Shame

Утро понедельника встретило Хильду пением птиц и настойчивым стуком в дверь. Три стук, пауза, три стука, пауза, снова три стука — простая комбинация для деда Ноа, которого на старости лет уже начинала подводить память. — Иду, иду! — с лёгким раздражением прокричала хозяйка избы, вставая с кровати. Когда она наконец вышла, старик уже сидел на лавке. Завидев её, он достал из своего мешка новую кастрюлю и поставил её рядом, стараясь не смотреть на девушку. Хильда хмыкнула — новая посуда ей была больше не нужна, но уговор есть уговор. В конце концов, куда ещё она денет столько снотворных и успокоительных? Получив свой травяной сбор, Ноа уже собирался уходить, но девушка окликнула его. Дед настороженно обернулся. Она взяла его мешочек и высыпала туда всё остававшееся содержимое своего глиняного горшка с травами. Старик посмотрел на неё со смесью вопроса и подозрения в глазах. — Подарок постоянному клиенту, — буркнула она, отворачиваясь. Ноа коротко кивнул и исчез в чаще леса. Он и раньше обладал молчаливым характером, а после смерти жены вытащить из него хоть слово стало и вовсе непосильной задачей. Вернувшись в хижину, Хильда распахнула настежь свой шкаф с запасами. На мгновение у неё промелькнула мысль найти, кому распродать это, пусть даже по дешёвке, и на вырученные деньги устроить себе пир, но она подавила в себе этот порыв. Всё же она предчувствовала, что даже небольшие удовольствия могут ослабить её решимость. «Какая, в конце концов, разница?» — подумала она, захлопывая дверцы. Девушка взяла несколько сухариков, которые сушились на столе, и намазала их ягодным джемом. Это были булки, которые несколько дней назад принёс Самуэль. Выпечка была невероятно вкусной, так что она решила растянуть удовольствие на подольше, а чтобы они не испортились раньше времени — нарезала их на тонкие ломтики и засушила. Впрочем, из-за лесной сырости некоторые из них всё равно покрылись плесенью. Хильда почувствовала, что и её собственная жизнь была как эти сухарики — сладкие и многообещающие в начале, в конце же годятся лишь для того, чтобы их выбросить. Во время завтрака она всё мысленно возвращалась к тому, что произошло вчера в библиотеке. То, что на неё тогда так внезапно нахлынули воспоминания о прошлом, раздражало — всё же оказаться перед старейшиной дрожащей и в слезах было очень унизительно. Однако результат, безусловно, стоил того. «В конце концов, благодаря этому он мне поверил. То, как он клялся восстановить справедливость, было даже немного мило. Такой забавный», снисходительно покачала головой она, наливая себе воды из кувшина. «Интересно, он и правда поехал сегодня в монастырь?» Взгляд, которым Элиза посмотрела на Самуэля после, даже сейчас заставлял её содрогаться от почти истерического смеха. «Боже, он ведь даже не попытался оправдаться, — думала она, утирая слёзы. — Он настолько уверен в своей неуязвимости против сплетен? Это же если он потом будет меня оплакивать, Элиза подумает, что он горюет по своей любовнице! Вот умора! Жаль только, что она вряд ли расскажет об этом кому-то ещё, а то удалось бы опозорить его по полной программе. А что, если?..» Мысль настигла её прямо во время облизывания испачканных в джеме пальцев, зловещая и завораживающая одновременно. Если уж уходить, то делать это эффектно, так, чтобы все содрогнулись. Но какой прок от леденящего кровь зрелища, если его увидит мало зрителей? Найти её холодный труп в хижине, несомненно, разбило бы Самуэлю сердце, учитывая, как он старался её спасти. Но разве, чтобы сломать его веру в добро, это не было бы слишком... мелко? Хильда вдруг поняла, что, на самом деле, у неё в запасе остался ещё один ход, который окончательно обернёт всех против него. Предсмертная записка. Она никогда не думала разыгрывать эту карту, поскольку считала, что некая недосказанность сведёт его с ума куда больше, чем любые обвинения. Но кто сказал, что письмо должно быть для него? Реакция Элизы натолкнула её на мысль, как легко община заподозрит молодого и неопытного старейшину в греховной связи с ведьмой. Ей лишь нужно немного подтолкнуть их к этому выводу. Разумеется, тихий уход в лесу, вдали от посторонних глаз, отпадал. Её должно было обнаружить сразу как можно большее количество людей, чтобы Самуэль не мог скрыть содержимое записки от остальных. «Что написать? "Спасибо за твою нежность и любовь"? Да ну, так приторно, что аж фальшиво. "Прости, но нам не суждено быть вместе"? Фу, звучит так, будто он мне нравится. "Моя смерть — на твоей совести"? Нет, мне никто не поверит, если я обвиню его прямым текстом. Все скажут, что ведьма сошла с ума и просто начала клеветать от злобы. Думай, Хильда, думай!» Девушка решила прогуляться к воде в поисках вдохновения. «Что, если объяснить мой уход... благородством? — озарившая её идея настолько впечатлила её, что она остановилась посреди тропинки. — "Я ухожу, чтобы больше не быть твоим искушением"? Ох, да это же просто гениально!» — восторг так затмил ей глаза, что она не заметила, как поскользнулась и рухнула в колючие кусты. «Чёрт, — вдруг подумала она, стряхивая с платья пыль и отдирая приставшие ветки. — Тогда все подумают, что я была в него влюблена... Ладно, похоже, этого никак не избежать. Всё равно, как бы я ни старалась, обо мне будут плохо думать. Убедить их, что я этого не хотела — точно непосильная задача». Сев на берегу ручья, Хильда стала чертить палкой на земле слова для своей предсмертной записки: «своим появлением ты озарил мою жизнь, но наш тайный грех лёг на моё сердце непосильным грузом». «А-а, нет, совсем не то! Ты бы ещё в стихи это зарифмовала!» — она с яростью стёрла надпись ладонью. «Пусть Бог простит нас за» — эта надпись исчезла ещё быстрее, не успев даже дойти до конца. «Да что за бред ты несёшь, а?!» Девушка откинулась на траву, решив, что у неё ещё достаточно времени, чтобы придумать, что написать. Она подложила ладони под голову и стала наблюдать, как кроны деревьев мерно колышутся от ветра. Представлять, как Самуэль потеряет веру в Бога и церковь, когда столкнётся с настоящей несправедливостью, заставляло кончики её пальцев подрагивать от предвкушения. Теперь ей казалось, что её страдания ненапрасны, что в них был какой-то глубокий смысл. Хильда теперь видела в себе не жалкую жертву обстоятельств, а просвещённую, которая познала суть бытия, и теперь готова низвергнуть в это знание своего избранного. И всё же, несмотря на эти величественные помыслы, в её груди зашевелилось что-то, отдалённо напоминающее угрызения совести, но она тут же отмахнулась от них. «Сам виноват, что полез, я его предупреждала, пусть теперь пеняет на себя», — убеждала себя она, чтобы не чувствовать вины за то, что поступает ничуть не лучше тех, кто разрушил жизнь ей. «Рано или поздно он бы понял, что их так называемая любовь ничего не стоит, я просто ускоряю то, что всё равно бы произошло». То, с каким остервенением она рвалась раскрыть Самуэлю глаза на правду жизни, пожалуй, ничуть не уступало рвению самого юноши, чтобы вернуть её в стадо. «Раз он так рвался разделить ношу заблудших овечек, пусть прочувствует все прелести такой жизни сполна! По сравнению с тем, через что пришлось пройти мне, все его страдания в любом случае будут лишь детским лепетом!» — Хильда оправдывала свою жестокость несправедливостью собственной боли. Надо сказать, мысли о смерти преследовали Хильду уже очень давно. Более того, у неё даже был план, как это реализовать — все эти годы она покупала на скопленные деньги энциклопедии о ядах, чтобы покинуть этот мир быстро и безболезненно. Повторять опыт матери она не хотела — когда она нашла её тело, оно представляло собой довольно жалкое и душераздирающее зрелище, поэтому девушка планировала выбрать другой способ. Но сейчас её планы резко поменялись. Ведь что может осквернить храм больше, чем повесившаяся над кафедрой отлучённая?