Тварь

— Не тяжела ли ноша, Дуня? Это имя всегда царапало Еве ухо. Жигалин звал её так с первой встречи. Не Евой, как она сама себя называла. И не Евдокией — именем, которое хотя бы принадлежало ей по документам. Просто Дуней. Он произносил это с той особой, почти ленивой точностью, с какой люди вроде него умеют выбрать в чужом имени самое неудобное, самое не твоё и потом носить его во рту, как хозяйскую кличку. Жигалин вообще любил уродовать имена. Чуть сдвинуть, чуть упростить, чуть замарать. Ровно настолько, чтобы человек сразу понял своё место, даже если сам его ещё не знал. Петя у него бывал то Петькой, то Петруччо, то Петрушей — и никогда Петром. Не из ласки. И не из шутки. А из той дешёвой, липкой привычки не бить сразу, а сначала уменьшить. На языке. На людях. С ленцой. Чтобы человек сам проглотил и понял, что спорить тут не с чем. Но сейчас это имя прозвучало не его голосом. — Кажется, именно так он назвал вас сегодня вечером? В проходе между рядами что-то шевельнулось. Сначала показался бледный овал лица. Потом плечи. Потом серое вечернее платье с глухим блеском по складкам. Лидия смотрела на неё без удивления. Без торжества даже. С тем неприятным, точным вниманием, с каким смотрят на механизм, который сработал ровно так, как должен был. — Ну вот, — сказала она тихо, разглядывая Еву. — А я уж боялась, вы умнее. За её спиной шевельнулась темнота. Ева услышала это раньше, чем увидела. Короткий скрип подошвы по бетону, тихий лязг металла о металл, чужое дыхание. Фонарик выхватил край куртки, руку, плечо и тут же метнулся в сторону. Она отшатнулась на шаг, но было поздно. Слева кто-то уже вышел в проход. Потом справа. Трое. Нет. Четверо. Не лица даже.Куски людей. Кожаный рукав. Мокрая спичка в зубах. Белый шрам у губы. Чужая красная рука, уже тянущаяся к ней. Ева метнулась в щель между рядами, задевая сумкой дверцы. Одна хлопнула. Вторая отскочила обратно. Фонарик выпал из руки, ударился о бетон и покатился, бешено мигая. Луч заметался по полу, по стене, по её сапогам, по чужим ботинкам. Кто-то влетел в неё сбоку, и она ударилась плечом о ряд камер так сильно, что на секунду выбило воздух. Ева развернулась и врезала локтем назад. Попала во что-то твёрдое. Услышала короткое: «Блядь». Она вылетела в кассовый зал, перескочила через низкую цепь, задела её коленом, чуть не полетела носом в плитку, но устояла. Впереди уже темнели турникеты и вход. Свобода была в тридцати шагах. Может, в двадцати пяти. Может, меньше. Ева сама не поняла, когда начала считать. На семнадцатом шаге что-то резко дёрнуло её назад. Ремень сумки натянулся между ней и чужой рукой, а потом скользнул по ладони, обжёг кожу и исчез. Ева ещё дёрнулась за ним, уже пустыми руками, уже запоздало, но на неё уже навалились сзади, выкручивая руки за спину. Чужая ладонь смяла ей рот. — Тихо, — сказал кто-то ей в ухо. Ева ударила каблуком сапога назад. Попала по голени. Услышала сдавленное шипение. Её тут же с силой подбили под колено, и она рухнула на пол всем весом. Лицо впечаталось в шершавый бетон. Рот вспыхнул тупой болью. Губу она, кажется, разбила. Или прикусила изнутри. Скула глухо заныла. Во рту сразу стало солоно. Перед глазами всё поплыло. Но даже сквозь пелену она увидела каблуки Лидии. Лакированные носы туфель остановились рядом с её лицом. Так близко, что на левой Ева разглядела засохшую каплю грязи. Победа, если смотреть на неё снизу, выглядела именно так. Пластиковая стяжка впилась в запястья с сухим, мерзким звуком. Ева ещё пыталась вывернуться, ещё рвалась, ещё дёргала плечами, но уже понимала, что поздно. Её подняли одним рывком. — Рот, — сказала Лидия, уже отворачиваясь. Ева не сразу поняла, что именно ей суют в лицо. Только успела мотнуть головой, и уже в следующую секунду между зубов втиснули что-то жёсткое, пахнущее пылью, чужими пальцами и старой тканью. Поверх сразу пошла липкая лента. Она попыталась выплюнуть, замычала, но широкая лента уже пошла по губам, по щекам, стягивая рот так туго, что челюсть заныла. Её повели к выходу. Она ещё пыталась упираться. Подгибала колени. Тормозила шаг. Выворачивалась из чужих рук. Пыталась повиснуть мёртвым грузом, чтобы тащить было тяжелее. Но это ничего не меняло. Только подошвы жалобно черкали по мокрому бетону. Впереди чернел выход к причалу, у которого покачивался тёмный буксир с облупленным бортом и глухим утробным гулом внутри. Её поволокли вниз по сходне. Доски под ногами были мокрые и скользкие. Вода плескалась так близко, что на секунду Еве захотелось броситься в неё всем телом, уйти в эту чёрную жижу, лишь бы не туда. На середине спуска она снова дёрнулась. Из последних сил. Всей спиной назад, всем весом, так, что мужчина сзади едва не выругался ей в затылок. Её тут же встряхнули. — Да успокойся ты, дура. Но Ева не успокоилась. Замычала сквозь стиснутый рот, попыталась ударить локтем, но руки почти не слушались. Её стащили на палубу почти волоком. Буксир под ногами дрожал, покачивался на воде. Пахло солярой, ржавчиной, мокрым канатом и старой речной грязью. Где-то внизу кашлянул мотор. Потом ещё раз. Глухо, с надрывом, будто внутри железного брюха провернули ржавый нож. Сверху коротко лязгнул металл. Кто-то убрал сходню. Ева услышала, как доски скользнули по борту, как вода чавкнула между буксиром и причалом. Потом всё судно тяжело дёрнулось. Она потеряла равновесие, и мужчина сзади снова вжал пальцы ей в плечо. Буксир отошёл. Причал поплыл назад. Как будто не они уходили от берега, а берег сам отступал от неё в темноту. Потом Еву толкнули в маленькую каюту с круглым иллюминатором. За стеклом уже не было причала. Только чёрная вода. Она шевелилась совсем близко, жирно, тяжело, будто в иллюминатор налили живого мазута. Еву подвели к стулу. Она дёрнулась ещё раз, почти в отчаянии, почти уже без силы, но мужчина сзади коротко надавил ей на плечи. Спина ударилась о спинку так, что стул качнулся. Вокруг груди и талии сразу же пошла верёвка. Один виток. Второй. Когда всё затянули, Ева ещё раз попробовала встать вместе со стулом. Не вышло. Лидия подошла к столу и положила ладонь на тёмный бок сумки так спокойно, будто наконец добралась до вещи, за которой и шла весь вечер. Щёлкнула молния. Бумага зашуршала о дерево. Лидия открыла тетрадь. Пробежала глазами страницу. Потом вторую. Так, будто не читала новое, а проверяла, на месте ли старое. Ева смотрела на всё это и не понимала самого простого. Почему она всё ещё жива. Сумка была у Лидии. Всё, что можно было забрать, уже было забрано. Тогда зачем она здесь? Зачем стул, верёвки и стяжки? Зачем эта бесполезная отсрочка вместо быстрого конца? Ева рванулась вперёд всем телом. Верёвка впилась в рёбра так, что на секунду потемнело в глазах. Из горла вырвался только глухой, бесполезный звук. — Здесь не услышат. Снимите, — сказала Лидия. Мужчина с белёсым шрамом у губы шагнул к Еве. Его пальцы вошли под край ленты и резко дёрнули. Без злости. Почти деловито. Как отдирают старый скотч с почтовой коробки. Кожа на щеках вспыхнула огнём. Следом изо рта вытащили тряпку. Ткань прошлась по губам, по языку, по дёснам так, что её едва не вывернуло на месте. Ева молча смотрела на Лидию ещё несколько секунд. И лишь потом через силу сглотнула и наконец сказала: — Зачем я вам живая? Голос вышел хриплый. Почти будничный. Так спрашивают не о собственной шкуре, а о задержке автобуса в промозглое утро. — А вы бы предпочли, чтобы вас сразу бросили в воду? Ева коротко усмехнулась разбитыми губами. Зря. Нижнюю губу прострелило болью. На языке сразу смешались кровь, пыль и липкий клей от ленты. — Вы правда думаете, что я нужна Жигалину? Если это ваш гениальный расчёт, то вы и правда просчитались. Лидия подняла голову. И долго посмотрела на Еву. В глазах у неё не было ни злости, ни торжества. Только усталость. И что-то ещё, что Ева не сразу смогла назвать. — А вы правда думаете, что я стала бы так стараться ради Жигалина? Голос её стал тише. Почти ласковым. Ева дёрнула связанными руками. Верёвка впилась в запястья, но она не обратила внимания. — Тогда ради кого? Лидия чуть улыбнулась.Так, будто Ева наконец задала правильный вопрос, но всё равно слишком поздно. Она закрыла тетрадь, но ладонь с обложки не убрала. — Сергей Михайлович, конечно, будет неприятно удивлён, когда узнает, что старые бумажки опять всплыли. Он вообще не любит, когда прошлое вылезает из-под пола. Особенно чужими руками. Ева молчала. Лидия смотрела на неё внимательно, почти бережно. — Но вы ему не нужны. Не так, как вы думаете. Буксир качнуло. За иллюминатором чёрная вода поднялась выше, мазнула по стеклу мутным блеском и ушла вниз. Ева почувствовала, как холод внутри стал плотнее. — Тогда зачем я здесь? Лидия провела пальцем по краю тетради. Медленно. Ноготь чуть скребнул по клеёнчатой обложке. — Потому что есть люди, которых нельзя позвать просто так. Они не придут. Ева перестала дышать. Потому что в этом молчании уже было имя. И потому что она почувствовала его раньше, чем услышала. Как чувствуют под кожей занозу: ещё не видно, но уже больно. Тишина в каюте стала другой. Слишком тесной и слишком липкой. — Петя здесь ни при чём, — наконец выдавила Ева. Лидия посмотрела на неё почти нежно. — Милая моя, — сказала она. — Он как раз при всём. Ева дёрнулась. — Вы ошиблись. — Нет, — сказала Лидия. — Ошиблись вы. Когда решили, что эта история началась с вас. С ваших денег. С вашей маленькой войны с Жигалиным. — Вы просто нашли дверь. Очень удачно. Очень вовремя. — А он? — спросила Ева, чувствуя, как внутри что-то медленно, нехорошо проваливается. — А он — настоящий ключ. Лидия улыбнулась и только теперь потянулась к телефону. Чёрная «Моторола» легла ей в ладонь и в этой мокрой каюте она выглядела хуже пистолета. Она выдвинула антенну. Кнопки пискнули одна за другой. Потом пошли гудки. Один. Второй. Третий. И Ева вдруг поняла, что ждёт не его голоса. Молчания. Того самого липкого, унизительного молчания, которым он отвечал ей, когда она стояла посреди вылизанной кухни в его футболке и слушала, как каждый длинный гудок аккуратно сдирает с неё остатки гордости. Тогда она ненавидела его за молчание. Сейчас молилась о нём. Но в трубке щёлкнуло. — Здравствуй, Петя. Лидия помолчала, слушая. Ева не слышала его голоса. Только тишину в трубке. Но почему-то сразу представила, как он стоит где-то там, с телефоном у уха, чуть опустив голову, с каменным лицом и этой своей страшной неподвижностью, за которой всегда что-то уже решалось. — У меня для тебя две новости, — сказала она. — Одна хорошая и одна плохая. С какой начать? Пауза. Долгая. Такая, что Ева успела понять: он не спросил. Он вообще, кажется, ничего не сказал. Лидия чуть улыбнулась. — Не знаешь? Тогда начну с хорошей: твоя ведьма нашла ключ. Добралась до тайника. Вытащила бумаги Ирины. Ева дёрнулась на слове «твоя». Совсем чуть-чуть. Но Лидия заметила. Конечно, заметила. Эта сука вообще ничего не пропускала. Она провела пальцами по тетради. Медленно. Не читая уже, а просто касаясь. — Плохая: я нашла её раньше, чем ты. Теперь и бумаги, и она у меня. Она снова помолчала. Ева вдруг слишком ясно увидела его пальцы на трубке. Побелевшие костяшки. Сжатую челюсть. Взгляд, который сначала станет пустым, а потом злым. — Нет, — сказала Лидия тихо, будто отвечала ему. — Не торгуемся. Ева закрыла глаза на секунду. — Условия простые, Петя. Приедешь один. На лодке. Без света. Без своры. Без хвоста. Она посмотрела в иллюминатор, где у самого стекла шевелилась чёрная вода. — Ниже грузового двора будет красный бакен. От него — левее. Дальше пойдёшь на малом ходу. С берега сюда не подойти. Так что не трать моё время и не проверяй. Лидия чуть склонила голову. — Да, один. Ева почувствовала, как внутри всё сжалось. Он спросил. Значит, уже считал варианты. Уже искал щель. Уже думал, как обойти, как привести кого-то, как не подчиниться. Лидия повернула голову к Еве. — Вода хорошо носит звук. Ты это знаешь. Если услышу лишний мотор, она закричит до того, как ты подойдёшь к борту. Если увижу лишний свет, кричать она уже не сможет. Лидия сказала это ровно. Почти скучно. На другом конце опять было молчание. Но теперь Ева почти слышала, каким оно было. Тяжёлым. Глухим. Рабочим. — Можешь, конечно, пойти к хозяину, — сказала Лидия тише. — Рассказать всё как есть. Привести его людей. Остаться хорошим мальчиком. Тем самым, который однажды уже всё сделал правильно. Она помолчала. И в этой паузе что-то изменилось. — Только тогда она умрёт так же, как умирают все, кого ты отдаёшь правильным людям. В каюте стало тихо. Только мотор гудел под палубой. Низко. Вязко. Будто в железном брюхе ворочалась мокрая цепь. Лидия повернула к Еве голову. — Он не верит мне на слово, — сказала она почти обиженно. Потом подошла ближе и поднесла телефон к её лицу. Ева сидела неподвижно. Молчала. Потому что если она сейчас заговорит — он поверит. Если поверит — приедет. Если приедет — Лидия получит ровно то, чего ждёт. Лидия остановилась совсем близко. Так близко, что Ева почувствовала на лице её дыхание. Слабое. Ровное. Без малейшей спешки. — Умно, — сказала Лидия. — Очень умно. Она едва заметно улыбнулась, а потом вынула нож. Узкое лезвие сверкнуло сухим блеском и легло Еве под подбородок. Она не издала ни звука. Только сердце ударило так, что это, казалось, можно было услышать снаружи, сквозь мотор и воду. И тогда Лидия склонилась ещё ближе. Настолько, что теперь говорила уже как будто не в трубку, а им обоим сразу: — Слышишь, Петя? Она молчит. Не хочет, чтобы ты ехал. Нож медленно съехал ниже. К ямке у основания шеи. Остановился прямо на пульсе. — Это даже трогательно. Ева молчала. На том конце тоже молчали. И это было почти невыносимо. Будто они оба держали один и тот же вдох. Только между ними была Волга, ночь, Лидия и тонкое лезвие у Евиной шеи. Лидия нажала. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы тело само выдало резкий, предательский вдох. — Не смей приходить сюда, — выдавила Ева сквозь стиснутые зубы. Лидия улыбнулась. — Вот. Теперь веришь? Она убрала нож не сразу. Подержала ещё секунду, будто проверяла, как быстро бьётся кровь под кожей. — Если не придёшь совсем, её найдут в воде. Не сразу. Волга в апреле берёт охотно, но отдаёт лениво. Сначала куртку прибьёт к корягам. Потом волосы зацепятся в камыше. А лица к тому времени может уже и не быть. Наконец Лидия убрала нож. На лезвии блеснула маленькая тёмная капля. Почти чёрная в тусклом свете каюты. — Красный бакен. Два часа. Снова пауза. Совсем короткая. Будто она дала ему время запомнить. Или смириться. Наконец Лидия отключила телефон. И только потом посмотрела на Еву. — Время пошло.