Дороже улыбки

Чосо сидел за столом, перед нетронутой чашкой риса, которая уже давно остыла, покрывшись матовой плёнкой, и смотрел в одну точку на скатерти, где мелкий, почти неразличимый узор складывался в причудливые петли. Рядом Юджи ковырялся в своей тарелке с таким же отсутствующим видом, тишина за завтраком была плотной, младшие ели молча, только изредка переглядываясь и поглядывая на старшего брата с настороженностью. Запах благовоний, которые Кендзяку жгла в своей комнате каждое утро, пробивался в столовую, смешиваясь с ароматом пережаренного риса, омлета и зелёного чая, и от этой смеси Чосо слегка тошнило. Кендзяку появилась в дверях столовой, её силуэт, прямой и непроницаемый, заслонил собой часть тусклого утреннего света, отчего на мгновение в комнате стало ещё темнее. В руках она держала чашу с чаем, из которой пила по утрам, и её взгляд, скользнув по столу, задержался на Чосо дольше, чем на ком-либо из остальных детей. — Чосо, Юджи, после завтрака ко мне в кабинет, — произнесла она. — По одному. Чосо, первый. Она оставила чашу, развернулась и ушла так же быстро, как появилась. Чосо допил остывший чай одним глотком и поднялся из-за стола, не глядя на братьев, потому что знал, что увидит в их глазах, особенно у младших, тот же вопрос, который мучил и его самого: что будет дальше и почему всё так сложно, когда должно быть просто, ведь он старший, он должен быть тем, на ком держится порядок в доме, а не тем, из-за кого эта гнетущая тишина вообще возникла. Юджи проводил его взглядом, но ничего не сказал, только нервно дернул уголком губ, и Чосо, краем глаза заметив это движение, почувствовал, как внутри кольнуло виной, но он сжал зубы и не позволил себе остановиться. Кабинет Кендзяку был небольшой комнатой в дальнем конце коридора, куда почти не проникал дневной свет, потому что единственное окно выходило на северную сторону и было наглухо занавешено тяжёлыми бархатными портьерами, которые когда-то были тёмно-бордовыми, а теперь выцвели до грязно-красного, напоминая цвет запёкшейся крови; вместо солнца здесь царил полумрак, разгоняемый только настольной лампой с зелёным абажуром, которая отбрасывала жёлтый круг на стол, заваленный бумагами. Кендзяку сидела за низким столом, положив перед собой открытую папку, и, когда Чосо вошёл, она даже не подняла головы, только кивнула на коврик напротив, давая понять, что садиться можно, и что ждать она не любит, особенно когда у неё запланировано три встречи до обеда и ещё одна после. Чосо опустился на колени, чувствуя, как жёсткий ворс ковра впивается в ткань домашних штанов, и замер, ожидая дальнейших указаний. Кендзяку отложила папку в сторону, подняла на него глаза, её взгляд, холодный и изучающий, скользнул по его лицу, задержался на ссадине на скуле, которую он даже не заметил вчера, потому что голова была занята совсем другим, и потом она произнесла, тем же ровным тоном: — Снимай футболку. Показывай, где болит. Чосо не стал спорить, потому что в глубине души он понимал, что это, наверное, единственная форма заботы, на которую она способна, пусть и выраженная так. Он стянул футболку через голову, прохладный воздух кабинета коснулся его, заставляя мурашки пробежать по коже, особенно там, где синяки, расцветшие за ночь багровыми и жёлтыми пятнами, были особенно чувствительны даже к самому лёгкому дуновению. Кендзяку жестом велела ему пододвинуться ближе, и он послушно подвинулся на коленях, чувствуя себя неловко и неуклюже. Её пальцы, сухие и тёплые, начали ощупывать его рёбра, проверяя, нет ли трещин, не сместилась ли кость, но каждое прикосновение отзывалось тупой, ноющей болью, которая заставляла мышцы непроизвольно напрягаться, хотя Чосо изо всех сил старался сохранять неподвижность. Она водила ладонями по его груди, по бокам, и при других обстоятельствах это можно было бы назвать теплом, но слишком уж деловым, слишком безличным, чтобы обманываться на этот счёт. Чосо хотя бы не нужно было притворяться, что он любит её, и это было честно, но от этой честности, как ни странно, становилось не легче, потому что он вдруг задумался: а смог бы он вообще сейчас отличить настоящее тепло от подделки, даже если бы кто-то предложил ему его. — Мог бы и сам себя подлечить, — буркнула Кендзяку, не прекращая водить ладонями по его груди. — Обратную технику знаешь не хуже меня. Не маленький уже, мог бы и сам догадаться. — Ты сама меня позвала, — ответил Чосо без тени дерзости, потому что он не хотел ссоры, но и промолчать не мог, так как правда была на его стороне, а поддакивать он не умел. Кендзяку на секунду замерла, а после усмехнулась, коротко и почти беззлобно. — Умник, — сказала она, переместив ладони на его живот, где синяки были особенно густыми, почти чёрными в центре. Она надавила на одно из пятен, проверяя глубину повреждения, и Чосо, не сдержавшись, коротко выдохнул сквозь зубы. — Болит, — она сопроводила слова замедлением движений, будто старалась делать не больнее, а осторожнее, хотя Чосо не мог быть в этом уверен. — Немного, — ответил он, хотя синяк на рёбрах отзывался глухой пульсацией даже после того, как она убрала руку. — Врёшь, — спокойно сказала Кендзяку и принялась за его запястья, которые были в темных пятнах от захватов, в ссадинах и мелких порезах от разбитого стекла, она водила большим пальцем по каждому порезу, затягивая их энергией. — Не умеешь врать, Чосо. И не умел никогда. Поэтому ты и сидишь сейчас здесь, а не ведёшь переговоры где-нибудь в Осаке, — в этих словах даже не было укола, мать лишь озвучила правду и перешла на шею, где багровые отпечатки пальцев Наои уже начали желтеть по краям, оставляя отчётливый, почти художественный след, похожий на ожерелье. Чосо почувствовал, как её пальцы замерли на этом месте дольше, чем на других, и как лёгкое, почти невесомое тепло разлилось по горлу, снимая последние остатки боли. — Это тоже он? — спросила Кендзяку, и голос её стал тише, хотя выражение лица не изменилось. — А кто ещё? — усмехнулся Чосо. — Дурак, — буркнула она и провела ладонями по его лицу, задевая скулы, лоб, подбородок, где стекло оставило тонкие, почти незаметные царапины, которые теперь стягивались и исчезали под её прикосновениями. — Ладно, сиди смирно. Она отстранилась, окинула его взглядом, проверяя, не пропустила ли чего, и, видимо, удовлетворившись результатом, вытерла руки о влажное полотенце. Чосо помолчал секунду, потом спросил, глядя в сторону, на дрожащую тень на стене: — Почему я первый? Могла бы начать с Юджи. Кендзяку не подняла головы, складывая полотенце. — Тебе досталось больше, — спокойно и легко отозвалась она. — Если на него не хватит энергии, ничего страшного. Он быстро восстанавливается, сам знаешь. А ты... Она не договорила, но Чосо и так понял. Он замер, и внутри, где-то под рёбрами, разлилось странное, почти болезненное ощущение, похожее на то, когда ждёшь удара в спину, а вместо этого получаешь неловкую, неумелую ласку. Он привык, что он всегда второй, и сейчас, когда мать поставила его впереди брата, он не знал, что с этим делать, верить ли в то, что она действительно считает его более важным, или списать на холодный расчёт. Кендзяку бросила коротко: — Одевайся. Чосо натянул футболку через голову, чувствуя, как хлопок скользит по исцелённой коже, ткань мягко легла на плечи, и он на секунду остановился, прислушиваясь к телу, к тому, как боль ушла, оставив после себя только глухую усталость. Он опустил руки, поправил воротник и уже собрался встать с колен, когда Кендзяку негромко, безэмоционально произнесла: — Позвони сегодня Наое Зенину. Извинись. Чтобы у них не осталось претензий. От того, как легко и спокойно она произносила имя человека, который вчера сжимал пальцы на его горле, у Чосо внутри всё перевернулось. Только что он чувствовал тепло её рук, снимающих боль, и на секунду, слабую и глупую, ему показалось, что она действительно заботится о нём, что его страдания хоть что-то для неё значат. А теперь она говорила о Наое будто озвучивала список дел, и эта резкая смена ударила поддых. Он сдержался, только кивнул и поднялся на ноги, направился к двери, стараясь ступать бесшумно, и уже взявшись за ручку, услышал вдогонку: — И не затягивай. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее забудешь. Чосо замер на секунду, потом дёрнул ручку и вышел в коридор, аккуратно притворив за собой дверь, чтобы не хлопнуть. Он вернулся в свою комнату и сел за стол, перед ноутбуком, открыл крышку, но ни одна из открытых вкладок не привлекала его внимания. Он смотрел на экран, переключаясь с одного файла на другой, потом обратно, не вчитываясь в цифры и буквы. Он тянул время, прокручивая фразы, которые нужно было сказать, отбирая слова покороче и попрохладнее, чтобы извинение звучало не как извинение, а как формальность. Ему было противно, но он подчинялся, потому что мать сказала, а спорить с матерью, когда она уже приняла решение, было делом абсолютно бесполезным. Он нашёл в документах по сделке рабочий номер Наои, и долго смотрел на цифры, прежде чем набрать. Пальцы замерли над клавиатурой телефона, он несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять глухое раздражение. Он всё-таки нажал на вызов и прижал трубку к уху, слушая длинные гудки, которые тянулись бесконечно долго, и с каждым новым гудком в нём росла глупая, почти детская надежда, что Наоя не ответит, что он занят, что трубку возьмёт секретарь, и тогда можно будет просто передать извинения через третье лицо, не унижаясь лично. Но на пятом гудке раздался щелчок, и голос Наои, серьёзный и деловой, без привычной игривости, произнёс в трубку короткое «Слушаю». Чосо внутренне сжался, но заставил себя говорить. — Это Чосо Камо, — ровным тоном произнес он. — Я звоню, чтобы извиниться за вчерашнее. Ситуация вышла из-под контроля, и я хочу принести свои извинения. Наоя молчал несколько секунд, и Чосо успел подумать, что разговор окончен, что он сделал всё, что от него требовалось, но потом Наоя издал удивленный протяжный звук, совсем не подходящий к деловому разговору. — Чосо? — переспросил Наоя с искреннем удивлением. — Ты сам мне звонишь? Добровольно? Ну, надо же. — Я звоню извиниться, — терпеливо повторил Чосо. — Вопрос можно считать закрытым? — Какие извинения? — легко, почти весело ответил Наоя, и Чосо услышал небольшой шум, будто он откинулся на спинку кресла или дивана и голос стал более расслабленным. — Забудь. Я уже и забыл, если честно. Но у меня нос ещё болит, между прочим. Хорошо твой братец приложил, — он усмехнулся со странным, почти ностальгическим удовольствием. — Не каждый день мне по морде дают. Редкость, можно сказать, коллекционный экземпляр. Чосо молчал, переваривая услышанное, и внутри у него всё клокотало от непонимания: как можно говорить об этом так легко, будто речь шла о нелепой случайности, а не о намеренном преследовании и избиении. — Ты как, кстати? — продолжил Наоя, не дожидаясь ответа. — Не обиделся? А то я вчера погорячился, сам знаешь, адреналин, всё такое. Ты же не думаешь, что я серьёзно хотел тебя... — он запнулся, подбирая слово, и закончил уже совсем другим тоном, почти небрежным. — Ну, ты понял. Чосо сжал челюсть, но он не мог просто сбросить звонок, потому что мать сказала уладить вопрос, а этот разговор, как бы ни был он противен, был частью улаживания. — Это твой личный номер? — спросил Наоя, и в голосе его прорезалось любопытство. — Или рабочий? — Рабочий, — ответил Чосо коротко, не желая давать Наое лишней информации. — Жаль, — протянул Наоя, и Чосо даже на мгновение растерялся. — А то могли бы иногда созваниваться. Ты же теперь наш партнёр, считай. А партнёры должны общаться, как друзья, я считаю. Или как минимум иногда ужинать вместе. — Мы не друзья, — отрезал Чосо. — Ну пока не друзья, — легко согласился Наоя. — Но это дело наживное. Слушай, а давай всё-таки встретимся как-нибудь? Ну, нормально посидим, выпьем, без драк. — Я извинился, — жёстко произнес Чосо. — Если у тебя есть вопросы по сделке — пиши на почту. Он нажал на отбой, даже не дослушав, и в наступившей тишине комнаты его собственное дыхание показалось ему слишком громким, почти оглушительным. Пальцы дрожали, когда он заходил в настройки телефона, находил последний вызов и блокировал номер. Он отложил телефон на стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, чувствуя, как напряжение, копившееся весь этот разговор, начинает понемногу отпускать. «Всё, — подумал он, открывая глаза и глядя на темную трещину на потолке. — Я сделал. Теперь дело закрыто». Чосо весь день работал в столовой, потому что в своей комнате ему становилось душно от мыслей, которые лезли в голову, как только он оставался один, а здесь, за большим столом, где можно разложить бумаги и сделать вид, что он занят чем-то важным, было легче терпеть тягучую, выматывающую пустоту этого дня. Он слышал, как где-то вдалеке лает собака, как в доме тихо, потому что младшие разбрелись по своим делам, и никому нет до него дела, и ему ни до кого нет дела. Он всё ещё прокручивал в голове утренний разговор с Наоей, и каждый раз, когда вспоминал этот лёгкий, почти ласковый голос, внутри поднималась беспомощная злоба. Когда входная дверь хлопнула, он вздрогнул, потому что не слышал шагов матери на крыльце, и звук показался неожиданным, резким, вырвавшим его из того полусонного состояния, в котором он пребывал последние полчаса, глядя в одну точку на стене. Он поднялся, одёрнул футболку и вышел в прихожую, где Кендзяку уже разувалась, снимая туфли, и ставила их на полку. — Я позвонил Наое, — устало произнес Чосо, прислонившись плечом к косяку. — Извинился. Он не имеет претензий. Надеюсь, Зенины примут извинения. Кендзяку замерла на секунду, разгибаясь, в её лице мелькнуло удивление, но она тут же подавила его, сняла пальто, повесила на вешалку, поправила воротник блузки, и только потом повернулась к нему, подхватывая сумку, которую поставила на пол. — Я утром созвонилась с Наобито. Вопрос уже закрыт. — Что? — Он же сказал, чтобы ты извинился перед Наоей для проформы, чтобы тот не чувствовал себя совсем уж проигравшим. Отец, к счастью, адекватный. Даже обрадовался, что сыну наконец вправили мозги. Чосо смотрел на неё, и слова не сразу доходили до сознания, потому что они противоречили тому, чем он успокаивал себя весь день, тому, что он терпел, слушал эти дурацкие вопросы, чтобы что? — Ты не говорила, — тише произнес он, потому что не понимал, как про это вообще можно забыть. — Ты сказала извиниться, но не сказала, что это формальность. Я думал... я думал, что от этого зависит, будут ли у них претензии. Он запнулся, потому что он не знал, как объяснить матери, что значил для него этот звонок, сколько сил он потратил, чтобы подготовиться и выдавить из себя эти слова, сколько терпения, чтобы не бросить трубку сразу, когда Наоя начал свои игры. Кендзяку нахмурилась, проходя мимо сына в гостиную. — Ну да, — в её голосе послышалась лёгкая растерянность, которую она тут же спрятала за привычной деловой интонацией. — Я, наверное, забыла. У меня столько дел, Чосо. Ты не представляешь, сколько всего я должна контролировать. Она замолчала, расстегнула манжеты блузы, потом провела рукой по волосам, убирая выбившиеся пряди, и вздохнула, будто усталость, которую она сдерживала весь день, наконец начала прорываться наружу. — Значения это не имеет, — добавила она, уже не глядя на него. Она развернулась и направилась на кухню, и Чосо пошёл следом, чувствуя, как внутри поднимается злость, тяжёлая, вязкая, как смола, и он не знал, куда её деть, потому что кричать на мать было нельзя, она всё равно не поймёт, ведь для неё это был просто звонок и просто одна из сотни дел в расписании. — Ты должна была мне сказать. Я мог бы не терпеть, — сдавленно произнес он. — Я думал, что это важно. А оказалось, что я просто... что я зря... Кендзяку достала из холодильника бутылку воды, налила себе в стакан и, не спеша, сделала глоток. — Не драматизируй, — холодно сказала она, ставя стакан на стол. — Ты сделал, что я просила. Всё. Закрыли тему. Кендзяку развернулась и ушла к себе в кабинет, даже не взглянув на него. Он постоял так несколько секунд, потом вернулся в столовую, где на столе всё ещё были разложены бумаги, которые он перебирал весь день, и начал собирать их в стопку, складывая в папку, закрывая ноутбук, собирая ручки, и каждое движение давалось ему с трудом, будто руки резко отяжелели, а мысли, которые он пытался затолкать куда-то подальше, лезли обратно, напоминая о том, что он зря надеялся, что его усилия хоть что-то значат. День неумолимо, но медленно заканчивался, и за окном уже совсем стемнело, только редкие фонари зажигались на улице, отбрасывая жёлтые пятна на мокрый после недавнего дождя асфальт. Чосо поднялся к себе, не зажигая света, прошёл в ванную, механически почистил зубы, умылся, глядя на своё отражение в зеркале, на бледное, уставшее лицо, и не узнавал себя, будто смотрел на чужого человека, который не имел к нему никакого отношения. Он провалился в сон не сразу, а долго ворочался на футоне, чувствуя, как простыня скребет по голой спине, как подушка становится слишком горячей, а одеяло слишком тяжёлым. Мысли лезли в голову, переплетались, путались, и он снова прокручивал в голове разговор с матерью, и лёгкий голос Наои, и свои собственные слова, которые казались ему теперь такими жалкими, что хотелось провалиться сквозь землю. Когда забытьё наконец накрыло его, оно оказалось не спасительным, не тёмным и пустым, как он надеялся, а вязким, липким, почти неотличимым от реальности. Он был в лесу, в том самом лесу, где был вчера, и где-то высоко над головой шумели ветки, пропуская редкие лунные лучи, которые падали на траву бледными, дрожащими пятнами. Сердце его колотилось где-то в горле, потому что он знал, что сейчас что-то произойдёт. Когда он услышал шаги, мягкие, почти неслышные, но от этого не менее отчётливые, он повернул голову и увидел Наою, который выходил из-за деревьев с ленивой грацией. Он был не в традиционной одежде, а в одной расстёгнутой рубашке, которая трепетала на ветру, и его белые волосы, взъерошенные и влажные, прилипали ко лбу. Он шёл неторопливо, чуть покачиваясь, рассматривая Чосо с ног до головы. Чосо попытался сделать шаг назад, но не смог оторвать стопу от земли, потому только наблюдал, как Наоя сокращает расстояние, и во всем теле нарастало напряжение, в котором страх мешался с влечением, и Чосо ненавидел себя за эту смесь, но не смог взять ее под контроль. — Испугался? — спросил Наоя, и голос звучал ласково, но Чосо нервно сглотнул, чувствуя, как спину обдаёт холодом. — А зря. Я же тебя не трону. Он остановился в шаге от Чосо, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось щеки, он поднял руку и провёл пальцами по его шее, легко, почти невесомо касаясь кожи. От этого прикосновения по позвоночнику пробежала дрожь. — Какая нежная кожа, — протянул Наоя, и его пальцы скользнули ниже, по ключицам, очерчивая кости, и Чосо чувствовал каждое движение, а внутри разливалось тягучее тепло. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя коснуться. Ещё тогда, в баре. Когда ты сидел такой неприступный... Я сразу понял, что ты будешь моим. Чосо вдруг заметил, что голос его звучит как-то странно, без той певучей, растянутой интонации, без мягких киотских ноток, которые Чосо привык слышать. Эта правильная, гладкая речь показалась ему чужой, неестественной, будто перед ним был не настоящий Наоя, а его копия. Пальцы спустились ниже, скользнули по груди, и Чосо издал слишком резкий выдох. — Тебе нравится, — он усмехнулся, чувствуя, как Чосо вздрагивает под его руками, и вновь опустил широкую ладонь на горло. — Я знал. — Нет, — шепнул Чосо, но голос его прозвучал неуверенно, и Наоя довольно рассмеялся. Его пальцы вдруг сжались, впились в кожу, оставляя следы, и боль была резкой, обжигающей, и Чосо почувствовал, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он сдавил сильнее, и перед глазами поплыли тёмные пятна, в висках зашумела кровь, и Чосо не понимал, почему его тело отзывается на эту боль, на эту опасность, почему внутри всё сжимается и пульсирует, и почему ему хочется, чтобы Наоя не отпускал. Он ослабил хватку, и воздух с шумом ворвался в лёгкие. Чосо закашлялся, слёзы выступили на глазах, но Наоя не убрал руку с его горла, только перехватил её удобнее, а второй рукой обхватил Чосо за талию, притягивая к себе так, что они оказались вплотную, грудью к груди, и Чосо чувствовал чужое тепло сквозь тонкую ткань рубашки. — А ты дрожишь, — прошептал Наоя над ухом, почти касаясь губами кожи. — Не от холода же, правда? Наоя провёл ладонью по спине Чосо, поднимаясь выше, и надавил между лопаток, заставляя его прижаться ближе. Чосо смотрел в его лицо, такое близкое, что можно было разглядеть каждую ресницу, и не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Наоя провёл пальцами по его щеке, от скулы к подбородку, и Чосо почувствовал, как кожа горит под этим прикосновением, как сердце колотится где-то в горле, как в паху становится тяжело, и он ненавидел и себя, и Наою за то, что он делает с ним. Наоя наклонился ближе, и Чосо почувствовал его дыхание на своих губах, и, лишь моргнув, его будто кто-то выдернул его за шиворот в реальность. Чосо проснулся резко, будто кто-то выдернул его из воды. Он сел на футоне, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, не давая вдохнуть полной грудью. В паху было тяжело и горячо, и это ощущение возвращало к только что пережитому кошмару, к тем прикосновениям, от которых по коже до сих пор бежали мурашки, и от этого становилось тошно, потому что он не хотел, не хотел этого всего. Не хотел, чтобы его тело реагировало так на человека, который вчера пытался его задушить, который унижал его, который сделал его жизнь невыносимой, и в то же время он не мог забыть ни взгляда, ни голоса, ни того, как легко Наоя подчинял его себе. Он долго сидел, обхватив голову руками, и смотрел на стену, где тени от уличных фонарей рисовали бессмысленные узоры. Он все же поднялся, прошёл в ванную, включил холодную воду и долго стоял под душем, позволяя струям стекать по спине, по груди, по лицу, смывая остатки сна, остатки того липкого, тягучего тепла, которое всё ещё пульсировало где-то внизу живота, и когда он наконец выключил воду, кожа его была ледяной, а зубы стучали, но внутри всё равно оставалось отвращение. Он вытерся, натянул чистое бельё и лёг обратно, но сон не приходил, и он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал, как тишина в доме становится всё плотнее и плотнее, пока не начинает давить на уши, и он знал, что не уснёт до утра, потому что стоит закрыть глаза, как перед ними снова возникнет лес, и Наоя, и эти пальцы, скользящие по ключицам, и это дыхание, обжигающее щеку. На следующий день Чосо чувствовал себя так, будто его выжали, а потом набили ватой вместо внутренностей, и эта вата мешала дышать, думать, делать даже самые простые вещи, вроде ответа на письма или перелистывания отчётов, которые он просматривал уже в третий раз и всё равно не запоминал смысла. Он сидел в столовой, перед ноутбуком, который давно перешёл в режим ожидания, и смотрел в одну точку на стене, где висело старое семейное фото, но не видел ни лиц, ни рамки, только мутное пятно. Голова болела, и каждое движение давалось с усилием. Телефон завибрировал. Чосо взглянул на экран: незнакомый номер, звонок из Японии. Он подождал, надеясь, что вызов сбросится сам, но телефон продолжал вибрировать, и на четвертом гудке всё-таки нажал на зелёную трубку, поднёс к уху и услышал: — О, дозвонился, — голос Наои, растянутый, певучий. — А то я уж думал, ты и с этого не возьмёшь. Чосо молчал и сжал телефон крепче, чувствуя, как силикон чехла прогибается под пальцами. — Ты меня заблокировал, что ли? — спросил он легким тоном. — Пришлось у секретарши телефон попросить, представь. Он не ожидал, что Наоя вообще позвонит, и это, мешаясь с усталостью и тупой, ноющей болью в затылке, лишило его способности реагировать быстро, как он умел обычно. — Слушай, — голос Наои стал тише, серьёзнее, хотя всё равно в нём оставалась наглая, уверенная нотка. — Прости меня за лес. И за клуб. Я погорячился, дурак, сам знаю. Ты не обижайся, ладно? — Что тебе нужно? Наоя замолчал на секунду, и в трубке слышалось только его дыхание, такое ровное и спокойное на фоне того, как бешено колотилось сердце Чосо. — Да ничего особенного, — ответил Наоя. — Просто хотел сказать, что я не злой. И что ты мне нравишься. В смысле, как человек. Общаться с тобой интересно. — Ты извинился. Я услышал. Вопрос закрыт. — Ну зачем ты так, — Наоя вздохнул с лёгкой, почти искренней обидой. — Я же по-хорошему. Дай хоть слово сказать. — Ты сказал. Чосо нажал на отбой, не дожидаясь ответа, и отбросил телефон на стол, будто тот обжёг пальцы. Телефон звякнул, ударившись о деревянную столешницу, и замер. Чосо сидел, глядя на него, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно оседает злость. Он вновь поднял телефон, зашёл в настройки, нашёл последний вызов и заблокировал второй номер. За окном моросил дождь, и капли стекали по мутному стеклу, оставляя за собой тонкие, извилистые следы. После этого наступила тишина, и он почти поверил, что всё закончилось, что Наоя наконец отстал, утомлённый его молчанием и холодностью, но эта тишина длилась недолго. На следующее утро Чосо уехал на склад, который находился в промышленной зоне Ота, где старые заводские корпуса соседствовали с безликими офисными зданиями. Ему нужно было проверить новую партию артефактов, поступившую накануне из-за границы, убедиться, что все предметы на месте, ни один не повреждён, а упаковка соответствует требованиям транзита, потому что отправлять клиентам повреждённое оружие было, очевидно, нельзя. Эсо уже ждал его у входа в здание, стоя у массивной металлической двери, и молча кивнул, когда Чосо подошёл ближе. Они спустились в подвальное помещение, пошли мимо стеллажей, Чосо сунул руки в карманы, пряча их от холода, и глубоко вдохнул запах влажного бетона. Он открыл первый контейнер, достал проклятый кинжал, провёл пальцем по лезвию, проверяя целостность печатей. В этот момент телефон в кармане его куртки завибрировал, разрывая тишину склада резким, настойчивым звуком. Чосо нажал на зелёную трубку, поднёс телефон к уху и услышал растянутое, певучее «Привет», обладателя которого узнал с первых звуков, и внутри всё сжалось от раздражения. Он сбросил вызов, не говоря ни слова, и убрал телефон обратно в карман, чувствуя, как пальцы слегка дрожат, когда он застёгивает клапан куртки. Эсо поднял на него спокойный, но внимательный взгляд. — Всё в порядке? — спросил Эсо, и звук прокатился эхом в бетонных стенах подвала. — Да, — выдохнул Чосо. — Рабочий момент. Продолжим. Он вернул кинжал в контейнер, закрыл крышку и проверил пломбу, убеждаясь, что она не была повреждена. Эсо, поняв, что Чосо не хочет говорить на эту тему, кивнул и указал на стеллаж в дальнем конце подвала, где лежали артефакты, вернувшиеся из аренды на прошлой неделе. — Те, что пришли обратно, я ещё не проверял, — сказал Эсо, и Чосо поднял на него взгляд. — Может, посмотришь сейчас, раз уж приехал? Чосо кивнул, чувствуя благодарность за то, что Эсо не задаёт лишних вопросов, а просто делает свою работу, и они двинулись к дальнему стеллажу, где в пластиковых контейнерах лежали предметы, которые нужно было проверить на повреждения и принять обратно на склад. Телефон снова завибрировал, и снова, и снова, и Чосо, не вынимая его из кармана, сбрасывал каждый вызов, нажимая на кнопку через ткань куртки, и чувствовал, как вибрация отдаётся в пальцах, будто Наоя бился в закрытую дверь и не собирался останавливаться. Вечером того же дня Чосо сидел за столом в столовой, разбирая бумаги, которые накопились за последние дни. Норансо занимал место напротив, помогая с сортировкой документов, раскладывая их по папкам с методичной, почти механической тщательностью. Телефон, лежавший на столе рядом с ноутбуком, снова засветился незнакомым номером, и Чосо, вздохнув, взял трубку, уже зная, кто это, и не удивился, когда услышал голос. — Привет, — непринуждённо произнес Наоя. — Чего сбросил сегодня? Я же просто поздороваться хотел. Чосо промолчал несколько секунд и ответил, стараясь, чтобы голос звучал серьезно, хотя в горле пересохло: — У меня нет времени на твои звонки. Прекрати. Он нажал на отбой, не дожидаясь ответа, и зашёл в настройки телефона, нашёл последний вызов и заблокировал новый номер. Он положил телефон на стол экраном вниз, чтобы не видеть потемневший экран, и почувствовал, как Норансо поднял на него глаза, но ничего не спросил, только вернулся к своим бумагам. На второй день у Чосо была назначена встреча с клиентом по консалтингу, и он приехал в офис в центре Токио, где его ждали за столом переговоров двое мужчин в строгих костюмах, обсуждавшие юридические тонкости сделки между двумя небольшими кланами. Он чувствовал себя почти в своей стихии, потому что переговоры были тем, что он умел лучше всего, и он отвечал на вопросы, уточнял детали, делал пометки в блокноте. Когда телефон в кармане пиджака завибрировал, коротко и настойчиво, он проигнорировал его, потому что не мог прерваться на середине разговора, не мог показать клиенту, что его внимание принадлежит кому-то другому, а не делу, за которое ему платят деньги. Телефон вибрировал снова и снова, и Чосо, сохраняя на лице вежливую улыбку, продолжал говорить о сроках, о рисках, о том, как лучше оформить сделку, чтобы избежать лишних вопросов со стороны высших структур, и только когда встреча закончилась, он достал телефон и увидел пять пропущенных вызовов с пяти разных номеров, ни одного знакомого. — Извините, — сказал он вышедшим следом клиентам. — Секунду, нужно перезвонить, возможно, по работе. Он отошёл к окну, набрал первый номер, и когда в трубке раздался голос Зенина, Чосо поднял свободную руку к лицу, сжимая переносицу пальцами. — Это ты звонил со всех этих номеров? — А ты не рад меня слышать? Чосо нажал на отбой, не добавив ни слова, и вернулся к клиентам, заставляя себя улыбнуться, и он знал, что по остальным четырём номерам звонить не будет, потому что это точно был Наоя, и он снова сменил сим-карту, и снова, и снова, и конца этому не было видно. На третий день, вечером, Чосо сидел за столом в столовой вместе с Коцусо, и они раскладывали карточки артефактов по папкам, по категориям, по уровню опасности, и Коцусо делал это медленно, но аккуратно, не ошибаясь, только иногда поднимал глаза на брата, будто проверял, правильно ли он кладёт карточку в нужный раздел. Чосо контролировал его, но не мешал, потому что Коцусо, при всей своей странности, был внимателен и редко ошибался. Эта монотонная работа помогала Чосо отвлечься от того, что происходило в его голове последние дни. Телефон, лежавший на столе, засветился незнакомым номером, и Чосо почти автоматическим движением взял трубку. — Ты чего такой злой? — обиженно произнес Наоя. — Я же просто поговорить хочу. Ну, чего ты сразу бросаешь трубку? Чосо бросил снова, чувствуя, как внутри разливается липкая тошнота, которая подкатывала к горлу каждый раз, когда он слышал этот голос. Коцусо поднял на него свои пустые глаза, и тут же отвернулся, взял следующую карточку. На четвёртый день, утром, Чосо вышел на задний двор, и воздух был прохладным, пахло мокрой прелой травой. Юджи стоял посреди двора, сжимая в руке тренировочный меч. Его лицо, обычно открытое и беззаботное, было напряжённым, потому что он никак не мог освоить то, что Чосо пытался ему объяснить уже полчаса. — Твоя проблема не в силе, — сказал Чосо, подходя ближе и засунув руки в карманы кофты. — Ты вкладываешь энергию в оружие слишком рано, а потом она рассеивается, не успев сделать свою работу. Нужно чувствовать момент, когда клинок касается цели. Он говорил это уже в третий раз, и внутри разгоралось раздражение, которое копилось последние дни от звонков, от бессонных ночей, от бесконечных дел. Чосо сам не был мастером в обращении с оружием, но Кендзяку настояла, чтобы старший брат помогал младшим с тренировками, когда у неё не было времени, а времени у неё не было почти всегда. Он подошёл к деревянному столбу, вкопанному в землю в дальнем конце двора, который служил им мишенью для отработки ударов, и жестом велел Юджи повторить попытку. Юджи поднял меч, сделал шаг вперёд и ударил, и в этом ударе была вся его сила, весь его напор, но клинок лишь вонзился в дерево, потому что проклятая энергия, которую он пытался вложить в оружие, рассеялась за мгновение до контакта, уйдя в воздух бесполезным, слабым всплеском. Чосо стиснул зубы. — Ты не чувствуешь, — сказал он жестче. — Ты действуешь на автомате. Сосредоточься на моменте удара. Он взял меч из рук брата, сам встал перед столбом, и сделал выпад, короткий и точный, и в тот самый миг, когда лезвие коснулось дерева, он направил в него поток проклятой энергии, и лезвие вошло в дерево так глубоко, что Чосо пришлось приложить усилие, чтобы вытащить его обратно. — Видишь? — устало спросил он, поворачиваясь к Юджи. — Это концентрация. Ты просто слишком много думаешь. Юджи опустил глаза, не стал спорить, и снова поднял меч, пытаясь повторить движение, которое Чосо показывал ему. Телефон в кармане его куртки завибрировал, и Чосо взглянул на экран: снова незнакомый номер. Он, не надеясь уже ни на что, взял трубку и услышал растянутое «Привет». Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, сдерживая злость, и сказал: — Я просил тебя не звонить. Прекрати. — Да ладно тебе, — голос Наои звучал легко. — Я же просто хотел услышать твой красивый голос. Чосо сбросил вызов, положил телефон обратно в карман куртки и вернулся взглядом к Юджи, который стоял с мечом в руке и смотрел на него с любопытством, смешанным с тревогой. — Это тот? — тихо произнес Юджи. Он знал, что это неправильно, что он срывается на брате, который ни в чём не виноват, но не мог остановиться, потому что злость, которая копилась в нём последние дни, требовала, чтобы её куда-то выплеснули. Сам Наоя был недосягаем, Чосо не хотелось с ним разбираться, и единственным, кто был рядом, оказался Юджи. Чосо подошёл к столбу, жестом велел Юджи отойти в сторону, забрал у него меч и сам начал наносить удары по дереву, один за другим, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, и дерево трещало, крошилось под ударами проклятой энергии, щепки разлетались в стороны, и Чосо чувствовал, как боль отдаётся в костяшках, как мышцы начинают гореть от перенапряжения, но не останавливался, потому что если бы он остановился, ему пришлось бы снова думать, а думать он не хотел. Юджи стоял в стороне и молчал, не решаясь приблизиться, и только когда Чосо, тяжело дыша, опустил руки и уставился на израненный столб, брат тихо сказал: — Чосо... ты в порядке? — Тренируйся, — сипло ответил он и воткнул меч в землю, повернулся. Он пошёл к дому, оставив Юджи одного во дворе. На пятый день, после обеда, Чосо сидел в столовой, занося в таблицы информацию с документов, когда с заднего двора донеслись крики, и он поначалу не придал им значения, потому что братья часто шумели во время тренировок, но потом звуки стали злыми, срывающимися на рык, и в них слышалась животная ярость, которая не возникает просто так, а только когда ссора переходит в драку по-настоящему. Он отложил документы, вышел на веранду и увидел, что Кечизу и Шосо уже валялись на земле, сцепившись в клубок из рук и ног, и на траве темнели пятна крови, потому что Кечизу рассек бровь кровь заливала ему глаз, но никто из них не собирался останавливаться. Чосо спустился во двор и подбежал к дерущимся, наклонился, схватил Кечизу за капюшон куртки, пытаясь оттянуть его назад, но тот был тяжелее и сильнее, и только дёрнулся, не глядя. Чосо, потеряв равновесие, едва устоял на ногах, продолжая тянуть, и крикнул: — Хватит! Прекратили оба! Кечизу не слушал, он попытался вырваться, и в этот момент Шосо, который лежал снизу и замахивался для удара по лицу брата, уже занёс локоть, но Кечизу резко дёрнул головой. Локоть, скользнув мимо цели, влетел прямо в скулу Чосо, который наклонился слишком близко. Удар был резким, обжигающим, и Чосо почувствовал, как кровь потекла по губе, смешиваясь со вкусом металла, как в ушах звенит от неожиданности. Он замер на секунду, прижав руку к лицу, но не отступил, не разжал пальцев, вцепившихся в капюшон Кечизу, дёрнул сильнее, и в тот же миг телефон в кармане завибрировал. Он, не выпуская брата, закричал так, что голос сорвался на хрип: — А ну стоять! Оба! Прекратили! Клиент! Кечизу и Шосо замерли, и Чосо, не разжимая пальцев, достал телефон свободной рукой, взглянул на экран. Там отображался незнакомый номер, и он, всё ещё тяжело дыша, нажал на зелёную трубку. Чосо поднёс телефон к уху, и услышал лёгкий смешок на том конце. — Привет, скучал? Он тяжело выдохнул, чувствуя, как кровь с разбитой губы капает на рубашку, и пару секунд тишины произнес ледяным тоном: — Пошёл нахуй. Он нажал на отбой, даже не дослушав, убрал телефон в карман и повернулся к братьям, которые смотрели на него с расширенными глазами, потому что с клиентами Чосо так уж точно не говорил. Он посмотрел на Кечизу, который сидел на траве, прижимая руку к разбитой брови, и на Шосо, который стоял на коленях, сжимая кулаки, и оба были в крови, оба тяжело дышали. Чосо захотелось закричать на них, но он сдержался, только стиснул зубы так, что заныла челюсть. — Вы что, ёбнулись? — спросил он, и голос его прозвучал с хрипотой, и он сам не узнал этот голос, полный выматывающей злости. — Драться насмерть из-за чего? Я вас спрашиваю, из-за чего? Кечизу молчал, отвёл глаза. — Я не слышу, — голос дрогнул, потому что он уже не мог сдерживаться, и кровь снова потекла по подбородку, и он вытер её тыльной стороной ладони, размазывая по щеке. — Вы хоть понимаете, что я тут за вас отвечаю? Что мать спросит с меня? Что вы, блять, взрослые люди, а ведёте себя как щенки? Он замолчал, потому что слова были бесполезны, и всё, что он мог сделать, это стоять и смотреть на них. — Валите в дом, — интонация упала, стала усталой, почти безразличной. — Кечизу, обработай рану. Шо-осо, помоги ему. Чтобы я вас не видел до вечера. И без меня не разговаривайте. Поняли? Кечизу кивнул, поднялся, хромая, и пошёл к дому, не оглядываясь. Шосо постоял секунду, потом тоже направился следом. Чосо остался один, кровь уже начала сворачиваться, стягивая кожу, и он тяжело выдохнул, опустив ладонь на лоб. Он подумал о том, что Наоя звонит всегда в самые неподходящие моменты, будто чует, когда Чосо уже на пределе, что походило на какую-то ненормальную связь. На следующий день после драки на заднем дворе Чосо сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел в окно на затянутое облаками небо и мокрые ветки старой вишни, качающиеся на ветру. Телефон на столе завибрировал, и он, взглянув на экран, увидел очередной незнакомый номер, взял трубку, услышал растянутое «Привет» и молча сбросил, даже не дослушав, и положил телефон обратно. Он чувствовал раздражение, от которого хотелось поморщиться, и на этот раз не злость, а усталость. Он пару раз постучал пальцами по столу, отодвинул кружку, поднялся и, не глядя на телефон, который так и лежал экраном вниз, направился в коридор. Чосо шёл медленно и думал о том, что скажет матери, подбирал слова, которые не звучали бы жалобой, но и не скрывали бы всей тяжести ситуации, потому что скрывать больше не было сил. Он остановился перед дверью кабинета, поднял руку, чтобы постучать, и замер на секунду, прислушиваясь к тишине за дверью, а потом всё-таки постучал, три коротких, сухих удара, и дождался, пока мать ответит: — Войдите. Чосо вошёл в кабинет и притворил за собой дверь, и в полумраке, который царил здесь даже днём, ему потребовалась секунда, чтобы глаза привыкли к тусклому свету. Кендзяку сидела за столом, перебирала какие-то документы, и когда он вошёл, она даже не подняла головы, только чуть шевельнула бровью, давая понять, что заметила его присутствие. — Я не отвлёк? — спросил Чосо, останавливаясь у порога и чувствуя, как язык не поворачивается сказать то, ради чего он пришёл, потому что начинать разговор с жалобы было противно, но другого выхода не было. — Конечно отвлёк, — ответила Кендзяку, не отрываясь от бумаг. — Но хорошо, что зашёл. У меня к тебе накопились вопросы по транзиту. Она отложила один лист, взяла другой, и начала перечислять с деловой интонацией, быстро сменив роль с матери на руководителя. — Во-первых, партия артефактов из Кореи задерживается на три дня, нужно связаться с таможней и уладить вопросы с документами. Во-вторых, клиент из Осаки жалуется на повреждённую упаковку, разберись с ним, предложи скидку, но не больше десяти процентов. В-третьих, контракт с кланом Инуи нужно подписать до конца недели, я уже всё согласовала, осталось только твоя подпись и отправка. В-четвёртых... — Мам, — перебил Чосо, и голос его прозвучал тише, чем он хотел, потому что он не привык перебивать её, но если бы он не перебил сейчас, она говорила бы ещё десять минут, а он не мог ждать, потому что внутри всё кипело от того, что он держал в себе уже две недели. — Подожди. У меня проблема. Кендзяку наконец подняла голову, и её взгляд, холодный и внимательный, скользнул по его лицу, задержался на разбитой губе, на тёмных кругах под глазами. Она отложила ручку в сторону, сложила руки на столе, давая понять, что слушает, и что время, которое она на это потратит, будет вычтено из его лимита на её внимание. Чосо сделал шаг вперёд, ближе к столу, и опустил глаза на стопку бумаг, которые лежали между ними, потому что смотреть на мать было трудно, а смотреть в сторону — нелепо, и он заставил себя поднять взгляд. — Это касается Наои Зенина, — неуверенно произнёс он, потому что не знал, как начать. — Он звонит мне уже почти неделю. Каждый день. С разных номеров. Я сбрасываю, блокирую, но он находит новые. Кендзяку не шелохнулась, только чуть склонила голову. — Он не угрожает, — продолжил Чосо, и ему стало противно от того, как это звучит, будто он оправдывается. — Не требует ничего. Просто звонит. Говорит, что хочет поговорить, что я ему нравлюсь. Извинился за лес и за клуб, но не отстаёт. Он замолчал, потому что не знал, как объяснить то, что происходило у него внутри, как передать словами ту выматывающую тяжесть, которая наваливалась на него каждый раз, когда телефон вибрировал, и каждый раз, когда он слышал этот голос. Он сделал глубокий вдох. — Я не могу игнорировать незнакомые номера, потому что это могут быть клиенты. Я не могу сменить рабочий номер, потому что все партнёры знают этот. Он мешает работать, отвлекает на встречах, я уже срываюсь на братьях. Я не знаю, что с этим делать. — И ты хочешь, чтобы я вмешалась? Чосо неловко кивнул. Просить помощи у матери было стыдно, особенно когда эта помощь касалась такого. Это не сделка, не контракт, а его личная проблема, которую он должен был решать сам, но сейчас ему казалось, что помощь матери была бы самым разумным выходом. — Я думал, что ты могла бы поговорить с его отцом, — слова прозвучали тихо, почти виновато. — Наобито Зенин, кажется, адекватный человек. Может, он повлияет на сына. — Чосо, — мягче произнесла она и покачала головой. — Наобито — глава клана. Если я позвоню ему и скажу, что его сын достаёт моего сына звонками, он подумает, что я сошла с ума. Или что ты не способен решить такую проблему сам. Ты хочешь, чтобы он считал тебя слабаком? — Тогда дай мне его номер, — сказал Чосо, и голос его дрогнул, потому что он уже знал, что она откажет, но другого выхода не было. — Я сам позвоню. Без твоего имени. Скажу, что это моя инициатива. — Ты думаешь, Наобито будет разбираться с такой мелочью? Он это и за проблему не посчитает, — она усмехнулась. — Не позорься, Чосо. И не позорь меня. Чосо поморщился, сдерживая внутри раздражение. Если тут кто-то и позорится, то это сын Зенин, а не он сам. — А что ты предлагаешь? Он не отстанет. Я не могу каждую неделю блокировать десятки номеров. У меня работа. Я не могу постоянно отвлекаться на его звонки. Кендзяку вздохнула, провела рукой по волосам, убирая пряди назад, и посмотрела на него с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она говорила с Юджи, когда пыталась быть мягче, но у неё это плохо получалось. — Ты же умный, Чосо, — сказала она без капли лести. — Ты взрослый мужчина. Ты сам справишься. Если захочешь от него избавиться — избавишься, придумаешь способ. А если не хочешь... Она не договорила, и Чосо понял, что она не скажет больше, потому что она уже сказала всё, что хотела, и остальное было бесполезно. Он постоял секунду, потом кивнул, не зная, чем ещё дополнить их диалог, и развернулся, и пошёл к двери, сглотнув неприятный ком в горле от понимания, что помощи ждать не стоит. Седьмой день выдался серым и тихим, без обычной утренней суеты, потому что у большинства клиентов был выходной, и Чосо мог позволить себе не держать телефон наготове и не вздрагивать при каждом сигнале, надеясь, что это не Наоя, а кто-то по работе. Он приехал на склад вместе с Эсо, чтобы сверить опись с фактическим наличием. Норансо на прошлой неделе обнаружил расхождение в двух позициях, и Чосо хотел лично убедиться, что это ошибка в документах, а не пропажа. Работа продвигалась медленно, он то и дело отвлекался на свои мысли, но в этом молчании, нарушаемом только шорохом страниц и далёким гулом вентиляции, было что-то почти успокаивающее, будто он наконец-то мог выдохнуть и не ждать удара. Телефон в кармане завибрировал, и Чосо, даже не взглянув на экран, нажал на отбой, убрал телефон обратно и продолжил переписывать цифры, чувствуя, как Эсо, стоящий рядом, бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал, только подвинул следующий контейнер ближе. Звонок повторился, а после — ещё раз, но Чосо упорно сбрасывал. — Кто это? — спросил Эсо через несколько минут скорее из вежливости. — Никто, — легко ответил Чосо, не поднимая головы, и продолжил водить ручкой по бумаге. Эсо не настаивал, но Чосо краем глаза заметил, как брат чуть приподнял бровь и покачал головой, этот жест был пропитан скептицизмом. Эсо не верит, и правильно делает, потому что «никто» не звонит каждый день по несколько раз, не заставляет сбрасывать вызовы, не выводит из себя до дрожи в пальцах. Чосо отложил ручку и бумаги, повернулся и, не говоря ни слова, вышел из подвала, поднялся по лестнице на первый этаж и толкнул дверь, ведущую на улицу. Ветер трепал полы его куртки, и он сделал несколько шагов в сторону от здания, достал телефон и начал листать файлы в поисках контакта, который он видел в документах по транзиту, когда оформлял сделку с кланом Зенин. Он нашёл номер секретарши Наобито, который был указан в визитке, и, не давая себе времени на раздумья, нажал на вызов. В трубке раздались длинные гудки, которые тянулись бесконечно долго, и он уже подумал, что никто не ответит, но всё же раздался щелчок, и женский голос, сухой и официальный, произнёс: — Добрый день, приёмная клана Зенин, секретарь главы, Танака Мидори, слушаю вас. Чосо на секунду растерялся, потому что не ожидал такого официоза, но тут же взял себя в руки и сказал, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Здравствуйте, это Чосо Камо. У меня возникла проблема, связанная с Наоей Зенином, и я хотел бы связаться с Наобито-сама лично, чтобы обсудить ситуацию. Секретарша молчала несколько секунд, и Чосо услышал, как она что-то записывает или перелистывает бумаги, а потом ответила тем же тоном, в котором не было ни намёка на то, что она воспринимает его слова всерьёз: — Господин Камо, я передам ваше обращение, но господин Наобито очень занят. Возможно, вам стоит связаться с личным помощником Наои-сама или обсудить этот вопрос в рабочем порядке через официальные каналы. Чосо поблагодарил, положил трубку и уставился на экран телефона. Он понял, что ничего не добьётся, что его жалоба уйдёт в корзину, как и все остальные, и что Наобито, если и узнает о ней, не придаст значения, потому что такие звонки, наверное, были привычным делом для секретарши, которая уже давно научилась вежливо отшивать всех, кто пытается жаловаться на сына главы клана. Из дверей склада вышел Эсо, застегнул куртку и подошёл к нему, остановившись в полушаге, и его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало лёгкое беспокойство. — Давай прервёмся, — буднично произнес он. — Сходим в комбини за онигири. Я не завтракал. Чосо кивнул, не говоря ни слова, и они пошли по мокрому асфальту к небольшому магазину в конце улицы, и Чосо чувствовал в их молчании неловкость, неуверенность брата, полное невысказанных вопросов, которые Эсо, кажется, собирался задать, но не знал, как подступиться. — Ты какой хочешь? — спросил Эсо, когда они зашли в комбини. Его голос прозвучал неестественно бодро, будто он пытался отвлечь Чосо от его мыслей. — С яйцом, — ответил Чосо, и они взяли два онигири, бутылки воды и вышли на улицу, и встали у входа, жуя рис и глядя на серое, затянутое облаками небо. — Ты в последнее время какой-то... — начал Эсо, и замолчал, подбирая слова, и Чосо понял, что брат не хочет лезть в душу, но и промолчать не может. — Ты в порядке? — В порядке, — ответил Чосо, и он почти не соврал, потому что чувствовал себя лучше, чем на прошлой неделе, когда каждый звонок выбивал его из колеи, когда он злился, срывался, не мог спать по ночам. Сейчас он просто устал, и в этой усталости было что-то почти спокойное. Эсо посмотрел на него, в его глазах читалось сомнение, но он не стал настаивать, только кивнул и откусил кусок онигири. Следующий день начался не так, как предыдущие. За окном было солнечно, и лучи, пробивающиеся сквозь тонкие занавески, ложились на стол длинными золотистыми полосами, и столовая в этом свете ощущалась уютной, будто дом наконец-то выдохнул после нетипичных затяжных дождей и холодов, которые принесло начало осени. Чосо смотрел на сад, где старая вишня, ещё вчера казавшаяся промёрзшей до костей, тихо покачивала ветвями, усыпанными начинающими желтеть листьями, и в этом спокойном, тёплом утре было что-то почти обманчивое, будто природа решила сделать паузу перед тем, как снова ударить холодами. Только к вечеру, когда солнце уже село и в комнате стало темно, он взял телефон, чтобы проверить, не пропустил ли чего важного, и вдруг осознал, что за сегодня не было ни одного звонка с незнакомого номера и даже в сообщениях было пусто. Он смотрел на экран, где список последних вызовов обрывался вчерашним числом, и не мог понять, почему внутри делается так неспокойно от этой пустой графы, почему тишина, которой он добивался, теперь казалась не победой, а какой-то глупой насмешкой. Он злился на себя за то, что вообще полез в телефон, за то, что заметил это отсутствие, за то, что его кольнуло, когда он увидел, что Наоя не звонил, и он захлопнул ящик стола, задвинул телефон подальше, чтобы не видеть, и сказал себе: «Ну и хорошо. Отстал наконец. Легче будет». Но внутри всё равно оставалось раздражение, которое он не мог объяснить. Девятый день выдался по-летнему тёплым, и после завтрака Чосо вышел в сад, чтобы не сидеть в душной столовой. Хотелось просто постоять под солнцем, закрыть глаза и чувствовать, как лучи греют лицо, шею, руки, которые он устало опустил вдоль тела, и как ветер, лёгкий и почти неощутимый, шевелит волосы, падающие на лоб. Он сидел на скамейке у старой вишни, и где-то за забором пела птица. Телефон в кармане завибрировал, и Чосо, не открывая глаз, вытащил его, взглянул на экран, увидел незнакомый номер и почувствовал, как внутри привычно сжалось, но на этот раз он не сбросил сразу, а почему-то нажал на зелёную трубку, поднёс телефон к уху. В тот же миг его плечи напряглись, он опустил подбородок и повернулся спиной к дому, будто если он не будет смотреть в сторону дома, то и разговор не будет таким страшным. — Привет, — голос Наои звучал спокойно, почти устало, без привычной наглой усмешки. — Извини, что вчера не звонил. Задание было. Устал. Как ты? Чосо молчал, солнце грело спину, и он не знал, что ответить, потому что говорить «отстань» было бесполезно, а говорить «нормально» было бы ложью. Он сидел, сжимая телефон в руке, и смотрел на листья вишни, которые покачивались на ветру, и не мог выдавить из себя ни звука. — Отвали, — сказал он наконец почти беззлобно, выбрав из двух неудачных вариантов. Но не сбросил, а продолжал слушать, как Наоя дышит в трубку, ровно и спокойно, и это дыхание, такое чужое и в то же время почему-то знакомое, заставляло его сердце биться чаще уж точно от волнения. — Ладно, — со странной покорностью отозвался Наоя. — Пока. Он отключился сам, Чосо убрал телефон в карман и вымученно выдохнул. Идея предыдущего дня, что Наоя потерял интерес, растворилась, и сейчас это доставляло такую муку, что хотелось сесть прямо на траву и не вставать. Он не знал, почему не сбросил сразу и почему последний месяц он находился в таком накале эмоций. День десятый выдался пасмурным, но тёплым, когда влажный воздух липнет к коже и не спасает даже тень. Чосо, вышедший из машины на подъезде у старого заброшенного склада, на секунду зажмурился, привыкая к серому свету, который не давал теней. Кечизу уже стоял у входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и Чосо, не говоря ни слова, подошёл к границе территории, которую нужно было изолировать, остановился и поднял руку, складывая пальцы в нужную печать, движения были почти рефлекторными, не требующими осознанного усилия. Он сосредоточился и тихо, почти шёпотом произнёс: «То, чего боятся больше темноты, что темнее тёмного… Отчисти эту скверну». В тот же миг небо над складом дрогнуло, будто кто-то накрыл его чёрной, полупрозрачной тканью, которая опустилась вниз, формируя купол. Чосо сделал шаг вперёд и оказался внутри, где сумерки сгустились до почти ночной темноты, провоцируя проклятий выходить из укрытий. Кечизу шагнул следом, уже не скрывая азарта, и Чосо, отойдя к краю завесы, кивнул ему, давая сигнал начинать, а сам сосредоточился на поддержании барьера, потому что все младшие в этот день разом оказались заняты, а у Кечизу не было желания возиться с завесой. Чосо воспринимал это как перерыв в работе, потому что ему самому делать ничего и не надо было. Он прислонился спиной к стене, и, прикрыв глаза, слушал, как брат работает. Телефон в кармане завибрировал, коротко и настойчиво, и Чосо, взглянув на экран, узнал номер, с которого Наоя звонил вчера. Чосо нервно дернул уголком губ, сбросил вызов, не раздумывая, и убрал телефон обратно. Кечизу, который в этот момент как раз отшвырнул очередное проклятие и на секунду замер, чтобы перевести дух, заметил движение руки брата, и громко, с любопытством и насмешкой спросил, не оборачиваясь: — Кто тебе там названивает? Я уже не первый раз вижу, ты сбрасываешь постоянно. — Рабочие моменты, — равнодушно ответил Чосо и тут же добавил, уходя от нежелательной темы. — Давай, заканчивай. Кечизу хмыкнул, но спорить не стал, и вернулся к работе. Когда он, тяжело дыша, прошёлся по складу и остановился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, Чосо спросил, не спеша снимать завесу: — Всё? Ничего не забыл? — Всё, — ответил Кечизу, оглядываясь по сторонам. — Чисто. Чосо поднял руку, сформировал каплю крови и выстрелил ею в тёмный угол, где, как он заметил ещё несколько минут назад, притаилось последнее, самое мелкое и тихое проклятие из большого роя. Кечизу его пропустил, увлёкшись уничтожением более крупных и шумных собратьев. Шип вонзился в цель, и раздался короткий, едва слышный визг, и только после этого барьер рассеялся, и над ними снова появилось серое, пасмурное небо, с улицы донёсся шум города. Кечизу посмотрел в угол, куда пришёлся удар, потом перевёл взгляд на Чосо, и в его глазах мелькнула досадливая обида, будто он проиграл в игре, хотя был уверен в своей победе. — Я же сказал — чисто, — проворчал он, отворачиваясь. — Чисто, — усмехнулся Чосо в ответ. — После того, как я за тебя подчистил. Пошли. Завтра скажешь спасибо. Кечизу направился к машине, не оборачиваясь, и Чосо пошёл следом, чувствуя, как мелкая бетонная крошка хрустит под подошвами и как ветер, влажный и тёплый, обдувает лицо после душной темноты завесы. Он уже открыл дверь, собираясь сесть на пассажирское сиденье, но Кечизу стоял у водительской двери и не спешил. — Так кто тебе там звонит? И пару дней назад, когда вы с Шосо... ну, ты понял. Ты трубку взял, кого-то послал. — Тебе не кажется, что тебя это не касается? — Да я и не лезу, — Кечизу пожал плечами, но не отставал. — Просто странно. Ты обычно не сбрасываешь звонки. А тут прям нервничаешь. — Я не нервничаю, — устало отозвался Чосо. — Нервничаешь, — спокойно повторил Кечизу. — Это из-за того, кто звонит? Чосо молчал несколько секунд, поднял руку, но тут же опустил ее обратно, сжав в кулак, и тяжело вздохнул. — А давай так, — произнес он с воодушевленной интонацией. — Ты мне расскажешь, из-за чего вы с Шосо сцепились, а я тебе расскажу, кто мне звонит. Идёт? Кечизу замер, а после дёрнул плечом, отворачиваясь. — Это другое, — буркнул он. — Я не... это неважно. — Вот и у меня неважно, — ответил Чосо и сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверь, не дожидаясь ответа. На следующий день Чосо сидел в столовой, перед разложенными по столу отчётами, которые Норансо принёс ещё днём, аккуратно подшитыми и размеченными цветными стикерами, и водил пальцем по колонкам цифр, сверяя итоговые суммы с теми, что были в сводной таблице на экране ноутбука. Телефон завибрировал, коротко подпрыгнув на столешнице, и Чосо, не поднимая головы, скосил глаза на экран. Номер незнакомый, но он уже не вздрагивал, как в первую неделю, не чувствовал, как внутри всё сжимается от раздражения, а просто отложил ручку, взял трубку и провёл пальцем по экрану, принимая вызов. Он поднёс телефон к уху и ничего не сказал, только слышал, как на том конце кто-то дышит, ровно и спокойно, и ждал. — Привет, — произнёс Наоя, и голос его тянулся лениво, почти устало. — Чем занимаешься? — Работаю, — сухо, коротко ответил Чосо. — А что делаешь? — с вялым любопытством поинтересовался Наоя и сложилось впечатление, что ему просто нечем себя занять. Чосо промолчал. Он смотрел на стол, на разложенные бумаги, на столбец цифр, который не сходился на две единицы, но трубку не сбрасывал. В телефоне слышалось только дыхание Наои да редкие шорохи, будто он перекладывал что-то на столе или поправлял подушку, и эта пауза, затянувшаяся на несколько секунд, не была неловкой, а скорее выжидательной, будто Наоя давал ему время привыкнуть к своему присутствию. — Я сегодня чай купил, — заговорил Наоя снова, и голос его стал чуть живее. — Дорогой, между прочим. В Гиндзе брал, в том магазине, где только по записи пускают. Сказали, редкий сорт, с гор собирают чуть ли не вручную. Ну, думаю, надо брать, раз такая редкость. Заварил, а он кислый оказался. Не то чтобы совсем кислый, но с такой кислинкой, будто лимон туда тёрли. Я сначала подумал, вода плохая или температура не та, перезаварил по-другому, а всё равно кислый. Обидно, если честно. Чосо слушал, не перебивая. Он смотрел в одну точку на стене, где обои чуть отошли от стыка, образуя тонкую, едва заметную тень, и голос Наои тёк мимо него, не раздражая. — Я его потом ещё раз попробовал, — продолжал Наоя, и в голосе послышалась лёгкая обида. — Думал, может, распробую, может, это такой вкус, к которому надо привыкнуть. Но нет, всё равно кислый. Так и стоит теперь на полке, банка красивая, зелёная с золотом, а пить невозможно. Может, кому подарить, а? — Пока, — спокойно произнес Чосо. Он нажал на отбой, не дожидаясь ответа, и положил телефон на стол. В столовой снова стало тихо, только слышно было, как за стеной, на кухне, кто-то открыл кран. Чосо сидел неподвижно, глядя на телефон, который лежал тёмным прямоугольником среди разбросанных бумаг, и чувствовал, как в груди размеренно бьётся сердце. Он не злился, не раздражался, не испытывал того липкого отвращения, которое поднималось в нём после первых звонков, когда он сбрасывал вызов и ещё несколько минут не мог успокоить дыхание. Сейчас внутри была только пустота, будто кто-то вынул все внутренности и оставил только оболочку, которая продолжала дышать, двигаться, но уже не чувствовала ничего. Прошло несколько секунд, может, полминуты, прежде чем он моргнул, потёр переносицу пальцами и снова взял ручку, пододвигая к себе следующий лист отчёта. Поздним утром двенадцатого дня небо над Токио затянуло низкими облаками, но сквозь них пробивался рассеянный свет, от которого мокрый после ночного дождя асфальт блестел. Чосо сидел за рулём машины, и вёз Тансо и Сансо в район Мэгуро, где их ждал клиент: владелец частной коллекции, заказавший катану с проклятой печатью для своей экспозиции. Близнецы сидели сзади, переговариваясь вполголоса, и Чосо краем уха слушал их разговор, не вникая в смысл. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, лежал продолговатый футляр из тёмного дерева. Дом клиента стоял в глубине тихой улицы, окружённый невысокой каменной оградой, поверх которой свешивались ветки старой сосны. Чосо припарковался у ворот, заглушил двигатель и вышел первым. Близнецы выбрались следом, Тансо забрал футляр, прижимая его к груди обеими руками, а Сансо встал чуть позади, оглядывая улицу. Они прошли через калитку, и гравий захрустел под подошвами, пока они шли по дорожке к входной двери. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, в тёмно-синем кимоно с неброским узором, и, едва взглянув на гостей, коротко поклонилась. Чосо поклонился в ответ, чуть глубже, но ровно настолько, насколько полагалось перед хозяйкой дома. Близнецы за его спиной повторили поклон, почти синхронно. — Прошу, проходите, — произнесла она негромко, отступая в сторону. — Супруг ожидает вас в приёмной. Пол был устлан тёмным деревом, и Чосо, сняв обувь, шагнул на него, чувствуя ступнями прохладу отполированной поверхности. Близнецы разулись следом, и Тансо, передав футляр Сансо, аккуратно поставил их обувь носками к выходу, прежде чем забрать футляр обратно. Женщина провела их по короткому коридору и, отодвинув сёдзи, жестом пригласила войти. Приёмная оказалась просторной комнатой с низким столиком в центре, вокруг которого лежали подушки. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины, в которых тускло поблёскивали старые клинки и свитки. У окна, выходящего в небольшой внутренний сад, стоял хозяин дома: сухой, поджарый мужчина лет семидесяти, с редкими седыми волосами и острым взглядом. Он не предложил сесть, только окинул вошедших взглядом, задержавшись на Чосо дольше, чем на близнецах. Тансо, следуя указанию Чосо, опустился на колени перед столиком и поставил футляр на тёмную полированную поверхность. — Молодой совсем, — произнёс мужчина наконец и цокнул языком. — А справишься? Печати старые, не хотелось бы повредить клинок. Чосо опустился на колени напротив клиента, выпрямил спину и только потом поднял глаза. — Я работаю с такими не первый год, — ответил он без вызова. — Могу показать. Клиент помедлил, потом коротко кивнул и опустился на подушку напротив. Чосо жестом велел Тансо и Сансо встать по обе стороны от него, чтобы им было видно каждое движение, и открыл футляр. Внутри, на тёмном бархате, лежала катана в простых чёрных ножнах. Её опоясывали три полосы плотной рисовой бумаги, на каждой чёрной тушью были выведены сутры, складывавшиеся в вертикальные столбцы иероглифов. Бумага поблёкла от времени, края обтрепались, а чернила выцвели до бледно-серого. Талисманы были наложены не внахлёст, а с небольшими промежутками. Каждый талисман держал свой сектор печати, и снимать их нужно было в строгой последовательности, чтобы не нарушить равновесие и не дать проклятой энергии выплеснуться наружу. — Смотрите, — сказал Чосо, не поднимая головы. — Талисманы наложены по схеме для объектов первого уровня. Три полосы, три сектора печати. Если снять их не в том порядке, энергия будет бесконтрольна. Клиент чуть подался вперёд, но промолчал. Чосо сложил пальцы и направил тонкую, ровную струю проклятой энергии в центр талисмана. Бумага дрогнула, иероглифы на ней вспыхнули тусклым светом, который тут же погас, и талисман, потеряв сцепление с поверхностью ножен, мягко отклеился, оседая на бархат. Чосо повторил то же движение со вторым талисманом, потом с третьим. Когда последний лоскут бумаги лёг на стол, он взял катану обеими руками и медленно вытянул клинок из ножен. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и по комнате прошла едва заметная волна холода, прокатившаяся по коже мурашками, так как проклятая энергия, заключённая в клинке, теперь была обнажена. — Готово, — сказал Чосо и протянул катану клиенту рукоятью вперёд. Мужчина принял её, взвесил в руках, провёл ладонью над лезвием, не касаясь, и прищурился, всматриваясь в отражение света на металле. Потом вернул клинок в ножны и кивнул. — Хорошо, — произнёс он скупо. — А обратно как? Чосо принял клинок обратно в руки, взял один из талисманов за края, чтобы не повредить выцветшие иероглифы, и приложил его к тому же месту, откуда снял. Он снова сложил пальцы и пустил энергию, заставляя бумагу плотнее прижаться к лакированному дереву и вновь сомкнуть барьер. — Процесс обратный, — произнёс он, не отрываясь от работы. — Энергия подаётся по краям талисмана, а не в центр. Это позволяет сохранить целостность бумаги и не повредить сутры. Последовательность та же, что и при снятии. Талисман прилип, будто его приклеили заново, и Чосо повторил процедуру с двумя оставшимися. Закончив, он убрал руки и поднял глаза на клиента. — Состояние печати вас устраивает? Клиент наклонился над футляром, внимательно рассматривая талисманы и выпрямился. — Да, — сказал он. — Вполне. Чосо коротко кивнул и жестом подозвал Тансо. Близнецы подошли к столу, и Чосо поднялся, уступая им место. Они опустились на колени, Тансо достал из папки договор об аренде и разложил листы на столе перед клиентом. — Договор об аренде, — начал Сансо, и его голос звучал механически. — Срок аренды — три месяца с возможностью продления. Ответственность за повреждение клинка, утрату печати или нарушение целостности талисманов лежит на арендаторе. Проклятый предмет должен быть возвращён в том состоянии, в котором был получен. В случае поломки или утраты компенсирован по рыночной стоимости, указанной в приложении. Он замолчал, давая клиенту время пробежать глазами по строкам. Тансо тем временем перевернул страницу и указал на последний абзац. — Срок сдачи — пятнадцатое декабря, — добавил Сансо. — Если потребуется продление, необходимо уведомить нас не позднее, чем за неделю до окончания срока. Клиент слушал молча, потом взял ручку, которую Тансо уже положил рядом с договором, и поставил подпись. Он отодвинул листы, поднялся и посмотрел на Чосо, который стоял чуть поодаль, у двери. — Хорошо у вас налажена система, — одобрительно произнес он. — Редко встретишь такую чёткость в твоём возрасте. — Благодарю. Если возникнут вопросы, звоните. Чосо коротко поклонился и вышел в коридор. Хозяйка ждала их у выхода из приёмной и молча проводила до прихожей, он поклонился ей на прощание прежде чем шагнуть за порог. Чосо подошёл к машине, открыл заднюю дверь и забрался внутрь, опускаясь на сиденье и откидывая голову на подголовник. Тансо сел за руль, Сансо занял пассажирское место рядом с ним, и машина, мягко качнувшись, тронулась с места, выезжая на узкую улочку. — А что за схема печати была? — спросил Тансо, не отрывая взгляда от дороги. — Трёхсекторная, я понял, но какой тип? Санкай или Хэйан? Чосо не открыл глаз, его убаюкивало мягкое покачивание машины на поворотах и мерный скрип дворников, которые размазывали по лобовому стеклу редкие капли. — Хэйан, — лениво произнес он. — Поздний, с киотскими сутрами. Санкай используют для оружия послабее, а здесь уровень первый, Хэйан держит лучше. — А почему тогда не Гэнроку? — подал голос Сансо, поворачиваясь вполоборота. — Для первого уровня Гэнроку надёжнее, нет? — Гэнроку жёстче, и при снятии требует больше энергии. Клиент пожилой, ему хватит сил и снять, и поставить обратно. Сансо кивнул и снова отвернулся к окну. Тансо сбавил скорость перед светофором, и в салоне на несколько секунд повисла тишина. — Он, когда трогал… — начал Тансо, когда машина снова тронулась. — Он фон щупал или проверял, не повреждён ли металл? — И то и другое, — Чосо чуть повернул голову к окну, но глаз не открыл. — Слабые маги часто так делают. Ну, рукой ведут, чтобы почувствовать и плотность энергии, и температуру металла. Если клинок перегрет или переохлаждён, значит, печать течёт. Он проверял, не обманули ли его с состоянием. — А если бы текла? — спросил Сансо. — Сказал бы, — ответил Чосо. — И мы бы либо перезапечатали на месте, либо отвезли обратно и заменили экземпляр. Но он промолчал, значит, всё в по… Телефон в кармане куртки завибрировал, коротко и настойчиво, и Чосо, не открывая глаз, достал его, провёл пальцем по экрану и поднёс к уху, не глядя на номер. — Привет, — голос Наои звучал расслабленно, в нём не было навязчивой игривости, которая бесила Чосо в первые дни. — Ты любишь читать? — Не знаю, — почти сонно ответил Чосо, не меняя позы и не открывая глаз. — Как это не знаешь? — в голосе Наои послышалось искреннее недоумение. — Ты вообще читаешь что-нибудь? Ну, кроме отчётов. — Редко. — Ну вот, — Наоя, кажется, пропустил его ответ мимо ушей, потому что уже продолжал, увлечённо и быстро, будто пытался успеть договорить, пока Чосо не сбросил. — Я вчера книгу купил. Случайно. Зашёл в магазин за журналом, а там на витрине она лежала, обложка красивая, я и взял. Начал читать вечером и не мог оторваться. Серьёзно. Про парня, который путешествует по Японии и ищет старые заброшенные храмы, а там, оказывается, проклятия, духи, всё такое. Не тупое фэнтези, а прям атмосферно, с описаниями, с историей. Я даже про время забыл, в три часа ночи заснул. Чосо слушал, не перебивая, и чувствовал, как под веками плывут тёплые пятна от света, пробивающегося сквозь облака и окна машины. — Короче, — Наоя перевёл дыхание и продолжил уже спокойнее. — Если хочешь, могу тебе дать почитать. Или название скажу, сам купишь. Она того стоит, правда. — Нет, — спокойно отозвался Чосо. — Ну ладно, — Наоя коротко вздохнул. — Как хочешь. Но если передумаешь, скажи. Я серьёзно, книга классная. — Пока, — сказал Чосо. Он нажал на отбой, опустил телефон на колено, не убирая в карман. Он знал, что они переглядываются, Тансо, наверное, приподнял бровь, а Сансо чуть заметно покачал головой. Он открыл глаза, уставился в окно на проплывающие мимо дома, и подумал о том, что Наоя сегодня говорил о книге так, будто они были старыми знакомыми, которые иногда созваниваются, чтобы поболтать о пустяках. Это было странно, и это было неправильно, но почему-то, когда он сбросил вызов, внутри не осталось привычной тяжести. На тринадцатый день все братья разъехались по делам, и в доме с самого утра было пусто и тихо. Чосо сидел в столовой за большим столом, разбирая накладные, когда в дверь позвонили. Он отложил ручку, поднялся и пошёл в прихожую, не торопясь, потому что ждать было некого, а курьеры обычно оставляли посылки у порога. Он открыл дверь и увидел на крыльце Сукуну, который стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то поверх его плеча, в глубину дома. На нём была ярко-красная футболка с выцветшим принтом, джинсы, сидевшие свободно, и тяжёлые ботинки на толстой подошве, и в этом наряде, слишком лёгком для прохладной осени, он казался чужим здесь. Татуировки на его предплечьях, чёрные полосы, уходящие под рукава футболки, выделялись на коже отчётливо, почти грубо. — Юджи дома? — спросил Сукуна, и голос его прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Нет, — ответил Чосо. — В колледже. Будет через час. Сукуна помолчал секунду, потом дёрнул плечом и шагнул вперёд, переступая порог. — Подожду, — бросил он, не глядя на Чосо, и, скинув ботинки прямо у входа, прошёл вглубь прихожей, оглядываясь по сторонам с ленивым любопытством. Чосо закрыл дверь и пошёл следом, чувствуя, как внутри разливается раздражение, но он задавил его, потому что Сукуна был гостем матери, а с гостями матери следовало быть вежливым, даже если они входили без приглашения и вели себя так, будто дом принадлежал им. Сукуна сам направился на кухню, опустился на стул у окна, вытянул ноги и откинулся на спинку, скрестив руки на груди, и Чосо, войдя следом, остановился у дверного проёма, не зная, что делать дальше. Предлагать чай он не собирался, а просто стоять и смотреть было нелепо, поэтому он прошёл к столу, сел напротив и уставился в стену, ожидая, когда гость сам заговорит. Тишина тянулась, и Чосо чувствовал, как напряжение медленно скапливается в плечах, в шее, в челюсти, которую он сжимал всё сильнее. Сукуна, казалось, не испытывал никакого дискомфорта: он сидел, глядя в окно на старую вишню, и выражение его лица было расслабленным, почти скучающим. Из коридора донеслись шаги, лёгкие и быстрые, и через несколько секунд в кухню вошла Кендзяку. Она была одета для выхода, в тёмном брючном костюме, с гладко зачёсанными волосами, и её лицо, обычно холодное и непроницаемое, при виде Сукуны вдруг осветилось улыбкой, короткой и почти тёплой. Она подошла к столу, и Сукуна, привстав, позволил ей коротко обнять себя за плечи, похлопав по спине. — Давно не виделись, — произнесла Кендзяку, отстраняясь и поправляя воротник его футболки. — Как ты? Выглядишь хорошо. — Да нормально, — ответил Сукуна, снова опускаясь на стул. — Работаю помаленьку. Юджи когда будет? — Скоро, — Кендзяку бросила взгляд на часы. — Ты его когда в последний раз видел? Месяца два назад, наверное? — Где-то так, — Сукуна пожал плечами. — Он же теперь занятой, колледж, тренировки. Но, я уверен, такой же балбес. В Джина пошёл, тот тоже вечно в облаках витал. Кендзяку на секунду замерла, и улыбка её чуть потускнела, но она тут же вернула её на место, будто одёрнула себя. — Джину бы понравилось, каким он стал, — сказала она тише. Сукуна ничего не ответил, только отвёл взгляд к окну, и Чосо тоже отвёл взгляд от них, ощущая ещё большую неловкость. Тишина повисла на несколько секунд, и первой её нарушила Кендзяку, снова заговорившая тем же лёгким светским тоном. — Урауме как? — спросила она, и в голосе её прорезалась интонация, с какой спрашивают о близких людях, чья жизнь тебе небезразлична. — Сколько ему сейчас, пятнадцать? — Пятнадцать, — кивнул Сукуна. — В апреле в техникум пойдёт. — Надо же. А я думала, в Киото поедет, там теоретическое обучение лучше. А с Юджи они, я смотрю, так и не поладили, — Кендзяку покачала головой. — В детстве ещё как-то играли вместе, а теперь даже не разговаривают. — Юджи его бесит, ты же знаешь, — Сукуна фыркнул. — А Урауме… он упёртый, первый не подойдёт. Так что я и не лезу. — Ну и правильно. Вырастут, может, поумнеют. Она бросила ещё один взгляд на часы, вдруг заторопилась, поправила сумку на плече, одёрнула рукава пиджака и повернулась к Чосо. Тому давно стала противна приторность этого диалога, и он упорно разглядывал стены, сложив руки на груди. Взгляд её изменился мгновенно, и тепло, которое ещё секунду назад светилось в глазах, когда она смотрела на Сукуну, исчезло, сменившись привычной холодной деловитостью. — Сделай ему матчу, — произнесла она. — И присмотри, чтобы ни в чём не нуждался. Ясно? Чосо поднял на неё глаза, но ничего не ответил, только коротко кивнул. Кендзяку ещё раз коснулась плеча Сукуны, бросила ему «я позвоню» и вышла из кухни, и через несколько секунд хлопнула входная дверь. Чосо поднялся, подошёл к шкафу, где Кендзяку хранила посуду для гостей, и достал с полки керамическую чашу, тёмную, с неровной глазурью, и бамбуковый венчик, чьи тонкие зубья чуть потемнели от времени. Сукуна наблюдал за ним, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, и в его взгляде, ленивом и оценивающем, читалось не столько любопытство, сколько скучающее ожидание. Чосо поставил чашу на стол перед Сукуной, потом достал жестяную банку с порошком, снял крышку и зачерпнул бамбуковой ложкой, высыпал в чашу через ситечко, чтобы разбить комочки. Движения его были медленными, выверенными, почти механическими. Он влил в чашу горячую воду из чайника, взялся за венчик, начал взбивать, быстрыми, короткими движениями запястья, размешивая порошок в густую пену, и мягкий, шелестящий звук наполнил кухню. Пена поднялась светлой шапкой, и Чосо, отложив венчик, пододвинул чашу к Сукуне. — Готово, — произнёс он коротко, не глядя на гостя. Сукуна взял чашу обеими руками, поднёс к губам, сделал глоток и замер на секунду, будто пробуя на язык не только вкус, но и саму текстуру, плотность пены, послевкусие. Потом он опустил чашу на стол и хмыкнул. Чосо опустился напротив, напряженно поглядывая на гостя. Сукуна обвёл взглядом кухню, задержался на пучке сушёных трав над раковиной, на старых шкафа, на чайнике, который всё ещё стоял на плите. — У вас тут всё так же, — произнёс он будто для того, чтобы заполнить тишину. — Как в прошлом году. Чосо перевёл взгляд на него, чуть повёл плечом. — Да, — сухо и коротко произнес он. Сукуна вновь взял чашу, повертел её в пальцах, разглядывая неровную глазурь, и поднял глаза на Чосо. — Это плохо или хорошо? — спросил он, и Чосо понял, что ему просто скучно и он цепляется за любой разговор, лишь бы не сидеть молча. — Привыкли, — ответил Чосо, не отводя взгляда от окна. Сукуна хмыкнул, поставил чашку на стол и отодвинул её в сторону. Чосо чувствовал, как его тяжёлый взгляд, скользит по нему, будто Сукуна прикидывал, что ещё можно спросить, чем ещё развлечь себя в этом тихом доме, где ничего не происходило. Он закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, уже не зная, куда себя деть. Чосо заставил себя заговорить, чтобы Сукуна перестал сверлить его взглядом. — Юджи скоро будет, — сказал он. — Ты надолго? — Да нет, просто повидаться, — Сукуна пожал плечами. — А ты чего, спешишь куда-то? Или боишься, что я у тебя тут что-нибудь сломаю? — Нет. Просто спросил. — Слушай, а ты вообще чем занимаешься, когда не работаешь? — спросил он с ленивой интонацией, с какой спрашивают о пустяках, чтобы убить время. — Ну, там, кино смотришь, читаешь, гуляешь? Чосо на секунду замер. Слова были почти те же, что и тогда, за ужином, когда Наоя, пьяно ухмыляясь, пытался вывернуть его наизнанку. Он заставил себя вдохнуть и ответил, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно, но слова выходили сухими, будто он зачитывал строчку из старого, заученного наизусть отчёта. — Работаю в основном, — сказал он. — С братьями дела решаю. Времени мало. — Ага, — протянул Сукуна. — Ну да, ну да. Нянька. Это я уже понял. Чосо сжал челюсть, но ничего не ответил, только отвёл взгляд к окну. В кармане куртки завибрировал телефон, и вибрация отдалась в бедро, пробежала по мышцам, заставляя напрячься. Чосо не шевельнулся, только сжал пальцы на колене и продолжал смотреть в окно, будто ничего не слышал. Телефон завибрировал снова, и на этот раз Сукуна, сидевший напротив, перевёл взгляд на карман Чосо, потом на его лицо, и в его глазах мелькнуло оживление. — О, — его губы тронула усмешка. — А вот и развлечение. Чего не берёшь? Вдруг важное. Чосо достал телефон, мельком взглянул на экран, увидел незнакомый номер, сбросил вызов и положил телефон на стол экраном вниз. — Неважное, — произнёс он коротко. Сукуна проводил телефон взглядом, и в его взгляде отчетливо читалось любопытство, которое он, кажется, и не пытался скрыть. — Да ладно, — сказал он, голос стал живее. — Неважное так не сбрасывают. Неважное — это когда глянул и забыл. А ты аж напрягся весь. Кто названивает-то? Девушка? Или… парень? Чосо поднял на него глаза и выдержал взгляд, не отводя. — Это по работе, — отчеканил Камо, но Сукуна, кажется, уловил фальшь, потому что усмехнулся шире и покачал головой. — По работе, ну-ну, — протянул он. — Слушай, я, может, и не знаю всех твоих секретов, но врать ты не умеешь. Мать рассказывала, что тебе этот белобрысый из Зенинов проходу не даёт. Наоя, что ли? Который тебя в лесу отделал. Чосо почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не знал, что конкретно мать рассказала Сукуне, но можно же было легко надумать, и от этого внутри разрасталось липкое чувство, похожее на стыд, смешанный со злостью. — Это не твоё дело, — тише произнес он. — Да мне-то что, — сказал он, пожимая плечами. — Просто интересно стало. Чего он от тебя хочет? Ну, там, дела, контракты? Или чего посерьёзнее? Чосо открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он хотел сказать что-то про рабочие вопросы, про незакрытые детали сделки, про то, что Наоя просто перезванивает по поручению отца, но всё это звучало бы фальшиво, жалко, и Сукуна, который сидел напротив и смотрел на него с любопытством, раскусил бы эту ложь за секунду. — Понятно, — произнёс Сукуна, когда пауза затянулась. — Значит, посерьёзнее. Ну и как, продвигается? Или ты всё динамишь? — Я с ним не общаюсь, — резко ответил Чосо. — Ага, — Сукуна кивнул на телефон, лежавший экраном вниз. — А звонки ты от него просто так принимаешь. Из вежливости. Ну да, ну да. Чосо сжал челюсть так, что заныли зубы. Он хотел сказать, что не принимает, что сбрасывает почти всегда, что это просто случайность, но фраза не могла сформироваться, потому что он сам не верил в то, что говорил. Вместо этого он заставил себя выдохнуть и поднять глаза на Сукуну. — Слушай, а ты сам-то как? — спросил он, но прозвучал натянуто, будто он через силу вытягивал из себя каждое слово. — Работа? Сын? Сукуна моргнул, и на секунду в его лице мелькнуло удивление, но он быстро вернул себе ленивое выражение и пожал плечами. — Да нормально всё, — ответил он, и в голосе его послышалась скука. — Работаю. А ты тему-то не переводи, — он чуть подался вперёд. — Я ж вижу, тебя аж передёргивает, когда про этого Зенина речь заходит, — вкрадчиво продолжил маг. — Чего ты так реагируешь? Ну, позвонил, ну, сбросил. Что в этом такого, что ты аж дар речи теряешь? Чосо опустил глаза к столу, чувствуя, как внутри всё сжимается от того, что уйти от разговора не удалось, потому он вновь замолчал. Сукуна, кажется, понял, что надавил в нужное место, и откинулся обратно, но глаз не отвёл. — Ладно, молчи, — негромко произнес он. — Я тебя с детства знаю. Ты всегда такой был: молчишь, смотришь, никому не улыбаешься. Бука. Я ещё когда мелким тебя видел, думал: ну и мрачный же парень. И сейчас смотрю — ничего не изменилось. Ты вообще кому-нибудь нужен, кроме матери? Ну, там, друзья, девушка, хоть кто-то? — А тебе какое дело? — сухо спросил Чосо и поднял усталый взгляд на собеседника. — Да никакого, — ответил он, откидываясь обратно. — Просто думаю вслух. Сидишь тут, работаешь, с братьями возишься, а для себя — ноль. Даже этот… как его… Наоя. Он же тебя в лесу чуть не задушил, мать рассказала. И Годжо ваш драгоценный примчался спасать, как рыцарь на белом коне. Сидишь и звонки от него принимаешь. А ты после этого что? И я вот что думаю: то ли ты совсем отчаялся, то ли тебе просто нравится, когда тебя имеют. Чосо широко распахнул глаза от такой наглости, и на мгновение ему показалось, что он сейчас встанет и ударит Сукуну, но он остался на месте, только сжал пальцы на коленях так, что ногти впились в ладони. — Ты перегибаешь, — глухо произнес Чосо, сдерживая внутри себя злость. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Сукуна даже бровью не повёл, только пожал плечами с таким видом, будто услышал что-то забавное, но не стоящее серьёзного ответа. — Да я и не претендую, — усмехнулся он в ответ. — Просто интересно стало. Ты же его не блокируешь, да? Звонки эти… он же с разных номеров названивает. Заблокируешь один — он с другого. И так по кругу. Я угадал? Чосо хотел возразить, но чему? Это было правдой, причем искусно выведанной по его же собственным реакциям, и он вновь потупил взгляд в стол. — Ну вот, — Сукуна кивнул сам себе. — А я бы на твоём месте давно послал его куда подальше. Но ты не можешь, да? Ты привык терпеть. Мать на тебе ездит, братья на тебе ездят, теперь вот этот белобрысый. А ты всё терпишь. Потому что по-другому не умеешь. — Может, и не умею, — он постарался вернуть голосу спокойствие, но получалось паршиво. Сукуна хмыкнул, отвёл взгляд к окну и, кажется, наконец потерял к нему интерес. Он потянулся, хрустнул шеей и бросил, не глядя на Чосо: — Просто наблюдение. Ладно, не кисни. Я не для того пришёл, чтобы тебе морали читать. Где там Юджи? В прихожей хлопнула входная дверь, и через несколько секунд в кухню вошёл Юджи, раскрасневшийся с улицы, с рюкзаком на одном плече. Он остановился в дверях, увидел Сукуну, и на лице его мелькнуло удивление. — О, — сказал Юджи, переводя взгляд с Сукуны на Чосо и обратно. — Ты чего здесь? Сукуна поднялся со стула, и лицо его изменилось мгновенно, исчезла ленивая отстранённость, появилось что-то почти тёплое, насколько это вообще было возможно для него, и он шагнул к Юджи, хлопая его по плечу. — Пришёл проведать любимого племянника, — басисто протянул он. — Пойдём, прогуляемся. Погода хорошая. Он уже направился к выходу, но проходя мимо Чосо, остановился на секунду и тяжело хлопнул его по плечу, так, что Чосо чуть качнуло в сторону. — Чай у тебя нормальный, кстати, — бросил Сукуна, не оборачиваясь. — Научись ещё улыбаться, цены не будет. Он вышел в прихожую, и Юджи, бросив на Чосо короткий взгляд, полный беспокойства, но ничего не сказав, пошёл следом. Входная дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо. Чосо остался сидеть за столом, глядя на остывшую чашу, в которой на дне остался зеленоватый осадок, на телефон, лежавший экраном вниз, на пучок сушёных трав над раковиной. Слова Сукуны всё ещё стояли в ушах, и каждый раз, когда он прокручивал их в голове, где-то под рёбрами отзывалось тупой, ноющей болью, и возразить было нечем, потому что Сукуна сказал правду, а от правоты некуда деться. Он подумал о Наое, и мысль эта пришла медленно, вязко, будто он перебирал в голове всё, что с ним происходило последние две недели, и наконец добрался до того, от чего старательно отворачивался. Он бесил своей навязчивостью, своим голосом, тем, как он умудряется звонить именно тогда, когда Чосо и без того на пределе, как он говорит о чае и книгах, будто они друзья. И всё же, несмотря на это, Чосо сидел и думал о нём, и от этого внутри становилось гаже, потому что он понимал, что Наоя, при всей своей мерзости, был единственным, кто проявлял к нему хоть какое-то внимание. Внимание. Это слово отозвалось где-то в глубине, и он вдруг осознал, что последние звонки Наои были другими. Не было давления, грязи, угроз, только разговоры о пустяках, и в его голосе, пусть и наигранном, пусть и с подтекстом, проскальзывало что-то, чего Чосо не слышал ни от матери, ни от братьев, ни от кого-либо ещё за последние годы. Это походило на интерес к нему самому, к тому, что он делает, что думает, чем живёт, и даже если этот интерес был извращённым, даже если Наоя просто вёл какую-то свою игру, правил которой Чосо не понимал, сам факт того, что кто-то проявлял к нему хоть какое-то подобие внимания, заставлял сердцебиение участиться. Перед глазами всплыли обрывочные, почти стёршиеся картинки из колледжа: улица, залитая солнцем, кафе с пыльными окнами, девушки, которые поглядывали на него, иногда даже пытались заговорить, но он всегда отвечал коротко, сухо, и они быстро теряли интерес. Он не умел поддерживать разговор, не умел улыбаться, не умел быть лёгким и приятным, и после пары попыток от него отставали, а он даже не замечал этого, погружённый в учёбу, в тренировки, в бесконечные дела, которые взвалила на него мать. Сейчас, глядя на эти воспоминания со стороны, он видел, как сам отталкивал тех немногих, кто мог бы стать кем-то ближе, чем просто знакомым, но тогда ему казалось, что это неважно, что у него есть семья, есть обязанности, а всё остальное — лишнее, отвлекающее, ненужное. Он перевёл взгляд на телефон, и в груди шевельнулось что-то похожее на надежду, жалкую и унизительную, но он не мог её задавить, как ни старался. Если Наоя так требователен, если он продолжает звонить, несмотря на холодность, может быть, Чосо действительно ему нужен, не как игрушка, а как человек, с которым хочется говорить, и от этой мысли внутри разливалось тепло, смешанное с отвращением к самому себе за то, что он вообще допускает такое. Он знал, что самый вероятный исход заключается в том, что Наоя сломает его, поиграет и выбросит, как делал со всеми остальными. И всё равно он оглядывался на эту дурацкую мысль. Наоя, по крайней мере не говорил, что он скучный и никому не нужен. Какая же глупость. Он опустил голову, упёрся лбом в сцепленные руки и закрыл глаза. В груди давило, тяжело и глухо. Он цеплялся за соломинку, и знал это, и от этого к горлу подкатывала тошнота, а пальцы сами собой сжимались в кулаки, хотя бить было некого, кроме себя самого. Наоя по сути не был выходом и не был спасением, а лишь ещё одной формой того же самого одиночества, только в другой упаковке.