно-обиженном жесте. — Ради науки. Я ж маг, мне интересно. Я просто хочу понять, как это выглядит со стороны. — Посмотри в учебнике, — сухо предложил Чосо. — В учебнике скучно, — Наоя отмахнулся. — В учебнике написано «магия крови позволяет манипулировать кровью». Спасибо. А я хочу увидеть живьём. Ты же можешь из одной капли что-нибудь сделать? Шип, сферу, что угодно? Чосо вздохнул. Этот разговор начинал его утомлять, но где-то глубоко внутри он чувствовал, что Наоя не давит, не требует, а скорее играет, и эта игра, при всей её очевидной манипулятивности, была почти беззлобной. — Могу, — ответил он. — Но не буду. — Почему? — Потому что ты потом будешь знать, как это работает. И в следующий раз, когда мы окажемся по разные стороны, ты используешь это против меня. Наоя ничего не ответил сразу. Улыбка, только что широкая и наглая, сошла с его лица медленно. Он опустил глаза, потом поднял их снова, и в этом коротком движении Чосо уловил неуверенность. Возможно, в первый раз с начала их общения. — А ты думаешь, мы ещё окажемся по разные стороны? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем раньше. Он не знал, что ответить. Он хотел бы сказать «нет», но это было бы ложью, а врать сейчас особенно не хотелось. Наоя выждал ещё несколько секунд, потом выдохнул и сунул руки глубже в карманы. — Ладно, — Наоя снова улыбнулся, возвращая тону голоса дурашливость. — Не хочешь — не показывай. Но ты же понимаешь, что я теперь буду ещё сильнее любопытствовать? — Понимаю, — помимо его воли, проскользнула тёплая, почти незаметная усмешка. — И ты всё равно не покажешь? — Нет. — Даже если я очень-очень попрошу? — Даже если ты на колени встанешь. Наоя расхохотался, запрокинув голову, и звонкий и искренний звук, разорвал тишину горы, отразившись от стволов сосен. Чосо смотрел на него и чувствовал, как внутри медленно отпускает. Он всё ещё был настороже, но, казалось, даже если это игра, то она становится слишком сложной, чтобы быть просто игрой. — Ладно, проехали, — объявил он. —Но ты мне должен моральную компенсацию. — За что? — Чосо приподнял бровь. — За разбитые надежды, — Наоя развёл руками. — Я, можно сказать, репетировал перед зеркалом. А ты — «нет», и всё. Где справедливость? — Ты не репетировал перед зеркалом. — Репетировал, — Наоя поднял руку в притворно-торжественном жесте. — Я встал перед зеркалом, посмотрел на себя и сказал: «Наоя, ты красавчик, у тебя всё получится». А потом приехал сюда, и ты меня обломал. — Боги… — Чосо выдохнул, не противясь улыбке, ширившейся на лице. — И что ты хочешь в качестве психологической поддержки? — Погреться в машине, а то я уже нихрена не чувствую. Чосо фыркнул. Он действительно замёрз, хотя не замечал этого, пока Наоя не сказал. Ветер на горе был пронизывающим, и пальцы, сжимавшие край барьера, немели. Он оттолкнулся от ограждения и направился к машине. Наоя завёл двигатель и включил печку, и через минуту воздух начал согревать озябшие щёки. Чосо откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — Знаешь, что я понял? — произнёс Наоя, устраиваясь поудобнее. — Ты не умеешь отдыхать. — Умею, — Чосо приоткрыл глаза, повернув голову к Наое. — Нет. Ты даже сейчас сидишь как на переговорах. Расслабься. Вот, смотри. Он сполз по сиденью вниз, закинул голову на подголовник и вытянул ноги, насколько позволяло пространство. Поза получилась до абсурда расслабленной, почти неприличной, и Чосо, глядя на него, не сдержал короткого, тихого смешка. — И долго ты так собираешься сидеть? — спросил он. — Пока ты не примешь такую же позу, — ответил Наоя, не открывая глаз. — Это вообще-то дзен-техника. Меня научил один старый маг в Киото. Он говорил: «Наоя, если ты не умеешь расслабляться, ты сдохнешь к сорока годам». И я ему поверил. — Мудрый был человек. — Он был пьяницей и браконьером, но да, мудрый. Чосо хмыкнул и откинулся на спинку. Поза далась ему с трудом: мышцы, привыкшие к постоянному напряжению, сопротивлялись, и он чувствовал себя почти неловко, но через минуту это прошло. Он вытянул ноги и запрокинул голову, глядя в потолок салона, и вдруг понял, что улыбается. — О, прогресс, — Наоя повернул голову и посмотрел на него с довольным выражением. — Ещё пара таких вечеров, и ты научишься лениться. — Там уметь нечего. — Это целая наука, а у тебя отличный учитель. Чосо фыркнул и покачал головой, но улыбка не исчезла. Он чувствовал, как где-то под рёбрами зарождается странное, почти забытое тепло, и оно поднималось выше, к горлу, распирало изнутри, пока не вырвалось наружу коротким, беззвучным смехом. Он даже не знал, над чем смеётся. — Ты чего? — спросил Наоя, приоткрыв один глаз. — Не знаю, — ответил Чосо, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Ты идиот. — Это я знаю, — Наоя ухмыльнулся. — Но ты со мной время проводишь. Так что кто из нас идиот? — Всё равно ты, — ответил Чосо, и Наоя рассмеялся в ответ, и этот смех, переплетаясь с его собственным, заполнил салон, смешиваясь с тихой музыкой из динамиков и гулом печки. Они просидели так ещё какое-то время, перебрасываясь короткими, ленивыми фразами о пустяках. Наоя рассказал, как в детстве пытался научиться жонглировать и разбил одну из наград отца — не самую ценную, но ту, которой старик особенно гордился, потому что взял её в двадцать лет, ещё будучи никем. Неделю после этого Наоя ходил по дому с таким лицом, будто не имеет к пропаже никакого отношения, и даже сам поверил в эту версию, но отец, разумеется, знал с первого дня и просто ждал, когда сын признается. Так и не дождался. Чосо, слушая это, вдруг подумал, что Наоя, рассказывая о себе, не приукрашивает и не выставляет себя в выгодном свете или же с течением времени это просто стало не так важно. Чосо почувствовал странное, почти забытое ощущение: ему не нужно контролировать каждое своё слово. Он сидел в машине с человеком, который сам был стихией, непредсказуемой и неуправляемой, и от этого становилось легче, потому что если Наою невозможно просчитать, то можно перестать пытаться. Это пугало, но в то же время освобождало. Чосо рассказал, как однажды, в первый год работы, перепутал два контейнера с артефактами и отправил клиенту в Осаку проклятый кинжал второго уровня вместо заказанного защитного амулета. Клиент открыл посылку прямо в присутствии жены и детей, и, если бы не Эсо, который за четыре часа домчался до Осаки и всё уладил, у клана Камо могло бы быть на одного недоброжелателя больше. Наоя посмеялся совершенно искренне, Чосо вдруг стало легко. Он не думал о том, как выглядит со стороны. Не думал о том, что его слова могут быть использованы против него. — Слушай, — произнёс Наоя, когда они отсмеялись над очередной байкой, и его голос, всё ещё мягкий, стал чуть тише. — Мне нравится, когда ты смеёшься. Чосо хотел сказать что-то язвительное, что-то, что вернуло бы разговор в безопасное русло, но не смог. Вместо этого он просто сидел, глядя сквозь лобовое стекло, и чувствовал, как внутри медленно оседает всё, что копилось между ними неделями и он наконец перестал бороться с мыслью, что ему просто хорошо. Тишина, повисшая в салоне, была спокойной и умесной. Чосо смотрел на огни и не заметил, как Наоя перестал отбивать ритм пальцами по колену. Он не заметил приготовлений, потому что их не было. Наоя не раздумывал и не колебался. Он заметил только движение, когда оно уже началось. Наоя наклонился вперёд, медленно, но без колебаний, и его ладонь легла на подголовник пассажирского сиденья, рядом с виском Чосо. Чосо повернул голову и увидел его лицо слишком близко: карамельные глаза, расширенные зрачки, рот, чуть приоткрытый, и в этом лице, лишённом привычной насмешки, было что-то, отчего у Чосо внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз. Он не успел ни отодвинуться, ни сказать хоть слово. Губы Наои коснулись его губ, мягко и почти невесомо, и это прикосновение, неожиданное и чужое, обожгло его, как удар тока. Чосо дёрнулся назад, вжимаясь спиной в дверцу, и локоть его с глухим стуком ударился о пластик. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлыми, частыми толчками. Он прижался плечом к холодному стеклу, чувствуя, как воздух застревает в лёгких, и смотрел на Наою широко раскрытыми глазами, не в силах выдавить из себя ни звука. Идиот всё-таки он. Сразу было всё понятно, не надо было даже гадать о характере их отношений. Наоя замер в той же позе, в какой наклонился к нему, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Его лицо, только что открытое и почти беззащитное, изменилось. Улыбка исчезла, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал холодным, и Чосо стало не по себе. — Блять, — глухо и почти зло произнёс Наоя, откидываясь на своё сиденье. Он не смотрел на Чосо, уставившись в лобовое стекло. — Я думал... Ладно, проехали. Не надо было. Он замолчал и провёл ладонью по лицу, закрывая глаза. Чосо смотрел на него и чувствовал, как внутри, под слоем паники, медленно поднимается жар неловкости и стыда. — Прости, — выдавил он наконец, и голос его, севший до хрипа, прозвучал почти жалко. — Я не... я просто не ожидал. Я вообще не планировал ничего такого. Ну, когда шёл сюда. Я думал, мы просто гуляем. Наоя повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был спокойным, даже слишком, и он вспомнил этот взгляд. Так Наоя смотрел на него в ресторане, когда говорил «зачем нам девочки, когда есть ты», и так он смотрел, когда предлагал заплатить за улыбку. Холодный, изучающий, лишённый всего того, что Чосо привык видеть в нём в последние встречи. — «Просто гуляем», — зло передразнил Наоя, что резануло по нервам. — Ну да, конечно. Ходишь со мной по свиданиям, но продолжаешь делать вид, что это не так. Типа ты тут случайно. Типа ты не в курсе. Удобно, да? Можно в любой момент сказать «я же не обещал» и свалить. — Ты ахренел? — резко отозвался Чосо. — Я не это имел в виду. Наоя замер на секунду, потом выдохнул и откинулся на спинку. Злая складка у губ разгладилась, и он покачал головой. — Ладно, — произнёс он уже тише, без прежнего напора. — Я вспылил. Всё. Чосо отвёл взгляд к окну. Он всё ещё чувствовал укол от его слов, но обида уже смешалась с растерянностью, и он не знал, какое из этих чувств сильнее. — Я правда не это имел в виду, — повторил он, и слова полились сбивчиво. — То есть я не то чтобы против. Просто... я не знаю. У меня никого не было уже семь лет. Я не помню, как это вообще делается. И я не думал, что ты захочешь... вот так. Я думал, мы просто... Я не знаю. Я не был готов. Он осёкся, чувствуя, как щёки снова начинает жечь, и уставился на свои руки, сжимавшие край куртки. Ладно, теперь он точно оправдывается. Но это была правда. Наоя медленно повернул голову и посмотрел на него. — Семь лет, — тихо повторил Наоя с невесомой усмешкой. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — ответил Чосо, не поднимая глаз. — Я не вру. Наоя выдохнул, длинно и шумно, и потёр переносицу пальцами. Усмешка, только что мелькнувшая на его лице, погасла, и он снова стал серьёзным. — Слушай, — устало произнёс он. — Я не знаю, что ты там себе думаешь. Может, ты думаешь, что я к тебе подкатываю, потому что ты красивый и я так развлекаюсь. Может, ты думаешь, что мне просто скучно. Я не знаю, что ты думаешь, но я... — он запнулся и вдруг усмехнулся, коротко и как-то криво. — Блять. Я не умею это говорить. Я не умею вот это всё: «давай держаться за руки и смотреть на звёзды», — он гениально повторил пищащую интонацию, а после вернулся к нормальному голосу. — Я пробовал, не получается. Но ты мне реально нравишься. Просто нравишься. Чосо смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ему хотелось верить. Ему хотелось верить так сильно, что это желание почти причиняло боль. Но где-то глубоко, под слоем усталости и потрясения, он помнил, что Наоя — отличный актёр. Наоя играет роли и говорит то, что нужно, чтобы получить желаемое. Рациональная часть не давала ему расслабиться до конца, даже сейчас, когда каждое слово Наои звучало так искренне, что хотелось забыть обо всём и просто поверить. — Ты мне тоже, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Но я не... я не могу просто взять и переключиться. — А я и не прошу, — Наоя покачал головой. — Я просто прошу не отмораживаться. Если ты не готов — ок. Скажи: «Наоя, ты мудак, отвали». И я отвалю. На время, конечно. Но не сиди как статуя. Это бесит. — Я не сижу как статуя, — Чосо почувствовал, как уголки губ дрогнули помимо воли. — Сидишь, — Наоя ткнул пальцем в его сторону. — У тебя сейчас лицо как на переговорах. Я тебя целую, а ты думаешь о годовом отчёте. Чосо издал короткий нервный смешок и почувствовал, как что-то в груди, сжатое и тугое, начало понемногу отпускать. — Я не думал об отчёте. — А о чём думал? — О том, что у тебя пирсинг на языке, — честно ответил Чосо. Наоя моргнул, потом уставился на него, потом вдруг тихо рассмеялся. — Пирсинг, — выдохнул Наоя, всё ещё смеясь. — Блять. Я ему душу открываю, а он думает о пирсинге. Классика. — Ты сам спросил. — Я не ожидал такого ответа, — Наоя взглянул на него и тепло улыбнулся. — Ладно. Это лучше, чем «убери руки, я тебя не знаю». А ты в курсе, что насчёт пирсинга все врут? — О чём ты? — Чосо нахмурился. — Он холодный или горячий? — Это же металл, — произнёс он, не до конца уверенный в своих словах. — Он не может быть горячим. — Логично, — повторил Наоя, и в его голосе мелькнула лёгкая, почти неуловимая усмешка. — А если я скажу, что он тёплый? От тела. Ты же не знаешь наверняка. Чосо открыл рот и закрыл. Он действительно не знал. Его познания в пирсинге ограничивались наблюдениями и тем, что он когда-то читал или слышал от кого-то. Ему кто-то говорил, что это ощущается как холодное. Но он не мог вспомнить кто. — Но я тоже не знаю точно, — Наоя улыбнулся шире, точно игрался. — Хочешь проверить своё предположение? Чосо сглотнул и замер. Чосо смотрел на Наою и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он всё понял. И он знал, что Наоя знает, что он понял. — Да, — выдавил он наконец, и голос его прозвучал глуховато, но твёрдо. Наоя не стал ни спрашивать, ни уточнять, ни тянуть паузу, которая могла бы дать Чосо время передумать или снова выставить защиту. Он медленно наклонился к Чосо, и его лицо приблизилось, и воздух между ними, до этого холодный и сухой, вдруг стал горячим, почти невыносимым, как перед грозой, когда нечем дышать и хочется, чтобы всё уже случилось. Губы Наои коснулись его губ снова, мягко, почти невесомо, будто он пробовал, как Чосо отреагирует. Наоя чуть отстранился, давая ему возможность отодвинуться, если он захочет, и Чосо не отодвинулся. Он поднял руку, опуская ее на крашенные волосы. Наоя наклонился снова, и его губы, сухие и горячие, на этот раз задержались дольше, и он чуть надавил, и Чосо, сам не заметив как, приоткрыл рот. Казалось, что не он вёл тело, а наоборот, и оно перестало сопротивляться и начало подчиняться чужому ритму. Язык Наои скользнул по его нижней губе, влажный и тёплый, и Чосо почувствовал металл. Маленькая, гладкая бусина, которая обязана быть холодной, и он приготовился к ощущению колючего холода, который должен был отрезвить, вернуть его в реальность. Но бусина оказалась тёплой. Она нагрелась от тела, от дыхания, от всего того, что делало её частью живого, дышащего человека, а не предметом вне. И в то же время это было так очевидно, что он вдруг осознал: он никогда не верил в то, что пирсинг холодный. Он просто повторял чужие слова, не проверяя, не думая, принимая как данность, потому что так было проще. А когда доходило до того, чтобы подумать самому, он предпочитал врать самому себе.