Дороже улыбки

Утро четырнадцатого дня началось со свинцовой тяжести в теле, будто за ночь мышцы не отдохнули, а налились чем-то вязким и неподъемным. Чосо проснулся от того, что солнечный свет пробивался сквозь щель между занавесками и ложился на лицо тонкой горячей полосой, и он лежал, не открывая глаз, чувствуя, как веки нагреваются, а в голове медленно, лениво прокручиваются обрывки вчерашнего дня. Слова Сукуны, его скучающая интонация, то, как он легко и почти беззлобно обнажал правду, на которую Чосо смотреть не хотел. Всё это всплывало снова и снова. Он сел на футоне, провёл ладонями по лицу, растирая кожу до лёгкого жжения, и замер, тяжело выдохнув. День тянулся медленно, заполненный мелкими, необязательными делами, за которые Чосо цеплялся, чтобы не сидеть без движения и не давать мыслям заполнять голову целиком. Он разобрал почту, ответил на два письма от клиентов, проверил сводки со склада, которые Эсо скинул ещё вчера вечером, и заставил себя съесть онигири, оставшийся с завтрака, хотя вкуса почти не чувствовал, только механически пережёвывал рис и водоросли, запивая остывшим чаем. Телефон лежал на столе экраном вверх, и каждый раз, когда Чосо отрывал взгляд от бумаг или от окна, он натыкался на тёмное стекло, в котором отражался только потолок и край лампы. Он ловил себя на том, что тянется к нему без причины, просто чтобы взять в руку, проверить, не пропустил ли вызов. Он злился, заставлял себя уходить в другую комнату, оставляя телефон в столовой, но через несколько минут возвращался, будто его притягивало невидимой нитью, и снова брал в руки, проверял, и снова ничего, и снова откладывал. В один из таких моментов он поймал себя на том, что стоит у окна, сжимая телефон в ладони, и смотрит на деревья, а в груди ворошилось что-то похожее на ожидание, глупое и бессмысленное, от которого он не мог избавиться. К вечеру, когда за окном уже сгустились сумерки и в столовой стало темно, Чосо сидел перед ноутбуком, который давно перешёл в режим ожидания, и вертел телефон в пальцах, то включая экран, то выключая. Он открыл чат с Наоей, просто провёл пальцем по экрану, и увидел пустое поле ввода и курсор, мигающий в ожидании текста. Пальцы сами легли на клавиатуру, набрали короткое слово, и Чосо уставился на него. «Жив?» Он смотрел на два иероглифа, такие простые и в то же время унизительные, и чувствовал, как внутри всё переворачивается от стыда и злости на себя. Ради чего это на самом деле? Чтобы получить ещё одну порцию жалкого и ненужного внимания? Палец завис над кнопкой отправки, и Чосо замер, почти задержав дыхание, и в последний момент, за секунду до того, как нажать, он резко стёр сообщение и отбросил телефон на стол. Следующий день выдался таким же пустым и тягучим, как и предыдущий, и Чосо, проснувшись, сразу понял, что снова будет ловить себя на бессмысленном ожидании и раздражаться от этого. Он провёл утро за бумагами, перенося их из одного угла дома в другой, и к полудню, когда солнце уже стояло высоко и заливало столовую ровным, почти летним светом, он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на телефон, лежавший экраном вниз. Когда он протяжно завибрировал, Чосо вздрогнул, и рука метнулась к корпусу, перевернула, провела по экрану, и он поднёс трубку к уху, не успев даже подумать, что делает. На том конце что-то шуршало, трещало, а потом раздался резкий и раздраженный голос Наои. — Привет, — бросил он, и Чосо услышал, как он выдохнул сквозь зубы. — Слушай, я в такой дыре, ты бы знал. Деревня какая-то, название даже не выговоришь. Тут, говорят, проклятие особого уровня завелось, люди пропадают, скот дохнет, всё как по учебнику. Я вчера с утра приехал, весь день ползал по этим лесам, по горам, все развалины обшарил, храмы, колодцы, сараи, блять, даже сортиры деревенские проверил. Ни-че-го. Он замолчал на секунду, и Чосо услышал, как ветер снова бьёт в микрофон. — А сегодня с утра опять пошёл, — продолжил Наоя, и голос его стал ещё более возмущённым. — Думал, может, ночью себя проявит, может, следы какие оставит. Хрен там. Тишина, будто и нет ничего. А то, что скот дохнет, так это, может, волки или болезнь какая, а люди пропадают, потому что в лес ходят гулять. А я тут сиди, жди, пока оно соизволит вылезти. И пока не найду, не уеду. Внутри медленно разлилось облегчение, заполняя грудь приятным теплом. Может быть, Наоя звонил не потому, что хотел поговорить с ним, не потому, что вспомнил о нём посреди своих дел, а просто чтобы выплеснуть злость, чтобы найти живого человека, которому можно пожаловаться на дурацкое задание. И всё же он слушал и не сбрасывал. — Да я бы его, если б нашёл, за два удара уложил, — Наоя снова заговорил, и интонация стала очевидно хвастливой. — Ты же знаешь, я быстрый. Оно бы даже понять не успело, что сдохло. А так сижу тут, как дурак, жду непонятно чего. Уже б домой уехал, честное слово. Только отец потом мозг вынесет, что задание не выполнено. Он снова замолчал, и в трубке слышалось только его дыхание, тяжёлое и частое, будто он шёл быстрым шагом, и шум ветра, который то усиливался, то почти затихал. Чосо сидел, прижав телефон к уху, и чувствовал, как его собственное дыхание незаметно подстраивается под этот ритм, становится поверхностнее, а мысли, до этого вялые и разрозненные, и вовсе останавливаются, уступая место спокойной пустоте. — Ладно, чего я тебе жалуюсь, — вдруг тише произнёс Наоя. — Справлюсь. Найду эту тварь, прибью и вернусь в Токио. Там хоть кофе нормальный есть, а не эта бурда, которую тут варят. Ты там как? Голос Наои всё ещё звучал у него в ушах, тёплый и живой, и Чосо, сам не заметив, как это вышло, ответил тем же тоном, каким провожал братьев на задания. — Будь осторожен, — произнёс он, и только когда последний звук сорвался с губ, до него дошло, что он сказал, и кому. В трубке резко стало тихо. Не было слышно ни дыхания, ни шагов, ни ветра, только плотная, гулкая тишина, которая, казалось, заполнила собой всё пространство. Кровь прилила к лицу, и он почувствовал, как запылали щёки, как кончики пальцев, сжимавшие телефон, стали холодными и влажными, как в груди сжалось от стыда, острого и обжигающего, и он не знал, куда деть глаза, хотя в комнате никого не было, и Наоя не мог его видеть. Он хотел сказать что-то ещё, объяснить, что это просто привычка, что он говорит это всем, что это ничего не значит, но слова растерялись и растворились в чувствах, и он просто сидел, слушая тишину в трубке и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. — Да, — раздалось наконец и прозвучало странно, почти серьёзно. — Постараюсь. Наоя замолчал на секунду, будто сам не знал, что ещё сказать, а потом добавил, уже с лёгкой, почти невесомой усмешкой: — Ты тоже… не скучай там особо. Ладно? — Ладно, — через силу выдавил из себя Чосо. — Ну всё, пойду я, — бросил Наоя, возвращая голосу деловитость и бодрость. — А то уже темнеет, а мне ещё пару храмов обойти надо. Если что, наберу. В трубке раздался щелчок, и наступила тишина. Чосо опустил телефон на колено и замер. В теле разрасталась давящая тяжесть, щёки всё ещё горели, и пальцы мелко подрагивали. Он сказал это Наое. И сказал это так же, как говорил братьям, как говорил Юджи, когда тот уходил на тренировку, как говорил Кечизу, когда он ехал на задание в другую префектуру. И Наоя ответил, не рассмеялся, не отпустил грязную шутку, а ответил так, будто эти слова действительно что-то для него значили. Чосо потёр переносицу пальцами, чувствуя под ними горячую и влажную кожу, и заставил себя встать, подойти к окну, открыть створку. В комнату ворвался прохладный воздух, и он стоял, опираясь ладонями о подоконник. На шестнадцатый день телефон зазвонил, когда Чосо стоял у того же окна в столовой, допивая вторую кружку остывшего кофе. За спиной, за большим столом Норансо раскладывал накладные по датам, и тихий шелест бумаги смешивался с монотонным гулом холодильника из кухни, создавая привычный, убаюкивающий фон. Он не ждал звонка так рано, ещё не было и девяти, и, взглянув на экран, увидел незнакомый номер, один из тех, что мелькали в списке вызовов последние две недели с утомительной регулярностью. Он принял вызов и поднёс трубку к уху, уже зная, чей голос услышит. — Привет, — выдохнул Наоя с вымотанной хрипотой. — Ну что, нашёл я эту тварь. Всю ночь провозился, но нашёл. И убил, кстати, с двух ударов, как и говорил. Почти. Чосо упёрся плечом в оконный косяк, чувствуя, как холод от стекла проникает сквозь ткань рубашки, и медленно вдохнул, прежде чем ответить. — Что значит «почти»? — Да ерунда, — отмахнулся Наоя, и Чосо услышал, как он, кажется, переменил позу, потому что в трубке что-то зашуршало, и дыхание на секунду сбилось, стало чаще и поверхностнее. — Увернулся неудачно, задело плечо и бок. Но эта тварь выглядит куда хуже, поверь. Я её, если честно, на куски разнёс, она даже пискнуть не успела. А то, что мне досталось, это так… Мелочи, до свадьбы заживёт. — Что конкретно случилось? — нетерпеливее произнес Чосо. — Да неважно, — уклончиво произнес он. — Пара царапин, говорю же. Я сейчас в Киото еду, к родителям, старик подлатает. У него рука лёгкая, к утру уже бегать буду. Ты лучше скажи, как у тебя дела? А то я тут в лесу ночевал, даже не знаю, что в мире происходит. Война не началась? Токио ещё стоит? Чосо помолчал, глядя на серое небо за окном и размышляя, почему ему вообще есть дело до того, как чувствует себя Наоя. — Слушай, — произнёс он наконец. — Ты можешь звонить со своей основной симки. Я тебя разблокирую. Всё равно каждый раз новый номер светится, я уже устал блокировать. — О, — протянул он после небольшой паузы, и в голосе прорезалась знакомая растянутая интонация. — Ну, ладно. Тогда до вечера, наверное. Мне ещё до Киото тащиться, а там отец со своими расспросами. — Давай, — ответил Чосо и нажал на отбой. Он опустил телефон и замер у окна. В комнате было тихо, даже слишком, и Чосо вдруг вспомнил, что не один. Он обернулся и увидел брата: Норансо сидел, замерев с ручкой в руке, и смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось такое неприкрытое изумление, какое Чосо не видел у него никогда. Поймав взгляд, Норансо тут же отвёл глаза, опустил голову к бумагам и сделал вид, что ничего не произошло. Вечером того же дня Чосо сидел на кухне, привалившись спиной к стене и вытянув ноги под небольшим столом, а напротив него устроились Эсо и Кечизу. Между ними стояли три открытые банки пива, уже наполовину пустые, валялась смятая упаковка от рисовых крекеров, которые Кечизу умял почти в одиночку, пока жаловался на жизнь. За окном стемнело, и кухню заливал жёлтый свет лампы под старым абажуром, отбрасывая на стены мягкие тени, и в этом свете лица братьев казались расслабленными, почти домашними, какими они бывали только в те редкие вечера, когда никто не орал, не дрался и не требовал внимания. — Да бля, — Кечизу стукнул банкой по столу и уставился в потолок с таким отчаянием, будто решал судьбу мира. — Я не знаю, что ей написать. Она мне вчера скинула фотку с кошкой, а я ответил «круто». Круто, блять! Полдня думал и выдал «круто». Эсо хмыкнул, отпил пива и, не глядя на брата, лениво произнес: — Ну, теперь ты у неё в сердечке. Девушки обожают, когда им отвечают одним словом через полдня. Это прям вершина романтики. — Да пошёл ты, — буркнул Кечизу, но без злости, и потянулся за новой банкой. — Я серьёзно. Она красивая, понимаешь? И умная. А я… я даже не знаю, с чего начать. Может, спросить, как прошёл её день? — Гениально, — Эсо кивнул с каменным лицом. — А потом напиши «круто». Будет симметрично. Чосо фыркнул, не сдержавшись, и сделал глоток, чувствуя, как холодное пиво проваливается в пустой желудок и оседает там приятной тяжестью, а напряжение, копившееся весь день, понемногу отпускает, растворяясь в этом дурацком разговоре. — Слушай, — Эсо вдруг оживился и подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Напиши ей: «Твоя кошка напомнила мне о тебе. Такая же пушистая и, наверное, царапается». И подмигивающий смайлик. Девушки такое любят, я проверял. — Ты ёбнулся? — Кечизу вытаращил глаза и замотал головой. — Она решит, что я её с кошкой сравниваю. Или что я извращенец. — Ты и есть извращенец, — спокойно заметил Эсо. — Просто скрываешь. — А ты проверял, блять, — передразнил Кечизу, но было видно, что он уже прокручивает в голове этот вариант и прикидывает, насколько всё плохо. — Ладно, а если так: «Привет, ты сегодня очень красивая на фотке». Нет, это слишком. А если просто «Привет, как дела?» Это вообще скукота. Бля-я-я. Он уронил голову на скрещенные руки и застонал, а Эсо, пользуясь моментом, подвинул к себе последний крекер и захрустел им с видом полного удовлетворения. — Напиши: «Ты пахнешь лучше, чем мой любимый протеиновый батончик», — предложил Чосо, и голос его прозвучал без тени улыбки, хотя в груди уже начинало щекотать от сдерживаемого смеха. Кечизу поднял голову и уставился на него с таким ужасом, будто Чосо предложил ему лично явиться к девушке домой с букетом из этих самых батончиков. — И ты туда же, — выдохнул он обречённо. — Да ладно тебе, — Эсо откинулся на спинку стула и потянулся. — Напиши просто: «Я Кечизу. Ты красивая. Давай встречаться». Коротко и ясно, как настоящий мужчина. — Ага, и через пять минут я у неё в чёрном списке, — Кечизу скривился. — Она же не собака, чтобы на такое вестись. — Ты недооцениваешь собак, — вставил Чосо, и Эсо прыснул в кулак. Кечизу проигнорировал обоих и уткнулся в телефон, листая что-то с сосредоточенным видом. — Вот, слушайте, — он прочистил горло и зачитал с выражением. — «Привет. Я тут подумал, что, наверное, редко пишу тебе что-то кроме "как дела". Но ты правда очень красивая, и я бы хотел узнать тебя поближе. Может, как-нибудь сходим куда-нибудь?» Ну? Нормально же? Эсо и Чосо переглянулись. — Слишком длинно, — вынес вердикт Эсо. — Слишком вежливо, — добавил Чосо. — Да вы ёбнулись оба! — Кечизу всплеснул руками. — Вам не угодишь! А что тогда, блять, писать? «Эй, тёлка, я тут, давай мутить»? — Ну, это хотя бы честно, — заметил Эсо. Кечизу закрыл лицо ладонями, а Эсо, довольный произведённым эффектом, допил пиво и потянулся за следующей банкой. Чосо усмехнулся, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке, почти забытой за последние недели, и в этот момент телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, всё ещё улыбаясь, и, взглянув на экран, увидел имя Наои. Он провёл пальцем по экрану, поднося трубку к уху как раз в тот момент, когда Эсо выдал очередную шутку про Кечизу и его «любовь к кошкам», и Чосо не сдержал короткого смешка, который вырвался прежде, чем он успел что-то сказать. — Привет, — голос Наои прозвучал бодрее, чем утром, но в нём сразу прорезалась настороженность. — Ты чего такой весёлый? У тебя там что, вечеринка? Чосо сделал вдох, пытаясь вернуть голосу ровный тон, но уголки губ всё ещё подрагивали. — Да нет, — он бросил взгляд на Кечизу, который в этот момент показывал Эсо средний палец. — Братья тут… дурью маются. Я занят сейчас, давай попозже, ладно? В трубке повисла короткая пауза, на заднем плане у Наои было тихо, только он чуть резче выдохнул. — Ну, как знаешь, — произнёс он нарочито небрежно, даже лениво, но Чосо, уже научившийся различать оттенки его интонаций, уловил сдавленное раздражение. — Тогда до связи, раз ты такой занятой. — Ага, давай, — бросил Чосо, рассеяно улыбаясь, и нажал на отбой. Он опустил телефон на стол и потянулся за пивом, но улыбка медленно сползала с лица, уступая место лёгкому, почти незаметному неприятному уколу, который он тут же задавил. Он вновь поднял взгляд на Кечизу, который уже вдохновенно зачитывал очередной вариант сообщения, подсмотренный где-то в интернете. — «Ты снилась мне сегодня. Надеюсь, это взаимно». Ну как вам? Романтично или слишком? — Слишком крипово, — отозвался Эсо. — Она решит, что ты маньяк, и заблокирует тебя раньше, чем ты допечатаешь. — А если без «взаимно»? Просто «ты мне снилась»? — Тогда она решит, что ты маньяк, но скромный, — произнес Чосо, чуть склонив голову. Утро семнадцатого дня выдалось ясным и по-осеннему прохладным, и Чосо, выйдя из дома, накинул капюшон толстовки, пряча шею от ветра. Он вызвал такси до мастерской, и всю дорогу смотрел в окно на проплывающие мимо дома и редких прохожих, но только когда такси свернуло к знакомой вывеске, он почувствовал, как челюсти сжались сами собой. Машина стояла на выезде из бокса, чистая, блестящая на солнце тёмно-синим боком, и Чосо, подойдя ближе, провёл ладонью по переднему крылу, тому самому, что было смято после удара в лесу. Металл был гладким, холодным, без единой вмятины или царапины, и он обошёл машину по кругу, осматривая её с придирчивостью. Заднее крыло, которое заменили целиком, ничем не отличалось от родного, стёкла были вставлены новые, без разводов и пузырей, и даже колёсные диски, кажется, отполировали заново, хотя он не просил. Чосо остановился у водительской двери, положил руку на крышу и замер, глядя на салон сквозь чистое стекло. Там, внутри, всё было так же, как до аварии, но стоило ему представить, как он садится за руль, то перед глазами всплыл лес, сумерки, свет фар, выхватывающий из темноты мокрую траву. Он открыл дверь, сел на кресло и положил руки на холодный пластик, не заводя двигатель. В салоне пахло химчисткой, резко и чужеродно, и от этого стало немного не по себе. Чосо сжал руль, чувствуя под пальцами гладкую, новую кожу оплётки, и заставил себя выдохнуть, прогоняя из головы образы. Из мастерской вышел хозяин, пожилой мужчина в замасленной куртке, и, увидев Чосо, кивнул, вытирая руки тряпкой. — Забираете? Всё готово, проверяйте. Если что не так, говорите сразу. Чосо вышел из машины, ещё раз обошёл её, заглянул под капот, хотя понимал, что ничего нового там не увидит, и вернулся к мастеру. — Всё хорошо. Сколько с меня? Мастер махнул рукой и полез в карман куртки за сигаретой. — Да ничего, уже оплачено. Неделю назад ещё перевели. Чосо замер, и рука его, уже потянувшаяся к бумажнику, остановилась на полпути. Он нахмурился, перебирая в голове, кто из братьев мог это сделать, но Эсо бы сказал, Кечизу бы похвастался, а мать никогда не платила за его машину, считая, что это его личная ответственность. — Кем оплачено? — тише, растеряно спросил Чосо. — Чек на чьё имя? Мастер затянулся, выпустил дым в сторону и, не торопясь, вернулся в бокс, где на заваленном бумагами столе начал рыться в папках, перебирая накладные и квитанции. Чосо стоял у входа, засунув руки в карманы, и чувствовал, как в груди медленно разрастается странное, неприятное предчувствие, от которого хотелось то ли уйти, не дожидаясь ответа, то ли, наоборот, вырвать бумаги из рук мужчины и прочитать самому. — Вот, — мастер наконец выудил из кучи мятую накладную и протянул её Чосо. — Зенин Наоя. Ваш знакомый? Где-то неделю назад позвонил, сказал, что оплатит, и в тот же день деньги пришли. Я ещё удивился, обычно так быстро не переводят. Чосо взял накладную, пробежал глазами по строчкам, увидел имя, напечатанное латиницей в графе «плательщик», и замер. Неделю назад. Ещё до того, как он предложил Наое звонить с основной симки, до того, как он сказал ему «будь осторожен» и почувствовал себя полным идиотом, до того, как Чосо вообще начал говорить хоть что-то в ответ. Всё это время Наоя молчал. Ни словом не обмолвился, не потребовал благодарности, не использовал это как повод для очередного разговора. Теперь, держа в руках эту накладную, он не знал, что чувствовать: благодарность, злость, стыд или всё сразу, смешанное в тугой узел. Он вернул бумаги мастеру, кивнул, пробормотал что-то невнятное и сел в машину, захлопнув дверь. Двигатель завёлся ровно, мягко, и Чосо, положив руки на руль, несколько секунд просто сидел, глядя перед собой на бетонную стену бокса и чувствуя, как в тишине салона гулко стучит его собственное сердце. Потом он достал телефон, открыл чат с Наоей и долго смотрел на пустое поле ввода, где мигал курсор. Он набрал короткое «Спасибо за машину» и, не давая себе времени на раздумья, нажал «отправить», но горло сдавило от неловкости. Ответ пришёл почти сразу, будто Наоя ждал этого сообщения или просто держал телефон в руке. «Не за что». Безличное сообщение, без смайликов, без ничего, что могло бы дать понять, о чём Наоя думает и что чувствует. Чосо прерывисто выдохнул, ощущая недоумение и нарастающую тревогу. Он убрал телефон в карман и выехал из мастерской, направляясь домой, и весь оставшийся день посвятил рабочим вопросам. Всё это время телефон молчаливо лежал в кармане, и каждый раз, когда Чосо доставал его, чтобы проверить время или ответить на звонок клиента, он бросал быстрый взгляд на чат с Наоей, где так и висело равнодушное «Не за что». К вечеру, когда за окном стемнело и в доме снова стало тихо, Чосо сидел в своей комнате, глядя на тёмный экран телефона, и чувствовал, как тревога, копившаяся весь день, медленно, но верно заполняет всё внутри, оставляя место только для глупой, навязчивой мысли: он же, наверное, обидел Наою вчера, и как это исправить, он понятия не имел. На восемнадцатый день телефон зазвонил вскоре после полудня, когда Чосо стоял на заднем дворе, уперев руки в бока и разглядывая тренировочный столб, который Юджи вчера раскрошил почти до середины, отрабатывая удары с проклятым оружием. Дерево было старым, потемневшим от дождей, и теперь из глубокой трещины, рассекавшей его сверху донизу, торчали острые щепки, а вокруг валялась труха. Чосо наклонился, провёл ладонью по краю разлома, прикидывая, можно ли ещё с этим работать или пора вкапывать новый, и в этот момент в кармане толстовки завибрировал телефон. Он выпрямился, вытер руку о штаны и достал трубку, провёл пальцем, поднося телефон к уху. — Привет, — легким, растянутым тоном произнёс Наоя. — Как ты там? Не замёрз? А то в Токио, говорят, похолодало. — Нормально, — коротко ответил Чосо, направляясь обратно к дому. — У меня тут рана заживает потихоньку, — Наоя, кажется, устроился поудобнее, потому что в трубке что-то зашуршало. — Старик вчера поколдовал, сказал, через пару дней вообще ничего не останется. Но это, конечно, скучно. Лежишь целый день, в потолок плюёшь. Отец ещё бумаги какие-то подкинул, говорит, раз всё равно дома сидишь, займись делом. А я эти бумаги с детства ненавижу. Чосо опёрся спиной о стену дома, чувствуя лопатками холод штукатурки и пытаясь уловить в чужом голосе негативные ноты, но их там не оказалось. — В Киото вообще скучно, — продолжил Наоя с капризной интонацией. — Все делают вид, что заняты, а на самом деле просто чай пьют и сплетничают. Я бы уже в Токио вернулся, да старик не пускает, пока рана не затянется до конца. Говорит, нечего по городу мотаться с дырой в боку. Чосо помолчал. Одно слово, брошенное небрежно, почти случайно, повисло в воздухе, и Чосо, уловив, несоответствие понял, что Наоя не договаривает. — Дыра? — переспросил он. Наоя на секунду замолчал, и Чосо услышал, как он втянул воздух сквозь зубы, будто понял, что проговорился. — Да образно, — отозвался он наконец, протягивая гласные. — Просто царапина глубокая. Заживёт, сказал же. Ты чего, испугался? — Нет, — спокойно произнес Камо, хотя сознание активно дорисовывало, что же там могло быть на самом деле. — Просто ты говорил, что задело. — Ну, задело, — легко согласился Наоя. — Подумаешь, сильнее, чем я думал. Бывает. Короче, я уже на стену лезть готов, — он быстро перевел тему. — Даже подраться не с кем. Скоро вообще без практики заржавею, и потом первый попавшийся заморыш меня уделает. Позорище. Наоя замолчал, и в этой паузе Чосо услышал, как он втянул воздух, будто собираясь добавить что-то, но вместо этого выдохнул и заговорил снова. — Ладно, чего я тебе жалуюсь, — Наоя снова оживился. — Там, кстати, в Киото груши поспели, сладкие, зараза, я уже вторую корзину умял. В Токио таких нет, там одна трава продаётся. Привезти тебе? — Нет, — также спокойно произнес Чосо. — Ну как хочешь, — усмехнулся Наоя в ответ. — Сам съем. Ладно, меня там зовут куда-то, кажется, опять к старику на ковёр. Ты это… не скучай там. — Пока. Он дождался, пока Наоя первым нажмёт на отбой, и только когда в трубке раздались короткие гудки, опустил телефон и замер, глядя на потемневший экран. Где-то глубоко медленно оседало странное, смешанное чувство: облегчение от того, что Наоя не держит зла и продолжает звонить, рассказывая о пустяках, как ни в чём не бывало, и осуждение себя же за это ощущение, будто его действительно волнуют отношения между ними. Чосо убрал телефон в карман, оттолкнулся от стены и снова подошёл к тренировочному столбу. Он вновь придирчиво оглядел дерево, и, постояв так несколько секунд, решил, что проще вкопать новый, чем возиться с этим. Завтра скажет Эсо, чтобы съездил в строительный, а пока пусть стоит как есть. На следующий день Чосо в десять утра уже сидел в переговорной небольшого офисного здания в районе Синагава, и напротив него, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, расположился клиент. Мужчина лет пятидесяти пяти, грузный, с красным лицом и маленькими, цепкими глазами, одетый в дорогой костюм, который сидел на нём плохо, собираясь складками на животе. От него пахло дорогим парфюмом с тяжёлой, удушающей нотой, и этот запах, смешиваясь с запахом разогретого кондиционером воздуха, вызывал у Чосо лёгкую тошноту. Клиент владел частным хранилищем и целой сетью доверенных перекупщиков в Осаке. Он приехал в Токио якобы для обсуждения долгосрочного партнёрства, но с первых же минут стало ясно, что его интересует только одно: получить максимальную скидку, минимальные сроки поставки и эксклюзивные права на несколько позиций, не предложив взамен ничего, кроме обещаний будущих объёмов. Чосо знал этот тип клиентов. Они приходили, пробовали продавить, уходили ни с чем, и иногда возвращались, уже готовые к стандартным условиям. Он открыл папку, разложил перед собой документы и начал говорить ровным, отработанным тоном, каким провёл десятки подобных встреч. — Условия стандартные, они прописаны в договоре. Скидки возможны только при объёме закупок, превышающем оговорённый в приложении минимум. Эксклюзивные права не предоставляются, это политика клана. Отсрочка платежа — не более тридцати дней. Доставка оплачивается покупателем. Клиент выслушал его, не перебивая, и в наступившей паузе мужчина постукивал пальцами по столу, медленно и размеренно, будто отсчитывая секунды до того момента, когда можно будет начать говорить. — Стандартные условия, — повторил клиент, и в голосе его звучала сдержанная, почти дружелюбная интонация. — Это я понимаю. Но мы с вами не в стандартной ситуации. Я приехал из Осаки специально, чтобы обсудить долгосрочное партнёрство. Госпожа Камо, когда мы с ней говорили, выразила заинтересованность в расширении нашего сотрудничества. Я рассчитывал, что мы сможем найти взаимовыгодные условия, а не просто подписать типовой договор. Вы же понимаете, что я привожу с собой не только свои магазины, но и связи в регионе, рекомендации. Это стоит дополнительных уступок, не так ли? Чосо выдержал его взгляд и ответил, не повышая голоса: — Госпожа Камо уполномочила меня обсуждать условия в рамках утверждённой политики. Если Вы готовы гарантировать объёмы, превышающие минимальный порог, мы можем рассмотреть скидку в размере до пяти процентов. Эксклюзивные права не обсуждаются. Отсрочка платежа возможна только до тридцати дней и при наличии положительной кредитной истории. Доставка остаётся за ваш счёт. Клиент чуть склонил голову набок, и его глаза сузились, будто он прикидывал, насколько серьёзен этот молодой человек перед ним и как далеко можно зайти. — Пять процентов, — произнёс он, растягивая слова. — А если я скажу, что мой прогнозируемый объём закупок втрое превысит ваш минимальный порог? Неужели это не стоит, скажем, десяти процентов? И отсрочки хотя бы на два месяца? Вы же деловой человек, должны понимать, что деньги любят гибкость. Чосо покачал головой. — Даже при тройном объёме скидка не превысит семи процентов, и только после того, как объём будет подтверждён фактическими заказами за первый квартал. Отсрочка — тридцать дней, это максимальный срок, установленный регламентом. Я не уполномочен его менять. Клиент вздохнул, откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на Чосо, всё ещё постукивая пальцами по подлокотнику. В этом взгляде читалось раздражённое любопытство: он явно привык, что с ним торгуются, ищут компромисс, а этот парень сидел как каменный и повторял одно и то же. — Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте по-другому. Я готов согласиться на семь процентов скидки и тридцать дней отсрочки, но при этом я хочу, чтобы в договоре был пункт о первоочередном праве выкупа новых поступлений класса А. Чтобы вы не продавали их никому другому, пока я не откажусь. Это ведь не эксклюзив, а просто приоритет. Такой пункт вы можете включить? Чосо на секунду задумался. Такой вариант действительно не противоречил политике клана, но требовал согласования с матерью. Он мог бы ответить стандартно, что передаст предложение на рассмотрение, но это значило бы затянуть переговоры ещё на неделю. Клиент смотрел на него выжидающе, и Чосо чувствовал, как начинает скапливаться глухое раздражение от того, что его снова ставят в положение посредника, не способного принять решение. — Я могу включить пункт о преимущественном праве выкупа при условии, что Вы будете уведомлять нас об отказе в течение трёх рабочих дней с момента получения уведомления о поступлении, — произнёс он наконец. — Это стандартная формулировка для таких случаев. — Три дня — это мало. Давайте хотя бы пять. У меня бизнес, я не могу реагировать мгновенно. И, кстати, раз уж мы заговорили о формулировках: я бы хотел, чтобы в договоре было указано, что в случае задержки поставки более чем на десять дней вы выплачиваете неустойку в размере десяти процентов от стоимости партии. Это справедливо, не так ли? Мы все несём риски. Чосо почувствовал, как виски начало давить. Клиент снова пытался вписать в договор односторонние выгоды, прикрываясь словами о справедливости. Он медленно вдохнул и ответил сухо. — Неустойка за задержку поставки не предусмотрена нашим регламентом. Мы гарантируем доставку в оговорённые сроки, но форс-мажорные обстоятельства, включая задержки на таможне, не являются нашей ответственностью. Этот пункт не может быть включён. Клиент перестал улыбаться. Его лицо стало жёстче, и он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Послушайте, — произнёс он, и в голосе его впервые зазвучали нотки настоящего раздражения. — Я приехал сюда не для того, чтобы слушать, что Вы не уполномочены и что у Вас регламент. Госпожа Камо заверила меня, что мы сможем договориться. Я уважаю её как делового партнёра, но, честно говоря, ожидал, что на встрече будет кто-то, кто действительно может принимать решения. Если Вы просто передаточное звено, может быть, нам стоит перенести встречу на то время, когда госпожа Камо сможет присутствовать лично? Чосо почувствовал, как кровь приливает к лицу. Слова клиента были обидны именно своей формальной вежливостью: он не оскорблял, но ясно давал понять, что не считает Чосо равным себе, достойным партнёром. — Я уполномочен вести переговоры и принимать решения в рамках политики клана. Если Вас не устраивают условия, мы можем завершить встречу и вернуться к обсуждению позже, когда Вы будете готовы работать на стандартных основаниях. Клиент несколько секунд молча смотрел на него, и в его цепких глазах читалась борьба: с одной стороны, он не хотел уходить ни с чем, с другой — не привык уступать, особенно такому молодому и, по его мнению, незначительному человеку. Наконец он откинулся в кресле и махнул рукой. — Хорошо, давайте паузу, — сказал он. — Мне нужно подумать. Может, кофе выпьем? Чосо покачал головой. — Я выйду на несколько минут. Продолжим, когда вернусь. Он поднялся, не дожидаясь ответа, и вышел в коридор, притворив за собой дверь. В узком проходе пахло пылью и офисной бумагой, и Чосо прислонился спиной к стене, чувствуя, что эмоции собираются в плотный, давящий ком. Он достал телефон, нашёл контакт матери и написал коротко: «Клиент затягивает переговоры, требует неустойку за задержку, хочет личного присутствия. Насколько он важен?» Ответ пришёл почти сразу: «Не принципиально. Решай сам». Он убрал телефон в карман, выпрямился и вернулся в переговорную. Если мать сказала, что клиент не важен, то это значило, что он может просто довести встречу до конца, зафиксировать отказ и уйти, но Чосо почему-то хотелось уйти с подписанным договором. Клиент, однако, не спешил возвращаться к делу. Он откинулся в кресле, покрутил в пальцах ручку и несколько секунд молча разглядывал Чосо с тем же оценивающим выражением. Потом заговорил, и голос его звучал расслабленно, почти лениво, будто он размышлял вслух. — Знаете, я вот пока сидел, подумал. Вы ведь действительно молоды. Не в том смысле, что глупы, нет. Просто Вы ещё не понимаете, как устроен настоящий бизнес. Вам кажется, что, если сидеть с каменным лицом и повторять «нет» на каждое предложение, Вас будут уважать. А на самом деле уважают тех, кто умеет договариваться. Кто понимает, что иногда нужно уступить, чтобы потом получить больше. Ваша мать это понимает, а Вы пока учитесь. Чосо промолчал, ожидая, что последует за этим вступлением. Клиент выдержал паузу, потом чуть склонил голову набок и продолжил, уже мягче, почти доверительно: — Вот Вы, например, сидите передо мной, молодой, красивый парень. Волосы длинные, черты лица тонкие, на мать очень похожи. Я её помню ещё до того, как она Ваш клан основала. Она умела себя подать, знала, как произвести впечатление. И Вы от неё это взяли, сразу видно. Чосо нахмурился, но пока ещё не понимал, куда ведёт этот разговор. Клиент, заметив его реакцию, улыбнулся, но Чосо уловил что-то липкое, неприятное. — Я к чему веду. Вы не просто так здесь сидите. Ваша мать, она умная женщина, она знает, кого посылать на переговоры. И я это ценю, правда. С Вами приятно иметь дело, даже когда Вы упираетесь. Может, не будем тратить время на взаимные уступки и найдём способ договориться напрямую? — Я не понимаю, о чём Вы, — ровно отозвался Чосо. Клиент откинулся в кресле и развёл руками, разыгрывая открытость. — Да бросьте. Все всё понимают. Просто не все готовы обсуждать это прямо. Но я человек честный и предпочитаю ясность в отношениях. Вы производите впечатление умного и красивого молодого человека. Я это ценю. И готов это ценить соответствующе. Думаю, мы могли бы прийти к взаимовыгодному соглашению, которое устроит и Вас, и меня, и Ваш клан. Чосо замер. На секунду в комнате стало очень тихо, только слышно было, как гудит кондиционер под потолком. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, а кончики пальцев, лежавших на столе, становятся ледяными. До него наконец дошло, что именно предлагал клиент всё это время. Чосо поднялся, и движение вышло резким, но контролируемым, стул отъехал назад с тихим скрипом. Клиент осёкся и уставился на него, и в его цепких глазах на мгновение мелькнула настороженность. — Встреча окончена, — твердо произнёс Чосо. — Клан Камо с Вами работать не будет. Он начал собирать бумаги в папку, не глядя на клиента, а тот, поняв, что добыча ускользает, заговорил снова, но уже без наигранной любезности. — Что ж, ваше право. Но я хочу, чтобы Вы понимали: Ваш клан никогда не поднимется выше того положения, в котором находится сейчас. Вашей матери следовало бы заниматься семьёй, а не пытаться играть в политику. Там, где решаются серьёзные вопросы, женщине не место. И то, что она посылает на переговоры своего сына, такого же… не приспособленного к реальному миру, лишь подтверждает это. Без поддержки серьёзных партнёров вас сожрут, не так ли? Пальцы, сжимавшие папку, побелели на костяшках. Чосо медленно повернул голову и поднял холодный взгляд. Лицо его осталось неподвижным, только желваки на скулах заходили. — Рот закрой. Клиент, услышав это, замер на секунду, и его лицо, только что сохранявшее маску ледяного презрения, пошло красными пятнами. — Ах ты, щенок! — голос его сорвался на крик, и вся сдерживаемая злоба выплеснулась наружу. — Да я твою мамашу в порошок сотру! Я ей такую характеристику дам, что вас ни один приличный клан на порог не пустит! Она баба, ей и так никто всерьёз не верит, а тут ещё и сынок — истеричка. Безотцовщина, одно слово. Ни ума, ни воспитания. Ты у меня сейчас узнаешь, с кем связался! Он тяжело поднялся, опираясь о подлокотники, и, шагнув к Чосо, протянул руку, целясь толстыми пальцами в воротник его рубашки. Чосо, не отводя от него холодного, пустого взгляда, резко перехватил его запястье и отвёл чужую руку в сторону, одновременно скользнув назад и увеличивая дистанцию. Клиент, не ожидавший сопротивления, по инерции качнулся вперёд и едва не потерял равновесие, схватившись за край стола. Чосо поднял руки. Ладони сошлись вместе, и в образовавшейся между ними полости начала собираться кровь. Она вытекала из пор на запястьях тонкими, едва заметными струйками и стягивалась в единую сферу, тёмную, густую, пульсирующую в такт сердцебиению. Сфера росла медленно, набухая, и Чосо чувствовал, как с каждым ударом сердца она становится плотнее, тяжелее, концентрируя в себе всю ту ярость, которую он сдерживал последние полчаса. Конвергенция. Клиент, уже открывший рот для новой угрозы, вдруг замолчал и уставился на эту сферу, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с непониманием. Чосо резко хлопнул в ладоши. Звук вышел сухим и резким. Сфера сорвалась с кончиков пальцев, вытянулась в тонкий, острый луч и с влажным треском прошила столешницу насквозь, рассекая полированное дерево и оставляя после себя рваную, дымящуюся пробоину. Луч вошёл в бетонный пол за столом, выбив из него мелкую крошку, и исчез, впитавшись в пористую поверхность тёмным, влажным пятном. Клиент дёрнулся назад, споткнулся о собственный стул и рухнул на пол, выставив перед собой руки, будто это могло его защитить. Его лицо из красного стало бледным, почти серым, а в расширенных зрачках застыл животный страх. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Чосо поднял сложенные ладони, целясь в клиента. — Следующий — в голову. Клиент не побежал, он пополз, неуклюже перебирая ногами и цепляясь за косяк двери, пока наконец не вывалился в коридор. Шаги его, тяжёлые и неровные, загрохотали по линолеуму, и через несколько секунд хлопнула дверь. Чосо остался стоять посреди комнаты, медленно опустив взгляд на рваную пробоину в столешнице, на тёмное пятно, расплывшееся по бетонному полу, на собственные руки, с которых всё ещё сочилась кровь, собираясь в маленькие капли на кончиках пальцев. Он сжал кулаки, и капли упали на пол, оставив едва заметные тёмные точки. В ушах звенело, будто кто-то выкрутил громкость мира до нуля, и теперь все звуки доходили сквозь вату: приглушённый гул кондиционера, собственное дыхание, частое и поверхностное, и стук сердца, который разлился по всему телу, пульсируя в горле, в висках, в кончиках пальцев. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, и появился металлический привкус, который он не мог определить, то ли остатки собственной крови, то ли адреналин, всё ещё бурливший в венах. Тело хотело другого, и, поймав себя на том, что дёрнулся вперёд, сам не понимая зачем, Чосо резко остановился, схватившись за край стола, и замер, чувствуя, как дрожь пробивает от плеч до запястий. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся клиент, и в голове, помимо воли, вспыхивал один и тот же обрывок: толстые пальцы, тянувшиеся к его воротнику, сломаны и вывернуты под неестественным углом, а на стене за спиной клиента расплывается тёмное пятно. Просто вспышка, исчезавшая, стоило моргнуть, и оставлявшая после себя холод, который разливался от позвоночника к лопаткам, к затылку, заставляя мышцы сжиматься в ознобе. Он заставил себя выдохнуть, медленно и через силу, потому что воздух, казалось, застревал в горле, и получилось рвано, с присвистом. Чосо закрыл глаза, чувствуя, как дрожь постепенно отступает, оставляя липкий холодный пот на лбу и спине, а тело становится чужим и тяжёлым, будто он только что вышел из драки, хотя на самом деле не сделал почти ничего. Он снова открыл глаза и посмотрел на свои руки, пальцы которых всё ещё подрагивали, и, сжав их в кулаки, потом разжав, попытался вернуть себе контроль. Кровь уже подсыхала, стягивая кожу, и Чосо машинально вытер ладони о брюки, оставляя на чёрной ткани тёмные, влажные следы. Ему нужно было что-то, что переключит его, вытащит из этой липкой тишины, не даст телу снова дёрнуться к двери, и он понимал, что если сейчас остаться одному, это состояние будет выматывать его часами. Нужен был чужой голос, живой, не связанный с тем, что произошло. Он достал телефон, дрожащими пальцами разблокировал его, открыл чат с матерью и написал коротко: «Сделки не будет». Сообщение ушло, и Чосо, смахнув уведомление, открыл список контактов. Юки. Гудки тянулись долго, и на пятом включился автоответчик. Чосо сбросил, не оставив сообщения, и уставился на погасший экран, в чёрном стекле которого увидел собственное отражение. Он снова разблокировал телефон, пролистнул список вниз, нашёл имя Наои и нажал на вызов. Гудки пошли один за другим, и в трубке раздался шорох, потом чьё-то дыхание, сбитое, поверхностное, и приглушённый смех, который оборвался, будто кто-то прикрыл трубку ладонью. В наступившей паузе, длившейся несколько секунд, он слышал только это дыхание, частое и горячее, и собственный пульс, отдававшийся в висках, а потом раздались шаги, мягкие, быстрые, и щелчок закрывающейся двери. — Эм… привет, — голос Наои прозвучал запыханно, хрипло и растерянно. — Что случилось? — Ничего, — сдавленно ответил Чосо, сглотнув ком в горле. — Рассказывай что-нибудь. В трубке повисла пауза. Чосо слышал, как Наоя дышит, уже ровнее, спокойнее, и в этот момент телефон завибрировал в руке, вторая линия, мать. Он взглянул на экран и, не раздумывая, сбросил вызов, щелкнув пальцем по красной кнопке. Экран снова показал идущий разговор с Наоей. — Ты какой-то странный, — голос на том конце линии прозвучал настороженно. — Что у тебя там? Случилось чего? Чосо прикрыл глаза и заставил себя разжать челюсть, чувствуя, как напряжённые мышцы на скулах отзываются тупой болью. Он понимал, что если сейчас ответит резко, Наоя либо обидится, либо, что хуже, начнёт допытываться, а у него не было сил на препирательства. — Нет, — ответил он сквозь зубы. — Говори. Наоя вдохнул, медленно и глубоко, будто решая, стоит ли настаивать. — Ну, ладно, — протянул он, и голос его стал обычным, ленивым, со знакомой растянутой интонацией, от которой у Чосо всегда немного расслаблялись плечи, но теперь в ней появилась едва заметная мягкость, будто Наоя специально говорил тише и спокойнее, чем обычно. — Я сегодня думал о том, что надо бы машину помыть. Ну, ту, которая здесь. Запустил совсем. Она у меня уже неделю стоит, вся в пыли, а в Киото, знаешь, пыль какая-то особенно липкая, прилипает так, что потом не отдерёшь. Я один раз помыл, а через день она опять грязная, как будто я по бездорожью гонял. И ещё колесо, кажется, подспускает. Надо на шиномонтаж заехать, но всё руки не доходят. Ты, кстати, как свою забрал, всё нормально? Не скрипит, не гремит? Слова проходили сквозь, оставляя только ритм, тембр, мягкие перепады интонации, которые обволакивали и успокаивали, как тёплая вода. Он слышал, что Наоя говорит, но не вникал в смысл, позволяя голосу заполнять пустоту в голове, вытесняя обрывки образов. Они всё ещё висели где-то на периферии, но уже не были навязчивыми, не заставляли тело дёргаться вперёд. — Нормально, — ответил он, когда пауза затянулась, и голос прозвучал уже спокойнее. — А то, смотри, — продолжил Наоя. — Если что не так, скажи, я этому мастеру такую взбучку устрою, он у меня неделю бесплатно переделывать будет. Я ему, между прочим, хорошие деньги заплатил, мог бы и постараться, — он замолчал на пару секунд, видимо, раздумывая, о чём еще поговорить. — Кстати, я тут в старом шкафу вазу нашёл. Красивая до ужаса, старая, вся в синей глазури, с какими-то цаплями или журавлями, я так и не понял. Дядя сказал, что могу забрать, если нравится, а мне она действительно понравилась. А в Токио ставить её некуда, представь? Чосо хмыкнул, не разжимая губ, и этот звук, кажется, подбодрил Наою, потому что он заговорил быстрее, перескакивая с темы на тему. Чосо слушал, прикрыв глаза, и чувствовал, как дрожь постепенно утихает, сменяясь лёгким, почти незаметным онемением, сердце замедляется, опускается обратно в грудь, где ему и положено быть, а дыхание выравнивается, подстраиваясь под ритм чужого голоса. Образы, мучившие его после ухода клиента, окончательно отступили, стали размытыми и нечёткими. — Ладно, — произнёс он с легкой хрипотцой, когда Наоя замолчал, переводя дыхание. — Пока. — Давай, — отозвался Наоя, и в его тоне Чосо услышал удивление, смешанное с облегчением, но тот не стал ничего спрашивать, только добавил, чуть тише. — Если что, набирай. Чосо нажал на отбой и опустил телефон обратно в карман. Воздух будто стал свежее, дышать было намного легче, и тишина больше не давила на уши. Он не испытывал благодарности к Наое, не думал о том, что тот сделал для него, но звонок помог. Этого было достаточно. Утро двадцатого дня началось с солнечного света, заливавшего кухню сквозь чисто вымытое окно, и с запаха кофе, который Чосо варил в старом френч-прессе, который Эсо притащил с какого-то маркета. Он стоял у столешницы, глядя, как тёмная вода медленно проходит сквозь сито, оставляя на стекле маслянистые разводы, и чувствовал, как тепло от плиты поднимается к лицу, смешиваясь с утренней прохладой, тянувшейся из приоткрытой створки. В доме было тихо, братья ещё не проснулись, и с улицы доносились редкие крики птиц. Он не слышал шагов, но почувствовал, как изменился воздух за спиной, наполнившись знакомым запахом благовоний, и понял, что мать стоит в дверях кухни. Она не заговорила сразу, просто стояла и смотрела, как он опускает поршень, как кофе медленно очищается от гущи, и это молчание, наполненное её присутствием, было бы почти уютным, если бы не лёгкое напряжение, которое Чосо всегда ощущал, когда она оказывалась слишком близко. — Вчера ты поздно, — спокойно произнесла Кендзяку. — И звонок сбросил. Я уж подумала, не случилось ли чего. Чосо не обернулся, продолжая смотреть, как последние капли кофе стекают по стеклу. — Сделка сорвалась. Клиент попался неприятный. Пришлось объяснять. — Тот самый, из Осаки? — уточнила Кендзяку, и в её голосе мелькнул лёгкий интерес. — Я же сказала, он не принципиален. Мог бы просто уйти. — Я и ушёл, — ответил Чосо, поднимая пресс и ставя его на край раковины. — Но сначала он решил, что со мной можно не церемониться. Пришлось показать, что это не так. Кендзяку чуть склонила голову набок, и в её глазах, когда Чосо наконец обернулся, он увидел среднее между удовлетворением и любопытством. — И как, показал? — Достаточно, чтобы он больше не звонил. Она хмыкнула и, оттолкнувшись от косяка, прошла в кухню, остановившись у стола. Чосо взял кружку с полки и начал медленно наливать в неё кофе, глядя, как тёмная жидкость заполняет белую керамику. Кендзяку молча наблюдала за этим процессом, её внимательный взгляд скользил по рукам. — А маме? — спросила она вдруг. Чосо замер на секунду, потом, не глядя на неё, отодвинул кружку по столешнице в её сторону и снова взялся за френч-пресс, чтобы заварить себе новую порцию. Вода в чайнике ещё не остыла, и он медленно влил её в колбу, глядя, как гуща вспухает тёмной шапкой. За спиной послышался тихий глоток, а потом Кендзяку выдохнула, почти беззвучно, и произнесла: — Вкусный. У Эсо вечно горчит, а у тебя ровный. Научил бы, что ли. — Он не спрашивает, — ответил Чосо, не оборачиваясь. — А ты предложи, — Кендзяку сделала ещё один глоток и поставила кружку на стол. — Кстати, мне клиент вчера всё-таки позвонил. Орал так, что у меня чуть трубка не расплавилась. Обещал лично проследить, чтобы ты больше никогда не вёл переговоры. Еле успокоила. Что, настолько всё плохо? Чосо сжал ручку чайника, чувствуя, как тепло металла передаётся в ладонь. Он знал, что мать не отстанет, пока не получит ответ, и заставил себя произнести почти с религиозным спокойствием: — Он предложил мне «договориться лично». Когда я отказался, начал угрожать. Оскорбил тебя. Сказал, что женщине не место во главе клана. — Ясно, — хмыкнула она. — И ты решил, что проще показать, чем объяснять. Логично. Честно говоря, мог бы его и убить. Замяли бы. Эти перекупщики из Осаки — никто. Никто бы и не заметил. Но интерьер, я думаю, ты попортил знатно. Кендзяку всегда говорила об убийстве как о досадной, но приемлемой мере, грязной работе, которую лучше избегать, но которой в их семье никогда не боялись. Они могли бы остановиться на этом. Инцидент был исчерпан, мать не злилась, но это не приносило должного облегчения и бессознательное требовало закончить разговор до конца, чтобы больше не носить это в себе. — Он... — Чосо запнулся, подбирая слова. — Он дал понять, что я никто. Что во мне нет ничего, кроме внешности. А внешность, как он выразился, у меня от тебя. Кендзяку замерла, так и не донеся кружку до рта. Она удивлённо приподняла бровь, и в наступившей тишине Чосо услышал собственное сердце. А потом она вдруг коротко, почти беззвучно рассмеялась. — Надо же, как у него всё просто, — произнесла она. — И ты ему поверил? Чосо промолчал. Он стоял, глядя на вспухающую гущу, и чувствовал себя идиотом. Он ожидал чего угодно, например, игнорирования, упрёка в слабости, но не смех. — Ну, тут он прав только наполовину. Внешность действительно моя, этого не отнять. А вот характер… характер у тебя от отца. Тревожный, сентиментальный. Вечно сомневаешься, вечно копаешься в себе. Это не сила, Чосо, это слабость. — Я не слабый, — тише ответил он. — Я и не говорю, что слабый, — Кендзяку вздохнула. — Я говорю, что ты взял от него то, что тебе мешает. А остальное у тебя от меня. И прекрати уже сравнивать себя с ним. Он был слабаком, сам прекрасно знаешь. Но ты же моя кровь. Чосо молча кивнул, не оборачиваясь, и начал медленно опускать поршень, наблюдая, как кофе очищается. В коридоре послышались тяжёлые, шаркающие шаги, и на пороге кухни возник Шосо, заспанный, в мятых спортивных штанах и растянутой футболке, с волосами, торчащими в разные стороны. Он, не глядя на мать и брата, направился к холодильнику и открыл дверцу. — Шосо, — произнесла Кендзяку с лёгкой брезгливостью, проследив за ним взглядом. — Ты в этом на задание собрался? — А что такого? — буркнул Шосо, доставая молоко. — Проклятиям пофиг, как я выгляжу. — Людям не пофиг, — отрезала Кендзяку. — Причешись и футболку смени. Ты маг, а не бомж с вокзала. Шосо закатил глаза, но спорить не стал, только пробормотал что-то неразборчивое и поставил молоко на стол. — Ладно, сделаю. Всё равно быстро. — Куда собрался? — спросил Чосо, продолжая возиться с прессом. — В Итабаси, заказ, второй уровень, — ответил Шосо, наливая молоко в высокий стакан. — Один справлюсь, Кечизу разрешил. — Будь осторожен, — коротко бросил Чосо. Шосо фыркнул, но без злости, и, отхлебнув молока, направился к выходу со стаканом в руке, бросив через плечо: — Ага, мамочка номер два. Чосо не ответил, только уголок его губ чуть дёрнулся. Кендзяку проводила Шосо взглядом и, когда его шаги стихли в коридоре, снова повернулась к Чосо. — «Мамочка номер два». — передразнила она. — Быстро же они тебя окрестили. И давно это за тобой закрепилось? — Не знаю, о чём ты, — сухо ответил Чосо, не оборачиваясь. Кендзяку хмыкнула и поставила кружку на стол. — Я о том, что он даже не огрызнулся толком, — произнесла она, кивая в сторону коридора. — Буркнул что-то для вида и ушёл. С другими он спорит до хрипоты, а с тобой — нет. Боится, что ли? Чосо взял чистую кружку и начал переливать в неё готовый кофе, чувствуя, как пар обжигает пальцы. — Не боится, — ответил он, не оборачиваясь. — Иногда слушается, иногда — нет, как и все. Он всё равно сделает по-своему. Просто спорить ему сейчас лень, вот и всё. Проснётся до конца и станет как обычно. — То есть это временное перемирие? — хмыкнула Кендзяку. — Скорее перерыв, — произнёс Чосо и сделал первый глоток. Он поймал себя на мысли, что знает это точно. Не предполагает, не догадывается, а знает, потому что выучил повадки каждого из братьев за те годы, что Кендзяку проводила в кабинете или на встречах. Она знала их способности и уровни, но не знала привычек или предпочтений. Это была странная, бесполезная в общем-то мысль, и Чосо отогнал её, сделав ещё глоток. — Ладно. Что у вас сегодня по планам? — спросила она, и в её голосе была лёгкая, почти незаметная теплота. Чосо поднял глаза и встретился с ней взглядом. Он заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, и как она заинтересованно смотрит на него, что было ужасной редкостью. — У тебя хорошее настроение, — удивленно произнес он. — А что, нельзя? — Кендзяку чуть улыбнулась, одними уголками губ. — Утро хорошее, кофе вкусный, дети под ногами не путаются. Красота. Но это не значит, что вы будете бездельничать. Ты на склад съезди, проверь новые артефакты, Эсо занят. А Шосо пусть после Итабаси в типографию заедет, визитки заберёт, а то сделали ещё вчера. Чосо кивнул, поднося кружку к губам и чувствуя, как горечь кофе разливается по языку. Кендзяку поставила пустую кружку на стол, выпрямилась и, проходя мимо, легко коснулась его плеча. — Кофе и правда хороший. Сваришь завтра ещё? Она исчезла в коридоре, оставив после себя только запах благовоний и пустую кружку на столе. Чосо стоял, глядя на эту кружку, и чувствовал, как в груди медленно отпускает напряжение, скопившееся за время разговора. Он допил кофе, поставил кружки в раковину и, уже выходя из кухни, поймал себя на мысли, что всё это было странно. Мать редко говорила с ним так, почти без подколов, будто они были просто двумя людьми, которых связывало что-то, кроме крови и обязанностей. Днём, между проверкой склада и разбором накладных, Чосо достал телефон и написал Наое короткое: «Как рана?» Ответ пришёл через несколько минут: «Заживает. Скучно. А ты как?» Чосо набрал «Работаю» и убрал телефон в карман, не дожидаясь продолжения. Больше они в тот день не переписывались, и он не думал об этом, погружённый в рутину. Вечером, когда за окном уже стемнело и дом погрузился в привычную тишину, Чосо вспомнил, что мать ещё пару дней назад просила заполнить таблицы по расходам за последние две недели. Он сел за стол в своей комнате, открыл ноутбук и начал перебирать чеки, накладные и банковские выписки, сверяя цифры и внося их в ячейки одну за другой. Работа была монотонной, но требовала колоссального внимания, и к полуночи его веки налились тяжестью, а строчки на экране начали расплываться, сливаясь в серую полосу. Он несколько раз ловил себя на том, что перечитывает одно и то же число, не понимая, куда его вписывать, и заставлял себя встряхнуться, потереть лицо ладонями, сделать глоток остывшего чая, но усталость была сильнее. В какой-то момент он, сам не заметив как, взял телефон, нашёл контакт Наои и нажал на вызов. Гудки шли долго, а после раздался голос, сонный и слегка раздражённый: — Чосо? Ты чего в такое время? — Поболтай о чём-нибудь, — хрипло, вымотано произнес Чосо. — Я работаю. В трубке повисла пауза. Чосо слышал, как Наоя вдохнул, медленно и глубоко, будто переваривая услышанное, а потом выдохнул с коротким удивленным смешком. — Блять… Ты серьёзно? Я вообще-то спал уже. Ладно, дай подумать… Эм, ну, сегодня ел рамен в том месте у вокзала, знаешь, где ещё лапшу сами тянут. Бульон был жирный, но вкусный. А потом ходил по антикварным лавкам, искал какую-то дурацкую лампу для дяди, но так и не нашёл. Мне кажется, он сам её себе придумал, потому что везде одно и то же. Ещё колесо наконец подкачал, так что теперь не трясёт на поворотах. Чосо не отвечал, только перелистывал чеки, вбивая цифры в таблицу, и голос Наои прекрасно заполнял тишину, которая обычно давила на уши, когда он работал по ночам один. Наоя, не дождавшись реакции, продолжил рассказ о том, что в Киото опять дождь, что он нашёл в шкафу старую зажигалку и она до сих пор работает. Чосо слушал вполуха, заполняя последние ячейки, и когда последняя цифра встала на место, он выдохнул, откинулся на спинку стула и произнёс, перебивая Наою на полуслове: — Всё, спасибо. И нажал на отбой, не дожидаясь ответа. Экран погас, и в комнате снова стало тихо, помимо гудения ноутбука. Чосо закрыл крышку, поднялся и, не раздеваясь, рухнул на футон, чувствуя, как веки сами собой смыкаются, а мысли, до этого вялые и разрозненные, исчезают, уступая место тяжёлому, вязкому сну. Он не думал о том, что только что сделал, не анализировал, зачем позвонил именно Наое и почему тот согласился, а просто провалился в темноту. Утро двадцать первого дня началось с того, что Чосо, едва разлепив веки, потянулся к телефону и увидел на экране пару пропущенных вызов от Наои. Он несколько секунд смотрел на имя, чувствуя, как в груди медленно разрастается что-то похожее на раздражение, смешанное с необъяснимым любопытством, а потом нажал на обратный звонок и прижал трубку к уху, слушая длинные гудки и глядя в потолок. — Привет, — голос Наои прозвучал бодро, но с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся или, наоборот, ещё не ложился. — Ну ты даёшь вчера. Я ему, понимаешь, душу изливаю, а он мне «спасибо» и трубку бросает. Я, между прочим, старался, придумывал, о чём говорить, а ты даже не оценил. Обидно, честное слово. Чосо провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. — Я предупредил, что работаю. Ты сам согласился. — Ну да, ну да, — протянул Наоя. — Ладно, проехали. Я, собственно, чего звоню. Вернулся в Токио, старик сказал, что могу жить как нормальный человек. И я подумал: может, увидимся? Просто посидим, выпьем чего-нибудь. Ты как? Чосо замер, чувствуя, как нутро неприятно сдавливает, и как пальцы становятся влажными. Он не хотел видеть Наою, не хотел снова оказываться в одном пространстве с этим человеком, который умел выворачивать его наизнанку одними только интонациями и случайными прикосновениями. И в то же время где-то глубоко он понимал, что внимание от другого человека ему было приятно, пусть и извращённое, пусть и с подтекстом, но внимание. — Где? В трубке повисла короткая пауза, будто Наоя сам не ожидал, что Чосо согласится так быстро, а потом он ответил, также бодро и дружелюбно. — В десять вечера, возле комбини у твоего района. Там тихо, никто не помешает. Чосо молчал, глядя в стену и стараясь успокоить ускорившийся пульс. Он не ждал ничего хорошего от этой встречи, не строил иллюзий, что Наоя вдруг стал другим, просто согласился и сам себе объяснить не смог почему, ведь внимание можно получать и без личного присутствия, что Зенин отлично показывал. — Хорошо, — произнёс он наконец сухо и коротко. — В десять. К вечеру Чосо поднялся в свою комнату, стянул толстовку, в которой ходил весь день, и достал из шкафа тёмную куртку и чистые джинсы. Он одевался медленно, не глядя в зеркало, и, уже застёгивая куртку, поймал себя на том, что в груди стоит тянущее напряжение, от которого хотелось то ли выпить, то ли просто лечь и закрыть глаза. Он спустился в прихожую, где горел тусклый свет, и, наклонившись, начал завязывать шнурки, когда из коридора послышались быстрые шаги. Он обернулся и увидел Сансо, спускавшегося в прихожую с пустой кружкой в одной руке и телефоном в другой. Брат, видимо, направлялся на кухню, но, заметив Чосо в полной боевой готовности, замер на полпути. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся лёгким, почти неуловимым беспокойством. — О, — произнёс он, переводя взгляд с куртки Чосо на его лицо. — Ты уходишь? Вроде поздно уже. — Прогуляться, — коротко ответил Чосо, выпрямившись, и, повернувшись к зеркалу, отдернул куртку. — Подышать. Сансо хмыкнул, но не стал подходить ближе, перекатываясь с пятки на носок, и эта лёгкая, почти неосознанная нервозность выдавала его желание то ли спросить что-то ещё, то ли просто заполнить паузу. — В десять вечера, — заметил он, и в голосе прорезалась лёгкая ирония. — Воздух на районе вкуснее, чем во дворе, что ли? Чосо слабо усмехнулся, но не ответил, только проверил карманы, нащупывая телефон и ключи, и шагнул к двери. Сансо, кажется, понял, что ответа не будет, и махнул рукой, давая понять, что не настаивает. — Ладно, беги. Я Эсо скажу, что ты свежим воздухом ужинаешь. Или у тебя свидание? — он скользнул взглядом по Чосо и вдруг улыбнулся, открыто и немного смущённо. — Вон, куртку парадную нацепил. Выглядишь... ну, нормально выглядишь. Чосо тепло улыбнулся от такого неумелого комплимента и, уже открывая дверь, бросил через плечо. — Спасибо, Сансо. Он вышел на крыльцо, чувствуя, как прохладный вечерний воздух касается лица, постоял так несколько секунд, глядя на звёздное небо, раскинувшееся над крышами соседних домов, и, засунув руки в карманы куртки, пошёл по улице в сторону комбини. Вечер был прохладным, прозрачным, и влажный после недавнего дождя асфальт отражал огни редких фонарей, разбивая их на дрожащие жёлтые полосы. Чосо шёл медленно, засунув руки в карманы куртки и глядя под ноги, и с каждым шагом в голове, помимо воли, прокручивалось одно и то же: зачем он согласился, почему не сказал «нет», когда ещё можно было, и что вообще значила эта фраза про «никто не помешает», брошенная Наоей так легко. Он попытался представить, чем может закончиться этот вечер, и воображение услужливо подкинуло обрывки из леса, но тут же сменилось другой картинкой, ненасильственной, более размытой и оттого ещё более тревожной. Лучше было развернуться прямо сейчас, пойти обратно, лечь в постель и сделать вид, что никакой встречи не было, что он просто вышел подышать, как и сказал Сансо, и ничего не произошло. Но ноги несли его вперёд, и он не остановился, сжал пальцы в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, глядя на приближающуюся вывеску комбини. Он свернул к парковке и ещё издалека заметил знакомую машину, припаркованную у самого края, и фигуру, стоявшую у капота. Наоя был одет просто, без обычной вычурности: тёмные джинсы, лёгкая куртка, волосы, как всегда, растрёпаны, и в этом облике, непривычно сдержанном и почти обыденном, было что-то, от чего Чосо на секунду сбился с шага, но тут же заставил себя идти дальше. Наоя, заметив его, выпрямился и улыбнулся, не широко и нагло, как обычно, а почти робко, одними уголками губ, и от этой улыбки, такой непривычной и почти беззащитной, у Чосо внутри что-то дрогнуло. Наоя сделал несколько шагов навстречу и остановился в полуметре, засунув руки в карманы куртки и чуть склонив голову набок. Несколько секунд они просто стояли и смотрели друг на друга. Тишина быстро стала невыносимой, от чего хотелось заговорить первым, но Чосо ждал. — Привет, — произнёс Наоя наконец, и голос его прозвучал тише, даже как-то неуверенно. Чосо сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, и ответил, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Привет.