Shame

Чем больше Самуэль слушал Хильду, тем больше стучала у него в голове одна мысль: какой была бы её жизнь, будь у неё нормальный отец? Лотан — здоровый и крепкий мужчина, если бы он поборол своё пагубное пристрастие, обеспечивать семью из трёх человек ему не составило бы труда. Если бы не нужда, мать не отправила бы Хильду в монастырь в столь раннем возрасте. Если бы она продолжила жить с семьёй, то вряд ли стала бы искать утешения от одиночества в объятьях тех, кого не следовало. Если бы она не совершила грех, то Иеффа не покончила бы с собой от бремени вины и позора. Если бы она осталась жива, весь город не стал бы винить Хильду в смерти матери. Если бы не общественное осуждение, то, скорее всего, она бы уже давно покаялась и вернулась в церковь. «Почему он замолчал? — запаниковала девушка от внезапно затянувшейся паузы. — О чём он сейчас думает? Неужели даже сейчас мне не верит? Это всё из-за тех грязных слухов? Ладно, даже если так, это тоже можно обернуть в мою пользу...» — Знаешь, больше всего на свете мама боялась того, что скажут люди, поэтому и делала вид, что всё в порядке, покрывала грехи моего отца, а потом, когда я приезжала в гости на праздники, плакалась, что стала его соучастницей и посыльной. Забавно, но, чем больше она пыталась это скрыть, тем больше правда лезла наружу. Хильда горько улыбнулась, от того, с каким спокойным принятием она говорила о своей удавившейся матери, сердце Самуэля болезненно сжалось. «М-м, я зря переживала, кажется, он заглотил всё с потрохами, — подумала она, всматриваясь в лицо юноши. — Интересно, если я сейчас скажу, что это было не самоубийство, он тоже поверит? Нет, это всё же было бы слишком рискованно...» — Когда мне было тринадцать, мама приготовила на День Изобилия роскошный стол, чтобы угостить всех соседей. А мне на новый наряд денег не хватило, поэтому мама решила, что я просто надену прошлогодний. Она не думала, что я так выросла за год. Платье сидело на мне в облипку и было коротковато. На празднике мне не давали проходу — сёстры то и дело отводили меня в сторонку, чтобы прошептать на ушко, что нужно одеваться скромнее, что нехорошо пытаться найти себе жениха, выставляя все свои прелести напоказ. Хильда замолкла, чтобы перевести дух — со стороны казалось, что ей до сих пор больно вспоминать тот день, но на самом деле, она просто еле сдерживалась, чтобы не сказать пару ласковых об этих добрых сестричках и об их не менее добрых, но таких непрошеных советах. — Я пыталась оправдаться, — тут же постаралась она стереть свирепое выражение с лица и придать голосу страдальческие нотки, — что просто сильно вытянулась за год и слегка прибавила в весе. Люди тогда действительно замолкали, но по их лицам было видно, что они осуждают уже не меня, а моих родителей, за то, что на день Господа они одели меня в старые тряпки. Тогда я перестала что-либо объяснять. Не то, чтобы репутация отца сильно меня заботила. Просто я и так скоро бы вернулась в монастырь, а маме в этом городе было жить весь год, вот я и подумала — пусть думают, что хотят, какая разница. Признание Хильды стало для Самуэля как удар под дых. «Все эти разговоры о её распутном поведении, о том, что она чуть ли не ведьма-соблазнительница какая... просто плод нелепого недоразумения, обросшего за столько лет не менее нелепыми слухами?! Действительно, как могла 13-летняя девочка намеренно кого-то искушать? Это даже звучит как вздор! Но, постойте, в итоге её ведь отлучили и за безнравственность в том числе... Так что же произошло за эти несколько лет? Раз до такого дошло, то это уже не были просто чьи-то сплетни. Её дело разбирал сам верховный совет, опытные пастыри, ведомые духом Божьим, они ведь не могли ошибиться... Или... могли?» — последняя мысль показалась ему настолько греховной, что он тут же отбросил её. «Да нет же, никого никогда не отлучают без должных доказательств и показаний нескольких свидетелей. Кто бы что ни говорил, а Божий закон одинаков для всех». — После праздника мама ещё долго плакала и просила прощения за то, что так вышло. Разве могла я её в чём-то винить? Самоотверженность, которую Хильда проявляла к маме, вселяла в Самуэля благоговение, её готовность терпеть унижение и позор, лишь бы не ранить сердце и без того настрадавшейся в браке женщины, казалась ему самым чистым и святым поступком в мире. «Да, она оступилась, но она уже сполна понесла наказание за свой грех, — говорил он себе. — А человек, который своим дурным примером толкнул молодую девушку на эту скользкую стезю, столько лет остаётся безнаказанным!» — Хильда... Я обязательно восстановлю для тебя справедливость! — поклялся он, его щёки пылали, а глаза горели решимостью. — Спасибо... — отвернулась она, скрывая торжествующую улыбку. «Борьба за справедливость не есть что иное, как жажда мести и крови в обёртке из красивых слов. Думаешь, твоя церковь поможет тебе удовлетворить её? Узри же, как люди в белых одеждах оберегают своих отбросов!»