Дороже улыбки

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь неплотно задёрнутые шторы и лечь на пол длинными слепящими полосами, но в комнате всё ещё царил полумрак. После бессонной ночи, когда свет кажется чужим и враждебным, а каждое движение даётся с усилием, будто тело налито свинцом. Мегуми лежал на кровати в той же позе, уткнувшись лицом в подушку, и грудь его равномерно вздымалась, но стоило солнечному зайчику скользнуть по лицу, как он дёрнулся, поморщился и с трудом разлепил веки. Юджи, не сомкнувший глаз за всю ночь, конечно же, почувствовал это, хотя замер неподвижно, притворяясь спящим, прижавшись щекой к чужому затылку, и всё ещё обнимая Мегуми за талию. Он слышал, как изменилось дыхание, как напряглись мышцы под руками, как Мегуми замер на секунду, пытаясь сообразить, где находится и что произошло, а потом медленно приподнялся и повернул голову, встречаясь взглядом с парнем. В его взгляде ясно читалась злость, которую Мегуми даже не пытался скрыть, направленная не столько на Юджи, сколько на ситуацию в целом и на тот дурацкий вечер. Он не сказал ни слова, только отвел руку Юджи от себя, и сел на кровати, свесив ноги на пол и уставившись в одну точку на стене, сжимая челюсть так, что желваки заходили под кожей. Юджи поднялся, усевшись рядом, и молчал, не зная, с чего начать. Молчание сгущалось с каждой секундой, и когда оно достигло предела, Мегуми заговорил первым, не поворачивая головы. — Ну и дерьмо же ты устроил, — тихо и сухо произнес он. — Я же предупреждал сразу. Юджи молчал, чувствуя, как в теле медленно разворачивается тяжёлый, липкий узел вины, который он пытался затолкать куда-нибудь в самый дальний угол, но тот упрямо возвращался, давя на диафрагму, мешая вдохнуть полной грудью. Он смотрел на Мегуми, на его спину, застывшую в прямой линии, на то, как пальцы левой руки вцепились в край одеяла, побелев на костяшках, и не находил слов, которые могли бы оправдать вчерашнее, потому что любые объяснения сейчас прозвучали бы жалко. В правой руке, внутри запястья, пульсировала тупая, ноющая боль, и он машинально потёр это место большим пальцем другой руки, пытаясь унять ощущение, но боль только усилилась, отдаваясь где-то в локте. — Извини, — сказал Юджи наконец, пытаясь подобрать интонацию, при которой эти слова не звучали бы как пустая формальность. — Ты был прав. Не надо было туда лезть. Мегуми не ответил сразу, только дёрнул плечом, сбрасывая несуществующее напряжение. Он просидел так, глядя в стену, несколько долгих секунд, а потом резко повернулся к Юджи, и в его глазах читалось столько всего, что Юджи на мгновение забыл, как дышать. — Ты хоть понимаешь, что этот псих теперь будет за тобой охотиться? — спросил Мегуми, и голос его дрогнул, сорвался на хрип, который он тут же подавил, прочистив горло. — Он же сказал, что найдёт. И он найдёт, Юджи. Такие, как он, не прощают. — Понимаю, — ответил Юджи глухо, глядя ему прямо в глаза, потому что врать сейчас не было смысла, да и не хотелось. — Но я ж не мог иначе. Ты все слышал. Мегуми отвернулся первым, прижав пальцы к вискам, будто пытался унять пульсирующую боль. — Ладно, — выдохнул Мегуми, опуская руки. — Что сделано, то сделано. Но больше я в такие авантюры не ввязываюсь. Понял? В следующий раз будешь сам геройствовать. Юджи кивнул, напряжение в груди начало понемногу отпускать, и он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент дверь комнаты отворилась без стука, и на пороге возник Годжо с кружкой кофе в руке. Его лицо, несмотря на ранний час, уже успело принять выражение ленивого любопытства, с которым он встречал всё, что выбивалось из привычного распорядка. Он окинул их взглядом, задержавшимся на помятой одежде, на бледных лицах, на том, как Юджи держится за запястье, и бровь его медленно поползла вверх. — А я уж думал, вы до вечера проваляетесь, — произнёс он, прислоняясь плечом к косяку и делая глоток из кружки. — Мегуми, вид у тебя откровенно паршивый. И у тебя, — он перевёл взгляд на Юджи. — тоже не лучше. С такими рожами вас даже в морг не пустят, подумают, что свои. Мегуми дёрнул плечом, резко, почти агрессивно, и отвёл взгляд в сторону. Юджи же понимал, что вчерашний вечер, который Мегуми не мог контролировать, оставил в нём не только физическую тяжесть, но и глухое, въедливое чувство стыда, будто он сам был инициатором плана или сам полез с кулаками на сына главы другого клана, а идеальный и несокрушимый Годжо, с его лёгкими насмешками, сейчас просто действовал ему на нервы. — Спасибо, — бросил он сквозь зубы, даже не поворачивая головы. — Очень ценный отзыв. Годжо, ничуть не обидевшись, только усмехнулся и оттолкнулся от косяка, делая шаг в комнату, но не заходя дальше, оставляя пространство для манёвра, которое Мегуми тут же использовал, поднимаясь с кровати и направляясь к двери, держась прямо, насколько хватало сил. — Несмотря ни на что, в колледж ехать придётся, — сказал Годжо ему в спину, повернув голову, и его голос, хоть и сохранял лёгкость, приобрёл отчётливую интонацию, которая не предполагала возражений. — Врать про ваше отсутствие я не буду. Не потому, что не умею, а потому, что лень потом распутывать, кто кому что сказал. А, и кстати, завтрак через пятнадцать минут привезут. Мегуми замер на пороге, он стоял так секунду, другую, потом бросил через плечо короткое «понял» и вышел в коридор, даже не взглянув на Годжо. Шаги его зазвучали по паркету, удаляясь в сторону ванной, и через несколько секунд хлопнула дверь. Юджи остался сидеть на кровати, чувствуя, как повисшую тишину нужно чем-то заполнить, и поднялся, скомкав в ладони свою футболку. — Ну, я пойду тоже тогда умоюсь, — сказал он, делая шаг к выходу, но Годжо, до этого стоявший неподвижно, плавным движением загородил проход. — Погоди, — голос Годжо изменился, утратил игривость, которая была в нём минуту назад, и от этого спокойствия внутри у Юджи всё сжалось, потому что, если Годжо перестаёт дурачиться, значит, разговор будет серьёзным. — Сядь. Юджи сел обратно на край кровати, чувствуя, как под ладонями мнётся простыня, и поднял голову к Годжо, и даже сквозь тёмные линзы очков угадывалось направление его пристального взгляда. — Как вчера прошло? Чосо знает, где ты был? — спросил Годжо, и вопрос прозвучал не как допрос, а скорее как проверка материалов дела, которую нужно было провести, прежде чем двигаться дальше. — Нет, — ответил Юджи, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. Он прижал ладони к друг другу, пытаясь унять нервозность и ощущая себя нашкодившим ребёнком. — Я сказал, что остался у вас, потому что Мегуми перебрал. Подробностей не рассказывал. Годжо кивнул медленно, будто ожидал именно этого ответа, и сделал ещё один глоток кофе, отведя взгляд в сторону, на полосы света, лежащие на паркете. — Сегодня и расскажешь, герой, — легко произнес он, но стало сразу понятно, что спорить бесполезно. — Сам. Он имеет право знать, что его младший брат влез в такое, и он имеет право решать, что с этим делать дальше. Не думай, что если промолчишь, то защитишь его. Просто оставишь его в неведении, вот и всё. Юджи молчал, чувствуя, как каждое слово ложится на плечи дополнительным грузом, и потер ладонь о ладонь, переплёл пальцы и сжал их. — Я знаю, — выдохнул он наконец. Годжо несколько секунд смотрел на него поверх очков, неподвижно и чуть наклонив голову, потом коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он коротко и отступил в сторону, освобождая проход, а в голосе его снова прорезалась привычная весёлость. — Иди умойся и спускайся завтракать. Чосо, думаю, уже ждёт не дождётся, когда ты соизволишь появиться. Завтрак прошёл почти в полном молчании, если не считать коротких реплик Годжо, который комментировал качество кофе, погоду за окном и то, что курьер, привёзший заказ, выглядел так, будто работает уже месяц без продыху. Юджи сидел за столом, чувствуя, как горячий рис застревает в горле, и заставлял себя жевать, хотя аппетита не было никакого. Мегуми рядом с ним ел медленно, с тем же отсутствующим видом, и взгляды их не пересекались, каждый уходил в свою сторону, в свои мысли, которые вряд ли были приятными. Годжо, кажется, не ждал от них ответов, он просто заполнял тишину своим голосом, и это было даже удобно. Дорога до колледжа заняла не больше получаса, и всё это время в машине сохранялась та же тягучая тишина, которая сопровождала их с самого утра, только изредка прерываемая щелчками поворотников и мягким переключением передач. Юджи сидел на заднем сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо дома, деревья, редких прохожих, которые казались размытыми пятнами на фоне утреннего света, и чувствовал, как внутри все еще копошится тревога. Мегуми рядом с ним откинул голову на подголовник и прикрыл глаза, и Юджи видел, как его пальцы лежат на коленях, расслабленные, но всё ещё напряжённые в подушечках, будто он не мог до конца отпустить контроль даже сейчас. Годжо вёл молча, и это молчание начинало давить, а Годжо, кажется, специально выдерживал паузу, давая им обоим провалиться в собственные мысли. — Если вам интересно, я сегодня прогуляю пару у третьекурсников, — сказал Годжо, не поворачивая головы, глядя на дорогу. Юджи дёрнулся, не ожидая, что тишину нарушат такой нелепой фразой, и покосился на Мегуми: тот даже не открыл глаз, только челюсть его чуть сжалась. Годжо поправил очки на переносице, не обращая, кажется, никакого внимания на реакцию сына. — Во-первых, мне влом её вести, а во-вторых, если честно, я не помню, что там по программе, делать вид, что я готовился, как-то не хочется, разговаривать ни о чем — тоже. К тому же они уже взрослые, сами разберутся. Переживут без меня одну лекцию, в конце концов, не дети. Юджи не знал, что на это ответить, и просто кивнул, хотя Годжо не мог видеть его жеста. Мегуми резко выдохнул сквозь зубы, повернул голову к окну и замер в этой позе, всем своим видом показывая, что не намерен поддерживать разговор. Годжо, впрочем, и не ждал поддержки, он говорил как будто сам с собой, и от этого становилось одновременно легче и страннее. Юджи почувствовал, как уголки губ сами собой дёргаются в попытке улыбнуться, и тут же одёрнул себя, потому что улыбаться сейчас, после всего, что случилось, наверное, было неуместно. Машина остановилась прямо возле главных врат колледжа, и Годжо дёрнул за ручку коробки передач. — Всё, вылезайте, — бросил он. — Увидимся после пар. Или не увидимся, смотря как пойдёт. Юджи выбрался из машины и на секунду зажмурился от солнца, которое оказалось ярче, чем он ожидал. Они прошли через главные врата, оставляя позади дорогу, и направились по широкой аллее, обсаженной старыми вишнями, к основному зданию колледжа. Утреннее солнце пробивалось сквозь ветви, ложилось на гравий причудливыми тенями, и в этом свете их собственные лица казались им самим ещё более бледными. Нобару и Маки они заметили почти одновременно: Нобара шла чуть впереди, размахивая руками, и голос её, звонкий и быстрый, перекрывал окружающий шум, а Маки держась чуть поодаль, с невозмутимым выражением лица, которое появлялось у неё в моменты, когда она слушала что-то, что не требовало её активного участия. — …и ты представляешь, она стоила как целый дом, — говорила Нобара, не сбавляя темпа, и Юджи видел, как её руки описывают в воздухе очертания невидимой сумки, которой, судя по жестам, можно было накрыть небольшой автомобиль. — Я, конечно, понимаю, что дизайнер, что кожа ручной выделки, но дом, Маки, целый дом! Я могла бы купить дом и жить в нём, а вместо этого у меня была бы сумка, в которую я положила бы телефон и помаду. — Ужасная трагедия, — ответила Маки ровным голосом, но в интонации не было ни капли сарказма. Нобара уже открыла рот, чтобы продолжить, когда взгляд её упал на Юджи и Мегуми, и она остановилась так резко, что Маки, шедшая чуть позади, едва не налетела на неё. — О, а вы что такие помятые? — спросила Нобара, окидывая их быстрым, цепким взглядом, который скользнул по мрачному лицу Юджи, по его примятой одежде, потом переметнулся на Мегуми и задержался там чуть дольше, будто искала что-то, что не поддавалось быстрому анализу. — Да всё нормально, — ответил Юджи, чувствуя, как голос его звучит слишком бодро, слишком поспешно, чтобы быть убедительным, и он постарался сбавить тон, добавив небрежности, которой на самом деле не чувствовал. — Просто спали плохо, вот и всё. Мегуми тоже, да? — он покосился на Мегуми в поисках поддержки, но тот только повёл плечом, не удостаивая его даже взглядом. Нобара прищурилась, и в том, как она склонила голову набок, чуть подавшись вперёд, читалось упрямое любопытство, которое Юджи в ней прекрасно знал. Она перевела взгляд с Юджи на Мегуми, потом обратно, и на лице её появилось выражение, которое Юджи мысленно назвал «охотничьим», хотя вслух такого, конечно, не сказал бы. — Спали плохо, — повторила Нобара, растягивая слова. — Оба. В одну и ту же ночь. И выглядите при этом так, будто не спали вообще, а вместо этого участвовали в чём-то таком, о чём ваши родители не знают. — Нобара, — протянул Юджи, и в голосе прорезалась умоляющая нотка, которую он тут же попытался скрыть. — Правда, всё нормально. Не придумывай. — Я не придумываю, — отрезала она, и Юджи внутренне поморщился от неустанности подруги. — Вы оба белые. У тебя, — она ткнула пальцем в сторону Юджи. — Синяк на запястье, который ты пытаешься спрятать уже полминуты. А Мегуми, — она повернулась к нему, и голос её стал чуть мягче, но не менее настойчивым. — Вообще молчит, а это значит, что он либо злится, либо ему плохо, либо и то и другое вместе. Колись давай. Мегуми поднял на неё глаза, во всей его позе читалось такое глухое раздражение, что Нобара на секунду отступила, но тут же взяла себя в руки и упёрла руки в бока, давая понять, что не сдвинется с места, пока не получит ответ. — В клубе были, — выдохнул Юджи, понимая, что отпираться дальше бесполезно, что Нобара всё равно докопается, а если не сегодня, то завтра, и врать ей, когда она смотрит вот так, в упор было выше его сил. — Просто решили сходить, отдохнуть. Ничего такого. Нобара вытаращила глаза, и на лице её отразилась такая буря эмоций, что Юджи на мгновение испугался, что она сейчас закричит на весь двор. — В клубе? — переспросила она, и голос её взлетел на октаву выше. — Вы? В клубе? Мегуми? — она повернулась к нему, жестикулируя так активно, что Маки, стоявшая рядом, сделала полшага назад, чтобы не получить случайный удар локтем. — Ты, который отказывается от любых вечеринок, потому что «там слишком много людей»? Ты, который на моё предложение сходить в караоке сказал, что лучше в петлю прыгнешь? — Бывает, — ответил Мегуми коротко. — Вы же несовершеннолетние! — не унималась Нобара, переводя взгляд с одного на другого. — Вас пустили? А как? Вы пили? Мегуми, на тебе лица нет, ты пил? А если бы тебе плохо стало? А если бы вы вляпались во что-то? А если бы вас… — Нобара, — голос Мегуми прозвучал резко, жёстко, и его терпение явно подходило к концу. Нобара, удивлённая таким напором, замолчала на полуслове. — Вы с Маки куда вообще собрались? Нобара замялась, и это было так непохоже на неё, так не вязалось с тем, как она только что атаковала их вопросами, что Юджи на секунду забыл о собственном состоянии и уставился на неё с искренним интересом. Она переступила с ноги на ногу, отвела взгляд, потом снова вернула его, и губы её сложились уточкой. — В комбини, — спокойно ответила Маки. — За кофе. — В десять утра, — бесстрастно произнес Мегуми, сложив руки на груди. —Когда через пятнадцать минут начинается лекция. В комбини, который работает круглосуточно и куда можно зайти после пар. Нобара открыла рот, закрыла, снова открыла, и Юджи почти физически ощущал, как она лихорадочно перебирает варианты ответа, которые не выглядели бы жалко. — Ну и что? — сказала она наконец, и голос её прозвучал вызывающе. — Может, мы просто кофе хотим. Прямо сейчас! — А вы, значит, прогульщицы, — ответил Мегуми, и впервые за утро в его голосе проступило что-то живое, какое-то подобие сухой иронии. — Лекции прогуливаете, а нас допрашиваете. Нобара фыркнула, и в этом звуке смешались и обида, и признание поражения. Она развернулась, дёрнув Маки за рукав, и бросила через плечо: — Ладно, проехали. Но вечером я с вас всё вытрясу, поняли? Никуда не денетесь. Она увлекла Маки за собой, и Юджи, растянув губы в улыбке, смотрел им вслед, совсем забыв о напряжении, что не давало ему спать и что было с ним с самого утра. — Пиздец, пошли, — устало и колюче одновременно произнес Мегуми, когда они скрылись за поворотом. — Нельзя так быстро сдаваться, когда на тебя давят. Она бы и так отстала, если бы ты просто молчал. Юджи промолчал, чувствуя справедливость этих слов, но не находя в себе сил ни оправдываться, ни спорить, потому что Мегуми был прав: он сдался сразу, едва Нобара начала давить, сказал то, что можно было бы и не говорить, а если бы она продолжила, то Камо, скорее всего, выдал бы все, что вчера происходило. Пары тянулись медленно, липко и тягуче, когда каждая минута отсчитывается не стрелками на часах, но отягощалось всё внутренним напряжением, не дающим расслабиться ни на секунду. Юджи сидел за партой, смотрел на преподавателя, который что-то писал на доске, слышал голоса, но слова не складывались в смысл, распадались на отдельные звуки, терялись где-то на полпути к сознанию, потому что голова была занята другим: он подбирал слова, которые скажет Чосо, перебирал варианты, как начнёт разговор, прокручивал возможные вопросы и ответы на них, и каждый новый вариант казался хуже предыдущего, потому что врать больше не хотелось, но правда была такой, что язык не поворачивался её произнести. Когда последняя пара закончилась, и немногочисленные студенты потянулись к выходу, Юджи замешкался, задержался у парты, и просто ждал, когда поток схлынет, чтобы не идти в группе. Нобара, которая уже вышла в проход, остановилась, оглянулась, и лицо её, всё ещё хранившее следы утреннего разговора, стало серьёзным. — Ты точно в порядке? — спросила она, чуть склонив голову к плечу. — Выглядишь так, будто тебя сейчас вывернет. — Всё ок, — терпеливо ответил Юджи. — Правда. Иди, я догоню. Нобара смотрела на него секунду, другую, потом кивнула, развернулась и вышла. Юджи постоял так, опираясь ладонями о стол, чувствуя, как холодная поверхность остужает кожу, и заставил себя двинуться к выходу, потому что оттягивать дальше было некуда. На парковке, у одного из выходов с территории, стояла машина Чосо, он сидел за рулём, лицом к воротам, с каменным, непроницаемым выражением. Юджи открыл дверь и скользнул на пассажирское сиденье, чувствуя, как под ладонями липнет кожа обивки, нагретая солнцем, хотя в салоне работал кондиционер, гнавший прохладный воздух. Он потянул ремень безопасности, щелчок замка прозвучал в тишине отчётливо, даже слишком громко, и после этого звука наступила такая тишина, что стало слышно, как гудит двигатель на холостых оборотах, как шумит листва деревьев за пределами машины, как собственное дыхание сбивается с ровного ритма, стоит только подумать о том, что сейчас придётся говорить. Он смотрел прямо перед собой, на лобовое стекло, на край капота, на бетонное ограждение парковки за ним, и не знал, с чего начать, потому что все слова, которые он подбирал на парах, все варианты, которые прокручивал в голове, исчезли, будто их никогда и не было, оставив после себя только пустоту и тяжесть в груди. Чосо повернул к нему голову. — Ну? —лишь один звук, который не давал больше ни секунды на раскачку. Юджи открыл рот, собираясь начать, но слова не пришли, застряли где-то в горле, перепутались, рассыпались, и он только смотрел на брата, чувствуя, как тяжелеют ладони, лежащие на коленях, как внутри всё сжимается от этого взгляда. — Рассказывай, — произнёс Чосо, и голос его стал чуть жёстче, но не громче. — Я вчера вечером... мы с Мегуми пошли в клуб, — начал он, и голос его прозвучал неуверенно, он прокашлялся, поправил голос, но легче не стало. — Я узнал, где Наоя бывает, нашёл это место. Я хотел... я хотел с ним поговорить. Чосо молчал, не перебивал, и это молчание было намного хуже, потому что Юджи не знал, что именно брат хочет услышать, с чего ему начать, какие детали важны, а какие только всё усложнят. — Мы с Мегуми пришли туда, — продолжил он, и слова теперь лились быстрее, сбивчивее, он боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я заговорил с ним в туалете, прикинулся просто посетителем. Он позвал меня за свой столик, мы пили, разговаривали. Я спросил про его семью, про братьев, а он... он сам начал рассказывать про тебя. Пальцы Чосо на руле чуть заметно напряглись, костяшки побелели, но лицо оставалось безучастным, и Юджи не мог понять, что происходит у брата внутри, злится он или просто ждёт, когда этот разговор закончится. — Он говорил, что ты красивый, — выдохнул Юджи, и эти слова дались ему тяжелее всего, потому что в них было что-то, что он не мог до конца понять, но чувствовал кожей, когда Наоя произносил их вчера вечером. — Он тебя... он тебя как игрушку воспринимает, как достижение. Он сам это сказал, своими словами и доказал. Для него это игра, Чосо. И ты в ней главный приз. Он замолчал, чувствуя, как внутри всё дрожит, как дыхание сбилось окончательно, и уставился в окно, потому что смотреть на Чосо сейчас не мог. — Я не мог это просто так слушать, — сказал он почти шёпотом, и руки его сжались в кулаки на коленях. — Когда он начал приставать к Мегуми, я... я ударил его. На несколько секунд в машине воцарилась тишина, а после Чосо повернулся к нему всем корпусом, движение было медленным, но в нём чувствовалась такая налитая силой ярость, что Юджи инстинктивно вжался в сиденье, хотя понимал: Чосо не ударит, Чосо вообще никогда не поднимал руку на братьев, но сейчас, когда он смотрел вот так, с расширенными зрачками и побелевшими скулами, он и вправду пугал. — Ты что сделал? — ровным тоном спросил Чосо. Юджи сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, как язык прилипает к нёбу, и повторил, уже тише, почти неслышно. — Я ударил его. Чосо закрыл глаза на секунду, и когда открыл их снова, в них не было ничего, кроме холодной, тяжёлой злости. Он отвернулся, запустил руку в свои волосы, сжал их у корней, и Юджи видел, как дрожат пальцы, как напряжены мышцы на шее, как трудно брату держать себя в руках, хотя внешне он всё ещё оставался почти спокойным. — Ты идиот, — задавленно произнес Чосо, будто ему было тяжело выдавливать слова сквозь эмоции. — Совсем идиот, да? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Он резко отдёрнул руку от волос и ударил ладонью по рулю, не сильно, но звук получился глухим, хлёстким. — Ты думал, что решишь проблему кулаками? — голос Чосо поднялся, и в нём прорезалась жёсткость. — Ты её усугубил! — Но он лез к Мегуми, — попытался возразить Юджи, внутри всё кипело от несправедливости, потому что он не просто так ударил, потому что Наоя вообще-то заслужил это. — Мне плевать, к кому он лез! — Чосо почти выкрикнул эти слова, и Юджи резко замолчал, потому что на самом деле никогда не видел брата таким. Он замолчал, дёрнул головой, отворачиваясь к окну, прикрыл глаза, глубоко дыша. Потом Чосо посмотрел на него, и от этого Юджи захотелось провалиться сквозь сиденье, сквозь пол машины, сквозь асфальт, лишь бы не видеть этого. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет? — спросил Чосо, и его голос вновь зазвучал ровно и терпеливо, будто он говорил с дошкольником. — Наоя — избалованный ублюдок, это да, правда. Но он не один. За ним стоит клан, который уже давно ищет, за что зацепиться, чтобы продавить нашу семью. А ты дал им повод. Причем очень красивый и удобный. Сын Кендзяку Камо избил сына главы Зенин, ещё и при свидетелях. В клубе, куда он, будучи несовершеннолетним, проник, — к концу он отделял слова так, будто забивал гвозди в крышку репутации Юджи. Чосо поднял руку, сжатую в кулак, поднося ее к лицу и прижимая костяшками к губам. Юджи хотел возразить и поднял одну руку в воздух, но Чосо перебил его, даже не взглянув в его сторону. — Мне не нужны подробности. Важно только то, что это всплывёт. И когда всплывёт, мать... — он резко раскрыл ладонь и запнулся, в этом «мать», была такая тональность обречённости, что Юджи передернуло. — Ты знаешь, как она относится к сделкам, потому что мы к Зенинам пытаемся подступиться уже несколько лет. Ты знаешь, сколько сил она вложила в этот проект. Ты знаешь, сколько я туда сил вложил. И ты прекрасно знаешь, что она не прощает, когда ей мешают. Она нас убьёт, Юджи. Не в переносном смысле. Она найдёт способ сделать так, чтобы мы запомнили этот день на всю жизнь. И она будет права. — Я не хотел, — выдавил Юджи, и слова эти прозвучали так жалко, так по-детски, что он сам себе стал омерзителен. — Я просто... я не мог слушать, как он про тебя... как он говорил, что ты... — Что я? — Чосо вновь резко повернулся к нему, и Юджи вдруг стало страшно не за последствия, а за самого брата, за то, что он сейчас увидит в его лице то, что брат так тщательно прятал. — Что я красивая игрушка, которую он хочет заполучить? Что он не отстанет, пока не добьётся своего? Я знаю, что он говорит, — сказал Чосо, и голос его стал тише. — Я с ним ужинал, помнишь? Он мне в лицо это трезвый говорил. Смотрел в глаза и говорил, что хочет меня. И знаешь что? — он усмехнулся, но усмешка вышла совсем невесёлой. — Может, он и прав, может, я и соглашусь, но не потому, что он такой неотразимый, а потому, что мне надоест с ним бороться. Потому что у меня есть тупые, как ты, братья, которых нужно кормить, и сделка, которую нужно довести до конца, и мать, которая смотрит на меня как на расходный материал. А он... он просто ублюдок, который привык получать всё, что захочет. И если я стану очередным пунктом в его списке ради этого — хуй с ним, переживу. Но когда в это впутывают тебя... Он резко замолчал, прикрыл губы и вновь взглянул на дорогу. Юджи сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов, от того, как спокойно, буднично Чосо говорит о себе как о вещи. — Ты не обязан, — аккуратно произнес Юджи. — Ты не обязан ему подчиняться. Мы что-нибудь придумаем, я поговорю с Годжо, он... — А ты думаешь, Годжо будет вечно нас прикрывать? Он помог вчера, потому что Мегуми — его сын. А завтра? Послезавтра? Ты думаешь, Годжо полезет в клановые разборки, если они не касаются его лично? Он не наша нянька, Юджи, и не член нашей семьи. Он вообще из другого клана, кстати, конкурирующего с нами. И я не хочу быть тем, кто постоянно просит его о помощи, потому что я когда-то был его студентом и потому что мой младший брат его студент сейчас и вдруг решил поиграть в героя. Он говорил, и голос его становился всё громче, и Юджи чувствовал, как он сам с собой борется, чтобы не сорваться, чтобы не высказать всё, что накопилось за эти две недели. — Ты хоть представляешь, как я себя чувствую? — спросил Чосо, и он вдруг сорвался на хрип, стал глуше. — Я две недели пытаюсь забыть, что этот ублюдок вообще существует. Сижу на встречах, улыбаюсь, делаю вид, что всё нормально, а сам... — он не договорил, будто вспомнил, что говорит это брату, а не своему отражению, сжал зубы и отвернулся к окну. Юджи смотрел на его профиль, на сжатые губы, на напряжённую линию челюсти, и внутри у него всё обрывалось от осознания того, что он наделал, что он, думая, что защищает брата, заставил его говорить о том, что Чосо, наверное, хотел бы спрятать глубоко внутри, не показывать никому, даже себе. — Я не знал, — сказал он почти неслышно. — Я думал... я думал, если я поговорю с ним, если он поймёт, что ты не один, что за тобой есть кому заступиться, может, он отстанет. — Да, конечно, отстанет, — едко усмехнулся Чосо, по сути, безысходная насмешка над собой и над всей этой историей, в которой он оказался заложником собственного положения. — Юджи, посмотри на меня. Я старший сын клана, а моя мать использует меня как переговорщика, потому что меня не жалко послать на переговоры с психопатом, который может сделать что угодно. А этот психопат — внук главы одного из трёх великих кланов. И он решил, что я ему нравлюсь. И что, по-твоему, я должен был сделать? Послать его? Я послал. И что? Он не отстал. Ударить? Попросить мать заступиться? Она скажет: «Терпи, это ради семьи». Пойти к Годжо? И что он сделает? Прибьёт Наою? Это война между кланами, Юджи. А я... я просто хочу, чтобы вы все были в порядке. Он замолчал, и в машине повисла тишина, плотная, тяжелая, давящая на уши, на грудь, на всё тело, и Юджи сидел, не в силах пошевелиться, не в силах подобрать слова, которые могли бы сделать хоть что-то легче, потому что их не существовало, потому что всё, что он мог сказать, было уже сказано, а всё, что он мог сделать, уже сделано, и это «сделано» привело их к этому. — Прости, — выдохнул он наконец, и слово это прозвучало так жалко, так ничтожно на фоне всего, что произошло, что он сам испугался, что Чосо сейчас посмотрит на него с презрением. Брат действительно поднял взгляд, сохраняя молчание на пару мгновений. — Завязывай с этим, — сказал Чосо, и голос его прозвучал уже спокойнее. — Извинениями делу не поможешь. Теперь надо думать, что делать дальше. А ты... ты больше никогда не лезь в чужие дела. Понял? Никогда. Если ещё раз узнаю, что ты полез куда-то без меня, я тебя сам прибью, чтобы мать не мучилась, — Юджи кивнул. — Все, блять. Домой. Он дернул за ручку, двигатель заработал громче, и тишина, висевшая в салоне, наполнилась ровным, монотонным гулом, который давил на уши. Юджи кивнул, чувствуя, как горло сдавливает спазм, и отвернулся к окну, чтобы Чосо не видел его лица, потому что знал, что если сейчас посмотрит на брата, то разревётся, как маленький, а этого он себе позволить не мог. Машина выехала с парковки колледжа, Чосо вёл сосредоточенно, глядя на дорогу, и только пальцы его, лежащие на руле, чуть заметно подрагивали, выдавая то напряжение, которое не прошло, а просто ушло внутрь. Чосо молчал, и Юджи уже приготовился к тому, что они проедут весь путь в этом тягучем, невыносимом безмолвии, когда брат, не поворачивая головы, бросил: — Заедем в кондитерскую на перекрёстке. Возьмём что-нибудь для всех, а то младшие вчера жаловались, что сладкого нет. Юджи моргнул, не сразу поняв, о чём речь, а когда понял, губы растянулись в глупой улыбке. Он кивнул, сглатывая ком в горле, и ответил, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно: — Ага. Давай. За окнами тянулся лесной массив, окружавший территорию колледжа с восточной стороны: старые сосны смыкались над дорогой плотным шатром, пропуская сквозь ветви лишь отдельные лучи заходящего солнца, которые ложились на асфальт косыми полосами. Лес кончился так же внезапно, как начался. Деревья расступились, открывая вид на окраинные дома, на первые огни рекламы, на серую ленту дороги, уходящую в сторону города, и Чосо, который до этого ехал, не превышая скорости, вдруг бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, потом ещё один, и Юджи, заметив это движение, напрягся, хотя не мог объяснить, почему. Чосо сбросил газ, пропуская вперёд машину, которая шла за ними от самого выезда с территории колледжа, но та тоже сбросила, держась в нескольких метрах, и Чосо спросил тихо, почти спокойно: — Мне же не кажется? — Вроде, нет, — также тихо ответил Юджи, аккуратно взглянув через плечо. Чосо вновь плавно набрал скорость, размышляя над последующими действиями несколько мгновений, ища глазами пути отхода, а после резко вывернул руль вправо, сворачивая на просёлочную дорогу, которая уходила в поля, петляя между редкими посадками, и машина, подпрыгнув на ухабах, рванула вперёд. Гравий застучал по днищу, по колёсным аркам, и этот звук, громкий, дробный, смешивался с гулом двигателя, который Чосо выжимал всё сильнее, но в зеркале заднего вида, в сгущающихся сумерках, Юджи успел заметить фары, которые не отставали, а, наоборот, сокращали расстояние. — Держись, — бросил Чосо, фраза прозвучала жёстко, он не собирается сдаваться, он будет рвать, пока есть возможность, но возможности, кажется, заканчивались, потому что впереди дорога сужалась, с обеих сторон подступали кусты, и места для манёвра почти не оставалось. Сзади рев двигателя стал громче, фары приблизились вплотную, и когда Чосо попытался уйти левее, чтобы пропустить преследователя вперёд, тот не стал обгонять, а ударил в правый бок, в заднее крыло, и машину швырнуло в сторону, руль вырвало из рук, Чосо вновь схватился за колесо, успел вывернуть, пытаясь выровнять, но второй удар пришёлся уже в переднее крыло, подрезая, заставляя съехать с дороги на обочину, где колёса заскользили по мокрой после недавнего дождя траве, и Чосо, понимая, что удержать управление не удастся, изо всех сил надавил на тормоз и вжался в сиденье, закрывая лицо руками, потому что впереди, в свете фар, уже вырастало дерево. Удар пришёлся тяжело и резко, и Юджи, которого швырнуло вперёд, удержал ремень, но голова мотнулась, и перед глазами вспыхнули белые круги, смешиваясь со звоном, который заполнил всё пространство, не давая понять, где верх, где низ, а где просто боль, разлившаяся по затылку и шее. Он слышал, как скрежещет металл, как лопается стекло, осыпаясь мелкими осколками куда-то в траву, как что-то шипит под капотом, и сквозь этот шум, сквозь звон в ушах, который никак не хотел утихать, он услышал частое, рваное дыхание. — Чосо, — позвал Юджи будто из-под воды, он повернул голову, чувствуя, как шею ломит от резкого движения, и увидел брата: тот сидел, прижавшись спиной к водительской двери, которая деформировалась от удара, и лицо его в свете приборной панели, всё ещё горевшей тусклым светом, было бледным, а из разбитой губы, которую он, наверное, прикусил в момент столкновения, тянулась тонкая струйка крови, теряющаяся где-то на подбородке. Чосо моргнул, медленно, будто с трудом возвращаясь в реальность, и рука, лежавшая на руле, разжалась, пальцы дрожали, и он смотрел на них, на свои руки, на разбитое стекло перед собой, и, кажется, не сразу понял, что произошло, но взгляд в пару мгновений приобрел прежнюю осознанность, голос его прозвучал почти беззвучно: — Вылезай. Быстро. Юджи завозился с заклинившим ремнём, пока из тёмной машины выскочила чья-то фигура, и в сгущающихся сумерках, в свете фар, которые продолжали гореть, освещая покорёженное дерево и их разбитую машину, нельзя было разобрать лица, только силуэт, быстрый и уверенный, а в тишине вечера, нарушаемой только шипением пара из-под капота, отчётливо прозвучал металлический перезвон ключей, резкий и нелепый, будто человек вышел не на охоту, а на прогулку. Незнакомец подошёл к их машине со стороны водителя, и шаги, неторопливые, вразвалочку, выдавали абсолютную уверенность в том, что спешить некуда и его цель уже никуда не денется. Он поднял руку, постучал костяшками по стеклу, которое чудом уцелело при ударе, только пошло мелкими трещинами от края, и звук этот, глухой, дробный, отозвался в висках Чосо пульсирующей болью, смешиваясь со звоном, который всё ещё не утих после столкновения. Он обернулся к стеклу, и в тот же миг человек наклонился, заглядывая внутрь, и в свете приборной панели стали видны белые волосы с тёмными корнями, серьги в ушах, а потом карамельные, почти золотые глаза, и тогда же Чосо узнал и голос. — Прогуляться вышли, господа Камо? — спросил Наоя, и голос его звучал легко, почти весело, будто они случайно встретились на улице. — Погода шепчет. Где-то вдали со стороны леса, гаркнула птица, и звук этот, резкий, хриплый, прокатился над полем и затих, не нарушив тишины, а только подчеркнув её. Чосо выдохнул, чувствуя, как саднит разбитая губа, как кровь, уже начавшая сворачиваться, трескается при каждом движении, и повернулся к Юджи, который сидел, вжавшись в сиденье, с расширенными зрачками и побелевшими скулами, и голос его, когда он заговорил, прозвучал с долей, хотя внутри всё переворачивалось: — Долго ждать не пришлось. Юджи не ответил, только сглотнул, и кадык его дёрнулся, выдавая страх, и Чосо, увидев это, почувствовал, как внутри разливается холодная, тяжёлая решимость: он не позволит, чтобы этот ублюдок добрался до брата. — Вылезаем, — повторил он коротко, дёрнул ручку своей двери, но та не поддалась, заклинило от удара, и пришлось, ругаясь сквозь зубы, перебираться через пассажирскую сторону, чувствуя, как каждое движение отдаётся в рёбрах болью, которую он давил в себе, потому что Юджи и так было страшно, потому что показывать слабость сейчас, перед Наоей, который стоял в двух шагах и смотрел на них с ленивым, хищным любопытством, было смерти подобно. Они выбрались на траву, мокрую, скользкую, пахнущую прелью и бензином, и Чосо задвинул брата за спину, встал между ним и Наоей, и плечи его расправились, хотя внутри всё кричало от напряжения, от понимания, что его техника, его единственное оружие, бесполезна на этой дистанции, что Наоя быстрее, что он, возможно, не успеет даже сформировать шип, прежде чем получит удар, от которого не встанет. — Как трогательно, — протянул Наоя, и в нём чувствовалось такое искреннее, почти детское удовольствие от разворачивающейся сцены, что становилось тошно. — Братская любовь. Юджи, стоявший за спиной Чосо, дёрнулся, пытаясь выглянуть, и его голос прозвучал хрипло, срываясь на крик, который он, кажется, не мог контролировать. — Как ты нас нашёл?! Наоя перевёл взгляд на него, и в этом взгляде, скользнувшем по лицу Юджи, по мелким порезам на лице от стекла, по рукам, которые тот сжимал в кулаки, не зная, куда их деть, было столько снисхождения и брезгливости, что Чосо захотелось ударить его просто за это выражение. — А ты думал, это сложно? — усмехнулся Наоя, и пальцы, поигрывающие ключами, замерли, сжались, будто он только сейчас вспомнил, зачем приехал. — Ты весь вечер ходил под камерами, милый мой, в клубе, на парковке, в коридорах. Лицо твоё — на каждом втором скриншоте. А расписание занятий, — он развёл руками. — Не такой уж большой секрет, если знать, куда позвонить. — Ты и в самом деле собрался драться? — перебил его Чосо, изо всех сил сохраняя нейтральный тон. Наоя медленно, почти нежно склонил голову набок, но было в этом что-то откровенно животное, от чего по спине Чосо пробежал холодок. — Конечно, — ответил Наоя, таким тоном, будто это и объяснять не нужно было, и в нём появилась хрипотца, которая делала его одновременно привлекательным и отвратительным. — Во-первых, это весело. А во-вторых, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и Чосо почувствовал, как за спиной напрягся Юджи, как он пытается выглянуть, встать рядом, но Чосо не пускал, держал, прижимая локтем. — Твой братец, — Наоя кивнул куда-то в сторону Юджи, даже не глядя на него. — Поступил некрасиво, — он приблизился ещё на шаг, и теперь они стояли почти вплотную. — Меня в жизни не били, а он посмел, понимаешь? И ты, конечно, знаешь, что я с этим сделаю. Он замолчал, и тишина, повисшая между ними, была такой плотной, что Чосо слышал, как бьётся сердце в груди, как дышит за спиной Юджи, как где-то кричит птица, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий на уши звук, который не давал сосредоточиться. — Зачем ты приехал один? Мог бы привести своих, устроить показательную порку. — Да мог бы, конечно, но это долго: привести свидетелей, нанять адвокатов, устроить разборки с твоей мамочкой, с кланом, с кем там ещё. Это долго, нудно и, честно говоря, мне уже надоело, — Наоя усмехнулся. — А я устал ждать. Я хочу закончить это сегодня. А помощники сегодня мне и не нужны. Чосо инстинктивно опустил подбородок, сжимаясь под пристальным взглядом и будничным тоном противника. Сейчас поддаваться эмоциям точно нельзя, потому он выдерживал взгляд и не сдвигался с места. Наоя сделал шаг назад, перенося вес на другую ногу и легко махнул рукой. — Так вот как будет, — сказал Наоя, и голос его стал тише, почти ласковым. Создавалось ощущение, что он объяснял правила новой игры, которые нельзя нарушать, если хочешь, чтобы игра была честной и интересной. — Я буду бить твоего братца, а ты будешь смотреть. Если попытаешься его защитить — получишь тоже. Если не попытаешься — будешь знать, что это из-за тебя. Он поднял руку, и Чосо уже был готов к удару, но Наоя только коснулся его плеча, легко, почти невесомо, провёл пальцами по ткани куртки, будто стряхивая пылинку. В этом жесте, и в том, как он смотрел на Чосо сверху вниз, с той же усмешкой, было столько уверенности в своей безнаказанности, что Чосо заведомо ощутил себя проигравшим. Юджи за спиной дернулся, рванулся вперед, попытался открыть рот, чтобы ответить, но Чосо резко подтолкнул его локтем и прошипел сквозь зубы, повернув голову за плечо: — Стой. Голос его сорвался, он сам не верил в то, что это может помочь, но другого выхода не было. Наоя, наблюдавший за этой сценой, широко улыбнулся, оголяя ровный ряд зубов. — Я знаю про твою технику, — сказал Наоя, растягивая гласные. — Магия крови, всё это очень красиво и эффективно на дистанции, я уверен. Но абсолютно бесполезно, когда я рядом. А я буду рядом, Чосо. Всё время. Ты даже не успеешь сформировать каплю, прежде чем я окажусь вплотную. Шах и мат. Чосо опустил взгляд, крепко сжал губы, старательно перебирая тактики в своей голове. Наоя прав в том, что его техника в любом случае возьмет верх, и это знание отдавалось в Чосо тревогой, растекаясь по всем клеткам и заставляя дышать чаще. В любом случае, главной задачей было защитить брата. Он сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к пальцам, как под кожей начинает формироваться капля, и, не думая, не рассчитывая, просто от отчаяния, от того, что не мог больше бездействовать, попытался выпустить её, хотя знал, что не успеет, что Наоя быстрее, что всё это бессмысленно, но не мог не попробовать. Наоя перехватил его руку, сжал запястье так, что кости хрустнули, и капля, не успев сформироваться, распалась, стекая по пальцам тонкими красными нитями, которые повисли в воздухе на секунду и растворились, не причинив никому вреда. — Не успеваешь, — сказал Наоя, и дыхание обожгло лицо, а пальцы, сжимающие запястье, стали только крепче. В этот момент Юджи, которого Чосо всё ещё удерживал локтем, резко дёрнулся, выскользнул из захвата и бросился вперёд, занося кулак для удара. Наоя, даже не поворачивая головы, отпустил руку Чосо и скользнул в сторону. Движение было таким быстрым, что в сумерках, среди теней от деревьев, он просто исчез из поля зрения на долю секунды, а когда проявился снова, кулак Юджи уже рассекал пустоту, а Наоя, оказавшись сбоку, ударил с силой в корпус, и Юджи, не успевший даже вскрикнуть, сложился пополам и рухнул на колени, хватая ртом воздух. Чосо отступил на шаг, потом на два, чувствуя, как мокрая трава скользит под подошвами, как ноги, которые ещё минуту назад казались свинцовыми, вдруг обрели ту самую резкость, которой ему не хватало всё это время, и, оказавшись на расстоянии, которое позволяло хотя бы попытаться, он соединил ладони, сформировал каплю крови, выпустил её, и шип, тонкий, почти невидимый в сумерках, полетел в сторону Наои, который уже разворачивался к нему. Наоя даже не попытался уклониться. Он просто исчез, и шип вонзился в дерево за его спиной с влажным звуком, оставив в коре глубокую чёрную пробоину, а сам Наоя уже стоял в полуметре от Чосо, и в его глазах, карамельных, почти золотых в свете фар разбитой машины, горел тот же голодный огонь, который Чосо видел прежде и который сейчас, когда они снова стояли так близко, казался еще страшнее. — Красиво, — ласково произнес он. — Но я же сказал: не успеваешь. Чосо перестал пытаться использовать технику, потому что если каждая его капля распадется, не успев сформироваться, а каждый шип уйдет в пустоту, то это будет просто насилием над собой. Чуть помедлив, он просто бросился вперёд, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Если магия не работает, остаётся только бить, но Чосо никогда не был хорош в ближнем бою, его готовили к другому. Наоя встретил его первый удар с лёгкой, скучающей усмешкой и ушёл в сторону так быстро, что кулак Чосо просто пролетел мимо. Ответный удар пришёлся в корпус, и в нём чувствовалась практика, въевшаяся в мышцы с детства. Чосо, который очень редко дрался без своей крови, потому что ему получалось держать противника на расстоянии, вдруг ощутил, как остро, до рези в глазах, ему не хватает этой самой практики, когда каждый его удар оказывается медленнее, чем нужно, каждый шаг короче, чем требуется, а Наоя, двигаясь между ударами, не торопится, бьёт точно и уверенно. Он пропустил очередной удар в грудь, и воздух с шумом вырвался из лёгких, потом в плечо, и рука повисла плетью, пронзенная болью, и каждый следующий миг этой короткой схватки был для него проживанием собственной недостаточности, когда тело, которое он считал сильным, оказывалось медленным, неповоротливым, и Чосо сделал шаг назад. Он попытался ударить ногой в бок, надеясь сбить Наою с ритма хотя бы на секунду, хотя бы на ту самую долю мгновения, которая могла бы дать ему возможность отступить, но Наоя перехватил его щиколотку, пальцы сжались на кости с той же лёгкой, почти небрежной силой, и резко дёрнул к себе, и Чосо, потеряв равновесие, почувствовал, как земля уходит из-под ног, как тело, не слушаясь, летит вперёд, и в этом полёте, длящемся какую-то долю секунды, он успел схватить Наою за хаори, вцепиться в ткань, и они оба, сцепившись, рухнули на мокрую траву. Затылок неприятно приложился о сырую землю, и Чосо, чувствовал, как холодная влага пропитывает одежду, как чужое тело тяжело наваливается сверху, и как что-то острое, колючее впивается в спину. Наоя приподнялся на руках, и на секунду, на одно мгновение, Чосо показалось, что сейчас он встанет, отряхнётся и пойдет добивать Юджи, но Наоя не встал, он переместил вес, и пальцы его, сильные, цепкие, сомкнулись на горле Чосо, сдавили, и воздух перестал поступать в лёгкие, перед глазами начали расползаться тёмные пятна, и в этом нарастающем, пульсирующем мраке, сквозь шум собственной крови, которая стучала в висках тяжёлыми, болезненными толчками, он услышал голос Наои. — В этой позе, знаешь, — произнес он, и Чосо чувствовал, как пальцы на горле сжимаются сильнее. — Я планировал оказаться совсем в другом месте. Чосо рванулся, пытаясь сбросить его, но руки Наои держали крепко, и силы, казалось, покидали тело вместе с воздухом, которого становилось всё меньше, и он уже чувствовал, как сознание начинает уплывать, как края зрения темнеют, превращая мир в узкую трубу. Удар пришёлся по затылку, глухой и увесистый, и пальцы, сжимавшие горло Чосо, разжались резко, потому что Наоя, не ожидавший опасности сзади, дёрнулся вперёд, потеряв равновесие, и Чосо, чувствуя, как воздух с шумом врывается в лёгкие, наполняя их холодной ночной сыростью, увидел, как Юджи стоит над ними, сжимая в обеих руках толстую ветку, которую, видимо, поднял с земли, пока они дрались. — Сука, — выдохнул Наоя, и в голосе его, вместо ожидаемой ярости, было глухое, концентрированное раздражение от того, что его лишили возможности закончить дело, когда оно уже почти было сделано. — Твой мелкий меня уже заебал, — почти рыкнул он и рванулся, пытаясь встать, но Чосо, чувствуя, как ноги его, всё ещё сжимающие бока Наои, начинают соскальзывать, напряг все мышцы, сцепил их крепче, и противник, не ожидавший такого сопротивления, замер на секунду, опираясь на одну руку, а другой всё ещё держась за затылок в том месте, куда пришёлся удар. — Пусти, — произнес Наоя жестче, но Чосо, чувствуя, как дрожат мышцы, как измотанное тело начинает сдавать, не разжимал ног. — Пусти, я сказал, — повторил Наоя, и в голосе его прорезалась злость, настоящая, горячая, которую он, кажется, сдерживал всё это время, и он дёрнулся сильнее и одновременно ударил Чосо по бедру, коротко и сильно, в то место, где мышцы напряжены до предела, и от этого удара ноги разомкнулись сами собой. Он уже открыл рот, чтобы крикнуть брату, чтобы сказать ему бежать, пока есть время, но вместо этого замер, наблюдая, как Наоя, наконец вырвавшийся из захвата, поднимается на ноги, отряхивает колени и смотрит на него сверху вниз. В тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием, снова раздался крик птицы, на этот раз совсем близко, будто она сидела на ветке прямо над ними. Чосо, резко отвлекшись от своих мыслей, осознал, что это ворона, а они по ночам вообще-то спят. Свет фар разрезал темноту, выхватывая из мрака мокрую траву, редкие деревья, разбитую машину Чосо и троих человек, застывших в странной, напряжённой позе, и двигатель незнакомой машины звучал так инородно, что старший брат скривился от абсурдности происходящего. — …спасибо, Мэймэй, — донеслось из приоткрытого окна, и этот насмешливый голос был таким знакомым, что Чосо, до этого не отрывавшийся от Наои, повернул голову на звук. — Да оплачу я тебе парковку в центре на следующий месяц, не переживай. Годжо вышел из машины, убирая телефон в карман, и неторопливо закрыл дверь, и только когда его лицо оказалось в свете фар, стала видна его улыбка, широкая и расслабленная, совершенно не вязавшаяся с развернувшейся ситуацией. — О, а я думал, тут собаки воют, — звонко произнес он, будто он наткнулся на них случайно, возвращаясь с прогулки, а не приехал сюда среди ночи по звонку Мэймэй, чьи вороны, наверное, уже полчаса кружили над поляной, передавая хозяйке каждое движение. — А это, оказывается, вы тут развлекаетесь. Чем это вы таким занимаетесь? Явно же не в шахматы играете. Наоя, который только что поднялся с земли, замер, и в том, как он выпрямился, как опустил руки, как его лицо, ещё секунду назад искажённое злостью и раздражением, вдруг стало ровным, почти спокойным, чувствовалось, что появление Годжо застало его врасплох, и он, привыкший контролировать ситуацию, привыкший быть тем, кто заставляет других нервничать, сейчас сам оказался в положении, где понервничать пришлось самому. — Годжо-сан, — сказал Наоя, и его голос вдруг стал вежливым, почти слащавым. — Не ожидал вас здесь встретить. Мы просто… разбирались. Личное. — Личное, — повторил Годжо с явным скепсисом, и покачался на ступнях, втягивая воздух сквозь зубы, явно собираясь сказать нечто неприятное . — Наоя, ты, конечно, извини, но когда двое моих студентов валяются в лесу с твоей помощью, это перестаёт быть личным и становится моим рабочим вопросом. Ты же понимаешь, да? Наоя, который секунду назад стоял, расправив плечи, вдруг неуловимо осунулся, будто кто-то повернул невидимый вентиль, и вся его показная уверенность, весь напускной, наглый блеск, который он носил как вторую кожу, начал потихоньку слезать с него, оставляя только голую, непривычную растерянность. — Да я не хотел, — в интонации прорезались нотки, которых Чосо никогда в нём не слышал: не извинения, нет, до извинений Наоя бы не опустился, но что-то очень близкое к попытке оправдаться, что для него было, скорее всего, ещё унизительнее. — Они сами… — Наоя, ты меня за дурака не держи, это, во-первых, — перебил Годжо, и бровь его приподнялась над тёмным стеклом очков. — А, во-вторых, ты в курсе, что за тобой весь вечер хвост? Вороны, знаешь, такие любопытные птицы. Он многозначительно запрокинул голову, указывая на небо, и Наоя, проследив за движением, побледнел, скулы его заострились, пальцы сжались в кулаки, и Чосо, наблюдавший за этим со стороны, вдруг понял всё, что происходило в голове Наои: Годжо знал с самого начала, и весь этот вечер, вся засада, драка, каждое движение были под наблюдением, и сейчас, когда Годжо стоял перед ним, Наоя чувствовал себя не охотником, а добычей, которую держат на прицеле. — Знаешь, — вновь легко и небрежно заговорил Годжо. — А ведь мне, наверное, стоит как-нибудь заглянуть к твоему отцу на чай. Давно не виделись. Рассказать, как дела, как бизнес, как дети растут. Интересно же, правда? Наоя замер, и Чосо видел, как он перестал дышать на секунду, потому что слова Годжо попали в самую уязвимую точку, где у Наои заканчивалась вся его показная бравада и начинался голый, неприкрытый страх перед отцом. Если отец узнает, в какой переплёт вляпался его любимый сын, никакие деньги и связи не спасут Наою от того, что он будет выглядеть в глазах отца не победителем, а нашкодившим щенком, за которого приходится краснеть. — Не надо, — сказал Наоя, и голос его, всё ещё вежливый, прозвучал глухо. — Я уже ухожу. Всё закончено. Годжо смотрел на него несколько секунд, и Чосо, привыкший видеть Наою только в позиции силы, только сверху вниз, вдруг остро, почти болезненно ощутил, как меняется их баланс, как тот, кто ещё минуту назад был хозяином положения, стал тем кого отпускают, и настоящая сила, здесь оказалась, не в скорости и не в технике, а в том, кто стоит за твоей спиной, и у Наои за спиной стоял отец, который мог бы раздавить любого, но сейчас, перед Годжо, даже этот отец был бессилен, потому что для Годжо правил просто не существовало. — Иди, — Годжо пожал плечами, вновь растягивая губы в улыбке. — Только давай договоримся. Если я ещё раз узнаю, что ты решил «разобраться» с кем-то из моих студентов, мне придётся навестить твоего отца. Просто так, по-соседски. Уверен, ему будет интересно узнать, как ты проводишь свободное время. Он развернулся, даже не взглянув больше на братьев, и направился к своей машине, и в его спине, прямой, напряжённой, читалось столько невысказанной злости, что казалось, ещё секунда, и она выплеснется. Но он сдержался, хлопнул дверью, и двигатель заревел, выплёвывая из выхлопной трубы клубы белого пара, а фары, осветив на секунду поляну, погасли, когда машина развернулась и уехала в темноту. Чосо смотрел на Годжо и думал о том, что за годы учёбы он так и не научился видеть в этом человеке доброту, только эгоизм, любопытство и силу, которую тот мог применить когда угодно. Годжо, проводив её взглядом, повернулся к Чосо, который всё ещё сидел на земле, опираясь на дрожащие руки, и пребывал, казалось, в растерянности, не осознавая, что бой окончен. — Живой? Чосо кивнул, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в мышцах, и он попытался встать, опираясь на руки, но колено подвернулось, и он снова рухнул на траву, выдохнув сквозь зубы короткое ругательство. Годжо протянул руку, ладонью вверх, спокойно и без напора, и в этом жесте не было ничего унизительного, но Чосо почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение на себя, на свою слабость, на то, что он вообще оказался в положении, где ему нужна помощь, особенно от Годжо. — Не надо, — сказал Чосо, и голос прозвучал жёстче, чем хотелось. — Сам встану. Годжо не стал спорить, только убрал руку в карман и отошёл на шаг, давая Чосо пространство. Чосо, опираясь на дрожащие руки, всё же поднялся с тяжелым вздохом, и первое, что он увидел, когда выпрямился, был Юджи, стоявший в трёх шагах, и лицо брата выражало смесь вины, страха и облегчения, но Чосо сейчас не мог ни злиться, ни ругать, и он просто смотрел на брата, не в силах выдавить ни слова. — Так, — сказал Годжо, и голос его снова стал лёгким, будто ничего особенного не произошло. — Давайте я вас довезу. Не оставлять же вас здесь. Чосо покачал головой, даже не глядя в сторону Годжо. Он оглянулся на свою помятую машину с отвалившимся на землю бампером и разбитым стеклом и понял, что ехать на ней никуда не получится, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралось поле, и до города пешком было не меньше получаса, а у Юджи, судя по тому, как он держался за бок, могло быть что-то сломано. — Не нужно, — глухо произнес Чосо, не отрывая взгляд от машины и прокручивая в голове варианты, как добраться до дома. — Мы сами. — На чём? — усмехнулся Годжо. — Ты едва стоишь, у брата рёбра, похоже, треснули. Давай не геройствуй, Камо. Садитесь. Чосо посмотрел на него несколько секунд, потом перевёл взгляд на Юджи, который стоял молча, не поднимая глаз, и кивнул, не говоря ни слова, потому что спорить действительно было не о чем, и любая попытка отказаться выглядела бы глупо и бесполезно. Он направился к машине Годжо, чувствуя, как ноги дрожат при каждом шаге, и только когда они сели на заднее сиденье и дверь закрылась, отрезая холодный ночной воздух, Чосо позволил себе откинуться на спинку и закрыть глаза. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем Чосо осознал, что двигатель молчит, а машина стоит на месте, и он открыл глаза, повернувшись к переднему сиденью, где Годжо сидел, положив руки на руль, и смотрел через лобовое стекло на тёмный фасад дома. Молчание затянулось, Годжо явно не торопился прощаться с ними, и Чосо напрягся, опустив подбородок ниже. — Я с вами зайду, — лениво, небрежно произнес Годжо. — Давно не видел вашу мать, ещё с тех пор, как она была в настоящем клане Камо, а не в этом… как бы помягче… самодельном. Чосо, услышав это, почувствовал, как внутри поднимается слабая, почти беспомощная волна раздражения, и он попытался выдавить что-то вроде возражения. — Не надо, — хрипло произнес он, борясь с болью в горле, но Годжо, даже не взглянув на него, уже открыл дверь и вышел из машины, и Чосо, переглянувшись с Юджи, вышел следом, крепко сжимая губы. В холле горел только торшер у кресла, и в его тусклом, жёлтом свете лица братьев казались ещё более бледными. Кендзяку сидела в кресле, откинувшись на спинку, в руках у неё была тонкая папка с документами, которую она перелистывала с привычной неторопливостью. Когда они вошли, она даже не подняла головы, только перевела глаза на вошедших поверх бумаг, и этот взгляд, холодный, оценивающий, скользнул по расслабленной позе Годжо, по его улыбке, не сходившей с лица, а потом она медленно отложила папку на подлокотник и только тогда повернулась к ним всем корпусом, давая понять, что разговор может начинаться. — Годжо-сан, — ровно, абсолютно без интонации произнесла она. — Вы всегда появляетесь, когда вас не ждут. Годжо, прислонившись плечом к косяку и засунув руки в карманы, несколько нахально улыбнулся и ответил, растягивая слова: — А ты всё такая же, Кендзяку. Умеешь встречать гостей. Помнишь, как мы чай пили в главном доме? Ты ещё тогда в красном кимоно была. А теперь вот… Он обвёл рукой комнату небрежным, почти рассеянным жестом, и Чосо вдруг стало не по себе, хотя он не мог объяснить, отчего именно. Кендзяку не шелохнулась, только пальцы её, сцепленные меж собой, чуть заметно сжались, и она ответила тем же ровным, ледяным тоном: — Я не помню, чтобы мы были настолько близки, Годжо-сан. Вы, наверное, перепутали меня с кем-то другим. У меня нет привычки приглашать на чай тех, кто потом использует это против меня. — Использует? — переспросил Годжо, и в голосе его, всё ещё игривом, прорезалась нотка удивления, которая, впрочем, могла быть и притворной. — Кендзяку, ты меня обижаешь. Я просто зашёл поздороваться. И заодно посмотреть, как ты тут строишь свой маленький клан из ничего. Он сделал шаг вперёд, и Чосо выпрямился, замер у стены, чувствуя себя так, будто он влез в очень напряженный диалог между взрослыми, а сам он — ребенок, что неудачно оказался рядом. — Вы пришли сюда, чтобы обсуждать мои дела, Годжо-сан? — сказала Кендзяку, медленно поднимаясь с кресла, и в этом движении, несмотря на всю его плавность, чувствовалась усталость, которую она, кажется, не могла скрыть, как ни старалась. — Вы постоянно идёте против правил, против кланов, против всех, кто вам мешает, а теперь решили указывать мне, как мне жить. Не кажется ли вам, что это немного лицемерно? Годжо замер, его улыбка на секунду дрогнула, желваки на скулах чуть заметно заходили. — Лицемерно, говоришь, — произнёс Годжо, и голос его, наконец, лишился лёгкой, насмешливой интонации, став тихим и почти спокойным. — Знаешь, Кендзяку, я иду против правил, когда это разумно. Когда правила душат людей. А ты… ты их просто используешь как оправдание для своей гордости. Ты ушла из клана, забрала детей, построила этот… — он взмахнул рукой, и жест его стал резче, чем раньше. — Этот склеп, и теперь пытаешься убедить себя, что это и есть свобода. А на деле просто боишься признать, что ошиблась. — Вы здесь, чтобы оскорблять меня? — Кендзяку не повысила голоса, только пальцы собрались в кулак. — Или у вас есть что сказать по делу? — Ты думаешь, я не замечал? — горько усмехнулся Годжо. — Чосо пришёл ко мне в колледж четырнадцать лет назад, и его пытались натренировать ближнему бою, но какой был смысл, если он сам не проявлял особой мотивации, потому что ты, Кендзяку, внушила ему, что это не требуется, что его техника крови и переговоры — вот что главное, а рукопашный бой? Да зачем? Он же умный, он договорится. А когда не договорился — что? Сегодня в лесу он не мог ничего сделать, потому что его техника бесполезна в ближнем бою, а драться без неё его никто по-настоящему не научил, потому что ты решила, что это не нужно. Кендзяку криво улыбнулась и издала задавленный смешок, прикрыв губы ладонью. — Годжо-сан, Вы… — Я не закончил, — перебил Годжо, тон его стал жестче, и Кендзяку, услышав это, на мгновение замолчала на полуслове, только пальцы её, всё ещё прижатые к губам, чуть заметно дрогнули. — Его техника крови всегда была достаточна, — Кендзяку вернула голосу прежнюю интонацию, чуть сузив глаза. — Он должен был вести переговоры, а не драться. Это вы, Годжо-сан, учите своих студентов размахивать кулаками. — И где теперь твоя достаточность? — Годжо шагнул ближе. — А остальные? Средние дети, те, у кого магия крови не проявилась так ярко, как у старшего? Они приходили в колледж закрытыми, с проблемами с социализацией, потому что ты держала их в этом доме, варила в собственном соку, не давала нормально общаться с другими кланами. Им было сложно, Кендзяку. Очень сложно. А ты даже не замечала, потому что всё твоё внимание уходило на старшего, младшего и на твой великий план. Кендзяку сжала губы, но ничего не сказала. Чосо, стоявший в двух шагах, услышал, как она сглотнула. — А Юджи, — продолжил Годжо, и голос его стал чуть тише. — Юджи, конечно, хороший и перспективный парень, я не спорю. Но насколько его хватит с его выходками? Ты вообще объяснила ему, как устроена иерархия в мире магии? Что есть кланы, семьи, люди, к которым нельзя лезть с кулаками, потому что потом расхлёбывать это придётся всем? Он вчера ударил Наою Зенина, Кендзяку. И он сделал это, потому что не понимал, чем это грозит. Ты же ему это не объяснила. Так почему я, как преподаватель, должен давать им прописные истины, если они уже родились у магов? — Потому что Вы их преподаватель, Годжо-сан, — Кендзяку подняла голову, и в её глазах, пустых и непроницаемых, мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Или вы уже забыли, зачем вас держат в колледже? Годжо замер на секунду, потом коротко, зло рассмеялся. — Не забыл. В отличие от тебя, я свою работу делаю. А ты… просто растишь солдат для своей войны. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Кендзяку опустила руку, сжала пальцы в кулак, потом разжала их, будто не знала, что с ними делать. — Спасибо, Годжо-сан, за Ваше профессиональное мнение, — сказала она, почтительно склонив голову, и в этом поклоне сквозила такая ледяная издевка, что Чосо передёрнуло. — Но я, как мать, разберусь сама. Годжо повернул голову обратно и смотрел на неё ещё несколько секунд, и в его ленивом, почти скучающем взгляде не было ни злости, ни жалости, он будто давно всё про неё понял, а сегодня в очередной раз убедился, что ничего не изменилось. Он отступил на шаг, развернулся и пошёл к выходу, и у самой двери, не оборачиваясь, бросил: — Подумай, Кендзяку. Может, им правда было бы лучше в нормальном клане и с нормальными людьми. Дверь закрылась, и Чосо, стоявший посреди холла, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в мышцах, вдруг осознал с такой отчётливостью, что заломило под ложечкой: надо было остановить Годжо ещё на улице, не дать ему войти, сказать что угодно, лишь бы не допустить этого разговора. Мысль, пустая и бесполезная, прокрутилась в голове пять раз, каждый раз с новой силой. Сейчас, когда Годжо ушёл, а мать осталась стоять, глядя на закрытую дверь, тишина в холле стала такой плотной, что дышать в ней было невозможно. Кендзяку медленно повернулась к сыновьям, на её губах застыла усталая, горькая усмешка, а глаза оставались пустыми и непроницаемыми, когда она спросила, не повышая голоса: — Довольны? — она сделала паузу, дав возможность детям прочувствовать весь груз вины. — Вы же слышали, как он меня унизил в моём собственном доме? И это вы дали ему право так говорить. Теперь Годжо будет считать, что я не контролирую собственных детей, что я никчёмная мать и никчёмный лидер. И он прав, да? Прав, потому что вы оба повели себя как дети, а не как члены клана, который претендует на место среди великих. Её пальцы сжались в кулаки. Чосо почувствовал, что она ещё не закончила. Плечи отяжелели, под рёбрами стало пусто и холодно, но он заставил себя поднять голову и посмотреть на неё, хотя внутри всё сжималось от желания опустить глаза и ждать, пока буря утихнет. — Я ушла из клана Камо не потому, что мне было легко, — продолжила Кендзяку, и голос её стал чуть тише, но от этого не менее жёстким. — Я ушла, потому что там не было будущего. В старых традициях, одинаковых техниках нет никакого развития. Я забрала вас, чтобы построить новый клан. Не побочную ветвь, не жалкое подобие, а настоящий великий клан, который войдёт в тройку, и я почти добилась. Кланы среднего уровня признали нас, Зенины согласились на сотрудничество. Это был первый шаг. А вы…— она запнулась, посмотрела на них с холодным недоумением. — Как у вас так получилось вообще? Чосо услышал, как Юджи рядом сглотнул, как скрипнула половица под ногой, и он, чувствуя, что если сейчас не сказать ничего, то потом будет поздно, сделал небольшой шаг вперёд, унимая тянущий страх внутри. — Я позвоню Зенину завтра, объяснюсь, скажу, что это была моя ошибка, что я не доглядел, что… — он запнулся, потому что не знал, какие слова могли бы её убедить, не знал, есть ли вообще такие слова. — Я исправлю. Я всё исправлю. Кендзяку почти весело усмехнулась, растягивая губы в улыбке, но мимика не коснулась глаз. — Что ты исправлять собрался? — колюче уточнила она. — Тебе же сегодня по лицу надавали, я смотрю. Синяки уже проступают, губа разбита, и Годжо сказал, что бой был ближний. Значит, ты даже свою технику применить не успел. Ты даже себя защитить не смог, а хочешь с Зенинами объясняться. Чосо, услышав это, почувствовал, как внутри разливается жгучая, обжигающая волна стыда и обиды. Он поджал губы, чувствуя, как они становятся тонкими, почти невидимыми, и опустил взгляд в пол, потому что смотреть на мать было выше его сил, и он понимал, что она права, права в каждом слове, и от этой правды становилось только хуже. — Ты старший, Чосо, — продолжила Кендзяку, и голос её, ровный, почти без интонаций, стал чуть жёстче. — Твоя обязанность — думать наперёд, просчитывать риски и не допускать, чтобы младшие влезали в такие истории. Ты должен был предвидеть, что Юджи может что-то придумать, и остановить его ещё до того, как он вообще заикнулся об этом клубе. А ты что сделал? Ты позволил ему пойти. Ты не проконтролировал, не предупредил, не объяснил и теперь, когда всё случилось, ты хочешь звонить Зенину и что-то там исправлять. Поздно, Чосо. Всё уже случилось. Годжо же приехал, и Годжо всех спас, ведь так? Это ты виноват, что так получилось, — сказала Кендзяку тихо, почти шёпотом, и подалась вперёд, сокращая расстояние. — Не Юджи. Он — ребёнок, он не понимал, что делает, а ты — взрослый. Ты должен был понимать и не понял. Потому что ты слабый, Чосо. Слова матери не были для Чосо новыми, он и сам думал нечто подобное всю дорогу домой, но слышать их от неё, вот так, холодно и спокойно, было почему-то страшнее, чем когда эти мысли крутились в его собственной голове, и он чувствовал, как что-то сжимается в груди, как перехватывает горло. Он стоял, опустив голову, и боялся поднять глаза, потому что знал, что увидит в её лице только холод и разочарование, и от этого становилось только хуже, и он сжимал кулаки, чтобы пальцы не дрожали, но дрожь всё равно пробивалась, отдаваясь в локтях, в плечах, во всём теле. Кендзяку перевела взгляд на Юджи, и её голос, когда она заговорила снова, потерял ту интонацию, которой она била Чосо, и стал просто тихим и ровным, но от этого не менее страшным, потому что там слышалось разочарование, которое, наверное, было хуже любой критики. — А ты, Юджи, — сказала она, и голос её, тихий, почти усталый, заставил Юджи замереть. — Ты тоже хорош. Осознаёшь, как подвёл меня? Совсем не думаешь головой. Она сделала паузу. Юджи, который до этого стоял, вжав голову в плечи, даже дышать перестал. — Мне придётся разбираться с Зенинами, — продолжила Кендзяку. — С Годжо, который теперь считает, что может указывать мне в моём собственном доме. И со старым кланом Камо, который только и ждёт, чтобы я споткнулась. Они воспользуются этим. Покажут, что у меня ничего не выходит, что я зря ушла, что мои дети — просто безответственные дураки, не умеющие держать себя в руках. Юджи, услышав это, дёрнулся, открыл рот, и слова, сбивчивые, глухие, посыпались из него, и его голос, хриплый и срывающийся, звучал беспомощно. — Я не хотел, я думал, что если поговорю с ним, если объясню, что он не прав, то он отстанет, я не знал, что он такой, я… Кендзяку подняла ладонь, и жест этот, медленный, почти усталый, заставил Юджи замолчать на полуслове, будто кто-то перекрыл воздух, и он стоял, открыв рот, не в силах произнести больше ни звука. — Ничего я не хочу слышать, — ровно произнесла Кендзяку. — Завтра подумаю, как эту ситуацию исправлять. А сейчас идите оба, не стойте перед глазами. Она развернулась и направилась к своему кабинету, и в её напряженной спине читалось столько усталости, что Чосо, который стоял, опустив голову, вдруг почувствовал болезненную жалость, которую боялся признать даже самому себе, потому что жалеть мать было страшнее, чем бояться её. Дверь кабинета закрылась с громким, тяжёлым звуком, который отдался в стенах и затих, оставив после себя только гулкую, давящую тишину. Чосо, не глядя на брата, сквозь зубы, почти не разжимая губ, выдавил короткое, рубленое: — Пошли. Чосо не обернулся, покидая холл, но шаги Юджи за спиной отдавались в полумраке коридора с отчётливой тяжестью, которая не позволяла притворяться, что он идёт один. Лестница скрипела под их ногами, каждая половица издавала свой собственный жалобный звук, и Чосо поднимался медленно, переставляя ноги с усилием, потому что мышцы отказывались слушаться, а где-то за грудиной, саднило при каждом вдохе, словно там застрял острый осколок. Юджи не обгонял, не предлагал опереться на него, только шёл следом, и Чосо, конечно, отметил отсутствие лишних жестов, сдержанность, совсем не похожая на его обычную порывистость. От этих деталей стало не легче, а только тяжелее, потому что такая перемена говорила о том, что Юджи наконец понял, насколько серьёзно всё произошедшее, и это понимание, выросшее не из детской капризности, а из настоящей вины, заставляло Чосо чувствовать себя ещё более раздавленным. Он толкнул дверь своей комнаты, и та отворилась с едва слышным шорохом. Внутри стояла плотная темнота, только свет из коридора выхватывал край футона, оставляя углы в густом мраке. Чосо вошёл, опустился на футон, упёрся локтями в колени и сцепил пальцы в замок на затылке, свесив голову так низко, что лоб почти касался коленей, и замер, не глядя по сторонам. Он не ждал, что Юджи последует за ним, но когда дверь не закрылась, когда он услышал, как брат переступил порог и остановился у стены, Чосо не прогнал его, потому что сил уже ни на что не осталось. Юджи стоял, прислонившись лопатками к холодной стене, и смотрел на Чосо, на его согнутую спину, на пальцы, сжатые так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. В комнате было тихо, только их дыхание, прерывистое у одного и ровное, почти неестественно спокойное у другого, и где-то далеко за окном ветер гнал сухие листья по асфальту. — Ты же меня не ненавидишь? — спросил Юджи, и голос его прозвучал ровно, без той обычной тёплой нотки, которая всегда была в нём, когда он обращался к брату. Чосо медленно поднял голову, и в темноте он различал только силуэт брата, только то, как тот стоит, выпрямившись, и не отводит взгляда, хотя, наверное, внутри у него всё сжимается от страха. Несколько долгих мгновений Чосо смотрел на него, и в голове за это время не промелькнуло ни злости, ни обиды, ни ледяной пустоты, которая поселилась там после разговора с матерью; осталась только растерянность от такого вопроса и усталость, такая всеобъемлющая, что слова приходилось выталкивать из себя по одному. — Господи, — выдохнул он, и голос его сорвался, сел до шёпота, в котором не осталось ничего от привычной сдержанности. — Вообще нет. Совсем нет. Юджи не двинулся с места, но Чосо почувствовал, как напряжение в его плечах чуть ослабло, как он выдохнул, медленно и глубоко. Чосо поднял руку, коротко, почти не глядя, поманил брата к себе, и Юджи сделал шаг, потом другой, опустился рядом на футон, и Чосо, не говоря ни слова, обнял его, крепко и неуклюже, прижимая к себе. Он поцеловал брата в макушку, коротко, почти невесомо, и замер, прижимаясь губами к жёстким светлым волосам. Рука сама поднялась, легла на его затылок, и Чосо провёл пальцами по волосам, медленно, рассеянно, как делал в детстве. Они сидели так несколько минут, и Чосо чувствовал, как постепенно отпускает то, что сжимало грудную клетку весь вечер. Юджи не двигался, и Чосо ощущал, как брат в его объятиях постепенно обмякает, перестаёт держать спину прямой, доверяет ему свой вес, и от этого заныло в боку, но Чосо заставил себя немного потерпеть в угоду спокойствия другого и прикрыл глаза. Когда Юджи чуть вздрогнул, будто выходя из дремы, и отстранился, он спросил тихо, почти шёпотом: — Можно с тобой? Чосо кивнул, не разжимая губ. Они легли рядом, и Юджи отвернулся к стене, и Чосо смотрел на его спину, на то, как ровно и глубоко он дышит, и думал о том, что завтра придётся вставать, говорить, исправлять, снова кому-то что-то доказывать. Мысли липли одна к другой, не давая покоя, но тело требовало отдыха, и он не стал с ним спорить.