Shame

Хильда проснулась в приподнятом настроении. По правде говоря, вчера, как бы она ни старалась не думать о Самуэле, губы сами собой расплывались в дурацкой улыбке. Да, она до сих пор мучилась сомнениями, не навредила ли она самой себе, принявшись ворошить это дело. Но отчаянное желание перемен в этом болоте, в которое превратилась её жизнь, было сильнее любых страхов. Весь вчерашний день она с тревогой поглядывала в сторону тропы в город, ожидая, что сейчас он придёт к ней и скажет что-то вроде: «Слушай, я тут подумал, бред это всё, я это даже проверять не буду». Но, когда на лес опустился вечер, а старейшина так и не объявился, её сердце окончательно пустилось в пляс, так что ей стоило немало усилий взять себя в руки и успокоиться. Много лет назад Хильда поклялась сама себе, что больше не будет ни на кого рассчитывать, не будет ни от кого ничего ожидать. Но сегодня в её душе, словно хрупкий цветок на пепелище, расцветала надежда. Девушка отправилась на кладбище, чтобы поскорее поделиться радостной новостью с мамой. — Привет, мама, — почти пропела она, ставя на могилу миску лесных ягод. Надгробие было предельно простым — по сути, просто бревно с прибитой к нему табличкой. Смерть Иеффы в сознании городских жителей была окутана мрачным, если не жутким, ореолом. Самоубийство считалось грехом, поэтому все предпочли сделать вид, что это их никак не касалось. Деньгами практически никто не скинулся, да и устраивать официальные похороны церковь не стала. Хильда сама закопала тело, ненавидя весь свет за то, что погребение её матери мало чем отличалось от того, как закапывают скот. Участок, который ей выделили, находился на окраине кладбища, почти что за его пределами. — Скучала за мной? Давненько я к тебе не приходила. Особо было нечего рассказать, всё по-старому. Но на днях в моей жизни появился один человек. Этот человек... точно не такой, как все. Он прекрасный и чистый, будто светится изнутри. Совсем не похож на меня. Девушка села рядом, опёршись на брус, словно на материнское плечо. — Знаешь, все эти годы я отчаянно пыталась выжить. Я умру, а эти уроды будут жить? Будут жалеть? Будут презирать? Уж лучше пусть боятся, — почти выплюнула она с раздражением. Хильда сделала паузу, когда она продолжила, её голос был сдавленным, будто она сдерживала слёзы. — Я хотела быть для них... уродливым напоминанием... никогда не заживающей раной... Но знаешь, мама? Я так устала, — она вздохнула и устало прикрыла глаза. — Другие просто продолжали жить своей жизнью, а этот яд медленно разъедал меня изнутри... Прости меня. Столько лет я игнорировала твой зов, подавляла в себе желание пойти к тебе навстречу, просто потому, что не хотела, чтобы меня забыли. Я думала, что, если буду отчаянно барахтаться, смогу удержаться на плаву. Но теперь я поняла. Я всё равно пойду ко дну. И если уж тонуть, то увлеку как можно людей за собой. Хильда ободряюще похлопала деревянный столб, будто подругу по плечу. — Мама, не унывай, мы с тобой скоро встретимся. Я нашла человека, с которым исчезать мне будет не так одиноко. Ведь он слишком добрый, чтобы забыть ту, кто умер у него на глазах. Мама... ты мне часто снишься. Ты кладёшь мою голову к себе на колени, гладишь и говоришь, что любишь меня. Значит ли это, что мёртвые могут входить в чужие сны? Когда мы встретимся, ты научишь меня? Я стану ночным кошмаром для тех, кто посмеет забыть меня. Девушка мечтательно улыбнулась, вспоминая лицо Самуэля — его нежные черты лица, мягкий взгляд голубых глаз, светлые волосы, которые наверняка очень шелковистые на ощупь. — Мама, ты знаешь, он похож на ангела... Как ты думаешь, если я сломаю ему крылья, бог наконец обратит внимание на несчастную меня? Вряд ли. Как бы мы ни ползали по земле, утопая в собственном дерьме, ему всегда было всё равно.