Тварь

Время на буксире расползалось, как сырая тряпка, которую забыли выжать. Ева не знала, сколько прошло. Может, пять минут. Может, двадцать. Она сидела, не двигаясь. Стяжки на запястьях давно впились в кожу, пальцы онемели и казались чужими. Во рту всё ещё стоял вкус тряпки, клея и крови. Разбитая губа пульсировала тупо, в такт мотору под палубой. Ева смотрела на Лидию, на её спокойное, почти скучающее лицо, а в голове одна за другой шевелились версии. Липкие, настырные, как тараканы за кухонным плинтусом. Только придавишь одного и из щели полезет другой. Петя мог приехать один. От этой мысли Ева сглотнула. Горло дёрнуло болью. Вот только Петя не был таким идиотом. Он знал, что такое ловушка. Знал, как пахнет неправильно поставленный вопрос. Знал, что если человек просит приехать одному, значит, именно этого делать нельзя. А значит, один он не приедет. От этой мысли ей почему-то не стало легче. Потому что если он приедет не один, то он скажет Жигалину. А разве станет Жигалин поднимать людей, катера, оружие и всю эту голодную, тяжёлую силу, которая у него всегда была под рукой, ради одной несчастной бабы? Конечно, нет. Пете придется рассказать ему про документы. Про те самые документы, которые Жигалин искал столько лет. Из-за которых перевернул дом вверх дном. Из-за которых держал Ирину не женой уже, а пленницей. Вот ради них Жигалин точно приедет. И тогда всё, что окажется рядом с документами, будет просто мусором вокруг нужной вещи. Она. Лидия. Эти мужчины в каюте. Все. Ева закрыла глаза. И за закрытыми веками почти физически увидела, как это будет. Сначала свет по воде. Не один. Несколько. Фары, фонари, прожекторы. Потом моторы. Не два и не три, а сразу несколько. Тяжёлых, уверенных, не прячущихся. Потом борт ударит о борт. Мокро. Глухо. Как крышка гроба, которую приложили не с первого раза. Потом ботинки на палубе. Чужие команды. Стволы, направленные не на виноватых, а на живых. Потому что живой видел. Живой слышал. Живой может потом открыть рот. А Ева теперь видела слишком много. Слышала слишком много. Держала в руках то, что не должна была даже знать. Впрочем, может, до Жигалина она уже не доживёт. Может, Лидия исполнит своё обещание раньше. Без шума. Без лишних слов. Ножом, верёвкой, да чем угодно. И, может быть, это будет даже лучше. Ева открыла глаза. Сначала посмотрела на Лидию. Потом на её людей. И вдруг не поняла только одного: почему они стоят так спокойно. С Лидией всё было ясно. Она шла туда, где должно было рвануть, и несла спичку сама. Но эти? Разве они не чувствовали того же, что чувствовала Ева? Разве у них не холодело под рёбрами от одной мысли о Жигалине, о его людях и о том, что они могли принести с собой? Ева посмотрела на мужчину у двери. Казалось, его руки лежали спокойно, вот только кончик большого пальца раз за разом тёр шов на рукаве. Мелко. Нервно. Почти незаметно. Потом на второго. Тот держал во рту спичку. Спичка давно размокла, распушилась на конце, но он не выплёвывал её и не вынимал. Гонял языком из угла в угол, как больной зуб. Третий стоял дальше всех, боком к двери. Так стоят люди, которые уже прикинули, куда бежать, если всё пойдёт не так. Значит, понимали. Всё понимали. Просто никто не хотел быть первым, кто произнесёт это вслух. Ева почувствовала, как внутри что-то холодно выпрямилось. Не надежда. Нет. До надежды было далеко. Скорее понимание: если дверь заперта, иногда надо бить не в дверь, а в гнилое место рядом с петлёй. Она посмотрела на Лидию и заставила свой голос звучать достаточно ровно: — Он сольёт всё Жигалину, и будет прав. И тогда нас всех тут положат. Мужчина у двери перестал тереть рукав. Не сразу. Сначала палец ещё раз прошёл по шву, по инерции, потом замер. И только после этого он поднял глаза на второго. Не испуганно даже, а проверяюще. Второй не ответил. Только перестал жевать спичку. Челюсть замерла, и спичка так и осталась жалко торчать в углу рта. Тот, что стоял у двери, медленно провёл ладонью по затылку. Потом опустил руку, будто поймал себя на лишнем движении. — Лидия Андреевна, — сказал он. Мужчина сказал это тихо. Почти прилично. Но в этом «Лидия Андреевна» уже было всё. И страх, и позднее сожаление, и мысль о том, что до берега отсюда вплавь не добраться. Лидия даже не повернула головы. — Что? Он сглотнул. На шее дёрнулся кадык. — А если он правда к Михалычу пойдёт? Спичка во рту у второго дрогнула. На секунду в каюте стало совсем тихо. Но не потому, что вопрос был глупый, а потому, что вопрос был правильный. Лидия наконец закрыла тетрадь. — Поэтому мы на воде, Витя, — сказала она. — Поэтому без огней. Поэтому наши люди на берегу. Она посмотрела не на мужчину, а на свои пальцы, будто проверяла, не испачкалась ли чернилами. — А если он всё-таки приведёт Жигалина, — продолжила Лидия, — то мы, очевидно, умрём. Но не от неожиданности. Мужчина со спичкой медленно вынул её изо рта. Посмотрел на мокрый, разжёванный конец, будто только сейчас понял, что всё это время держал во рту мусор. — И вы всё равно ждёте? — спросила Ева. Лидия посмотрела на неё. Потом чуть склонила голову, как учительница, которой ученик задал слишком очевидный вопрос. — Жду, — сказала она. — Потому что я не играю на безопасный исход. Я играю на нужный. Никто из мужчин не шевельнулся. И Ева вдруг поняла, что этого они и боялись. Не Жигалина даже. Не Пети. А того, что Лидия говорит правду. Что она действительно не ищет выхода, в котором все они останутся живы. Мужчина со спичкой сунул сломанную щепку в карман, промахнулся, выронил на пол и не поднял. Лидия встала, кивнув охранникам. — Пойдёмте. Есть разговор. Мужчины замешкались. На долю секунды остались стоять там, где стояли, будто каждый прикинул расстояние до двери, до палубы, до воды, до берега, которого отсюда всё равно не было видно. И всё-таки пошли за ней. Дверь захлопнулась, и каюта вдруг стала больше. И тише. Ева не сразу пошевелилась. Сначала слушала. Шаги за дверью. Низкие голоса. Скрип досок. Потом всё это отодвинулось, но не исчезло совсем, а стало дальше, глуше, будто каюту накрыли старым мокрым одеялом. Лидия могла вернуться через минуту. Через две. Через десять секунд. Ева не знала, сколько у неё осталось. Она опустила взгляд на свои ноги. И только тут вспомнила. Не сразу, будто мысль поднялась откуда-то снизу, из самой кожи, из того места, где голенище тёрло ногу. Нож. Нож всё ещё должен был быть в сапоге. Смешной, если смотреть со стороны. Ритуальный. Почти игрушечный. И единственно нужный сейчас. Ева чуть сдвинула ступню. Пальцы, стянутые за спиной пластиковой стяжкой, почти не слушались. Кисти онемели и казались чужими. Ева с усилием подвела носок сапога ближе к стулу. Каблук тихо скользнул по доске пола. Она слепо завела пальцы вниз, под ладонь, за край сиденья, туда, где можно было дотянуться до голенища. Пальцы соскользнули по мокрому сапогу, нащупали край дешёвого дермантина и наконец коснулись рукояти. Есть. Пальцы задрожали, но она заставила их слушаться. Потом потянула вверх. Лезвие пошло туго, но всё же вышло. Она развернула кисть как смогла. Пластик тут же впился в кожу. Лезвие ткнулось не туда, сорвалось, царапнуло запястье. На глазах непроизвольно выступили слёзы. Наконец край ножа зацепил стяжку. Ева начала пилить. Лезвие вгрызалось в пластик медленно, слишком медленно. Стяжка только нагревалась, но не поддавалась. Ева давила сильнее, почти не дыша. Пот заструился по спине. Рубашка прилипла к телу. Ева чувствовала, как ноет запястье, как нож скользит в пальцах, как с каждой секундой её силы утекают, как вода из прорванной трубы. Она зажала рукоять крепче. Ещё немного. Ещё. Сухой щелчок. Стяжку не перерезало, но на ней появилась первая трещина. Ева замерла. Прислушалась. Снова начала пилить. Быстрее. Злее. Лезвие скрежетало по пластику с каждым движением. Ещё. Ещё. Ещё. Нож в руке Евы дрогнул. Шаги. Она услышала их раньше, чем поняла, что это. Тяжёлые. Несколько пар. И голоса приглушённые, но уже близкие. Сердце ухнуло в пятки. Ева замерла. Нож застыл в её руке. Доски заскрипели, кто-то кашлянул совсем рядом, за дверью. Адреналин ударил в голову. Ева почувствовала, как темнеет в глазах, как мир сужается до одной точки, до лезвия, которое она сжимала в потной, дрожащей ладони. Стяжка была почти перепилена. Ещё немного и она освободится. Но она не освободилась. Дверь открылась, и Ева перестала пилить. Лезвие замерло в миллиметре от стяжки. Лидия вошла первой, подошла к столу и села. Ева краем глаза видела, как она перебирает бумаги. Как перелистывает страницы тетради. Как поправляет фотографии. Нож в руке Евы стал скользким. Ладонь горела, пальцы онемели. Она боялась, что он выпадет. Что звякнет о пол. Что Лидия услышит. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, но она не шевелилась. Не вырони. Не вырони. Не вырони. Не смей. — Не переживайте, дорогая, — сказала Лидия, не поднимая головы. — Скоро всё кончится. Ева молчала. Только сильнее сжала нож. Пальцы затекли, но она не разжимала их, потому что боялась, что если разожмёт, то не сможет сжать снова. А потом снаружи раздался звук. Сначала Ева подумала, что показалось. Просто плеск воды о борт, просто ветер. Но звук нарастал. Чужой мотор. Он приближался, кашлял, захлёбывался, как старый пылесос, который вот-вот развалится. Потом заглох. Тишина стала ватной. За бортом что-то глухо стукнуло. Лодку приложило к буксиру и тут же потёрло вдоль борта с мокрым, скребущим звуком. Потом плеснула вода. Зазвенела цепь. Или скоба. Ева не видела, но слышала, как человек цепляется за борт. Тяжело, зло, без лишнего движения. — Один, мать его, — сказал тот, что стоял ближе к двери. — Реально один. И всё внутри Евы оборвалось. Один. Он всё-таки приехал один. Сделал единственное, чего не должен был делать. Единственное, что оставляло ей шанс. И почти не оставляло его ему. Ева даже не сразу вдохнула. Воздух застрял где-то под горлом, сухой и колючий. Она смотрела в пол, на свои ноги, на тёмную доску под сапогом, и вдруг почувствовала такую злость, что на секунду захотелось заорать. Идиот. Какой же идиот. Он должен был пойти к Жигалину. Должен был выжить. Должен был сделать хоть что-нибудь разумное, кроме этого. Но снаружи снова скрипнуло железо. Потом послышался глухой удар подошвы о палубу. Петя был уже на борту. Лидия подняла глаза к двери и улыбнулась. Не радостно. Не довольно даже. Так улыбаются, когда долго двигали фигуру по клеткам, и вот она наконец встала туда, где должна была встать с самого начала. Ева смотрела в пол и слышала каждый звук слишком хорошо, потому что ничего другого не оставалось. Шаг. Ещё шаг. Скрип мокрого дерева под подошвой. Ева сжала нож так, что пальцы свело судорогой. Дверь открылась. Петя вошёл один. Волосы у него совсем намокли от речной сырости. Лицо было серое, жёсткое, будто его по дороге обдуло не ветром, а чем-то хуже. На нём была привычная распахнутая настежь кожанка. А под ней Ева увидела эту чёртову официантскую форму. Идеально белую рубашку. Чёрные брюки. Чёрный ремень. Всё слишком ровное. Слишком чистое. Слишком чужое для этой тесной каюты, где пахло солярой, мокрым деревом, табаком и страхом. Белая рубашка резала глаз почти оскорбительно. Как будто его только что сняли с раздачи, от подносов, бокалов, чужих улыбок и поставили сюда, в сырость и кровь, обслуживать уже другой банкет. Без скатерти. Без музыки. Со связанной женщиной вместо главного блюда. Он не сразу увидел Еву. Сначала посмотрел на стол. На Лидию. На охранников. Вбил в себя обстановку. Быстро, сухо, без единого лишнего движения. Только потом перевёл взгляд на неё. На стул. На верёвки. На её разбитую губу. На лицо, которое, наверное, было похоже на лицо покойницы, которая ещё почему-то дышит. И тут в его лице что-то дёрнулось. Почти незаметно. Но Ева увидела. — Обыщите его, — сказала Лидия. Двое двинулись сразу. Один зашёл справа, второй слева. Петя даже не дёрнулся. Только медленно развёл руки чуть в стороны, и от этой покорной, злой готовности у Евы внутри что-то сжалось ещё сильнее. С него сняли куртку. Быстро, грубо, привычно. Кожанка тяжело упала на стол, мокрая, тёмная, будто с него содрали последнюю нормальную кожу. Проверили карманы. Провели ладонями по бокам, по поясу, по спине, вниз по ногам. Один присел, ощупал щиколотки, второй уже тряс ворот куртки и выворачивал подкладку. Петя смотрел не на них. На Лидию. — Нож, — сказал тот, что справа. Из внутреннего кармана вытащили складной нож. Положили на стол. Металл стукнул о дерево коротко и сухо. Ева вздрогнула, хотя звук был негромкий. — Ещё один. Из ботинка вынули узкое лезвие. Потом из-за пояса маленький, плоский пистолет. На этот раз Ева закрыла глаза на секунду. Не потому, что испугалась оружия, а потому что с каждым предметом, который ложился на стол, надежда внутри неё тухла. — Всё, — сказал один из мужчин. — Плохо проверяете, — сказала Лидия. Петю снова проверили. Уже не просто тщательно, а оскорбительно тщательно. Запястья, ладони, швы на рубашке, ворот, даже волосы на затылке, будто он мог прятать пулю в собственной черепной кости. Один из мужчин провёл рукой по его груди поверх белой ткани. Петя чуть повернул голову. Совсем немного. Но Ева увидела, как у него на челюсти дрогнула жила. Наконец его отпустили. На столе уже лежало всё, с чем он обычно входил в опасность: нож, второй нож, пистолет. Маленькая, жалкая кучка железа. Ева смотрела на неё и чувствовала, как под рёбрами медленно, больно сводит. Потому что теперь у него не осталось почти ничего. Только руки. Только злость. Только эта его дурацкая, невозможная привычка стоять до конца, даже когда конец уже вошёл в комнату раньше него. — Я пришёл один, — наконец сказал он, и голос его прозвучал сухо, как фанера. — Теперь она уходит. Лидия улыбнулась. — Видишь ли, Петя, я не говорила, что отпущу её. Я сказала, что она, возможно, останется жива. Петя медленно вдохнул носом. На секунду Еве показалось, что сейчас он всё-таки рванётся. Но он только выдохнул сквозь зубы. — Сука ты. Лидия улыбнулась шире. — Возможно. — Чего ты хочешь? Лидия встала. Не спеша. Медленно обошла стол, взяла нож и начала вертеть его в пальцах. Рассеянно, как ручку. Петя проводил нож взглядом. — Я хочу показать кое-что. Удивительная постановка. Женщина. Стул. Мужчины вокруг. Один смотрит. Остальные ждут. Лидия прошлась по каюте. Шаг, другой. Каблуки стучали по доскам, как метроном. Петя перестал дышать ровно. Ева это увидела. До этого он держался на злости: на сжатой челюсти, на кулаках, на сухом голосе. Теперь что-то в нём сбилось. — В тот раз ты, кажется, пропустил премьеру. — Она едва заметно улыбнулась. — Что ж, в этот раз тебе повезло. Я повторю её специально для тебя. Петя дёрнулся. Охранники схватили его за плечи, прижали к переборке. Кто-то ударил сзади в поясницу. Он согнулся, но не упал. — Меня сажай, — выдохнул он сквозь зубы. — Её отпусти. — Тебя? — переспросила Лидия. — Странно. В прошлый раз ты выбрал место получше. Подальше от стула. Подальше от крика. Поближе к хозяину. В каюте стало тихо. Ева смотрела то на неё, то на Петю. — О чём вы? Петя молчал. И это молчание было хуже ответа. Лидия повернулась к Еве. — Я ведь не случайно пригласила вас на речной вокзал. Ева подняла на неё глаза. Лидия подошла ближе. Остановилась перед ней и несколько секунд просто смотрела. Не как на врага. Не как на добычу. Странно. Почти с узнаванием. — Однажды туда уже приходила женщина, — сказала она. — Очень похожая на вас, кстати. Ева не шевельнулась. Пальцы в стяжках давно онемели, но теперь в них вдруг вернулась боль. Тупая, горячая, будто кровь вспомнила, что ей ещё положено течь. — Такие же чёрные волосы, — продолжала Лидия. — Серые глаза. Такое же упрямство. Такое же безрассудство. Она протянула руку и взяла Еву за подбородок. Пальцы у Лидии были прохладные, сухие. Она повернула Евино лицо чуть в сторону, потом обратно, будто примеряла его к чужому воспоминанию. — И вы не поверите, — сказала Лидия почти мягко, — но в тот раз я тоже была там. Какое совпадение, правда? Она не отпустила её. Наоборот, наклонилась чуть ниже, рассматривая её лицо так близко, что Ева почувствовала запах её духов. Тёплый, тяжёлый, сладковатый, как цветы, которые слишком долго простояли в закрытой комнате. — И этот буксир, представляете, тоже стоял тогда у причала. Лидия медленно провела пальцами выше. К виску, к пряди волос, выбившейся из-за уха. Убрала её назад. Медленно. Почти заботливо. Ева вздрогнула. Но не от прикосновения даже, а от того, как в этом жесте вдруг оказалось слишком много чужой нежности. Лидия это заметила. И улыбнулась. — Как думаете, почему? Ева не сразу смогла ответить. — Вы хотели спасти её. Лидия остановилась. На лице у неё что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Не боль даже. А узнавание боли, к которой она слишком давно привыкла. — Правильно. Её голос стал тише. — А знаете, почему я хотела её спасти? Ева почувствовала, как внутри всё медленно опускается вниз. Как камень в чёрную воду. — Потому что вы любили её. Лидия посмотрела на неё. Долго. Почти с нежностью. И на несколько секунд в каюте стало совсем иначе. Будто исчезли охранники, Петя, нож, бумаги, стяжки. Осталась только Лидия, которая стояла перед Евой слишком близко и смотрела не на неё, а сквозь неё. Туда, где когда-то была другая женщина с такими же тёмными волосами, такой же упрямой линией рта и такой же дурной надеждой выжить. — Верно, — сказала Лидия. Она коснулась Евиной щеки тыльной стороной пальцев. Легко. Почти невесомо. Так, что это могло бы быть лаской, если бы не стяжки на запястьях, нож в руке Лидии и не Петя, которого держали у стены. — Мне кажется, вам это должно быть очень знакомо. Ева молчала. — Это желание, — продолжала Лидия. — Спасти. Защитить. Не дать уничтожить. Не дать разорвать. Её взгляд опустился к Евиной разбитой губе. Лидия коснулась её большим пальцем. Кожа там была горячая, саднящая, и чужое прикосновение прошло по ней как тонкий разряд тока. Ева перестала дышать. Петя хрипло выдохнул: — Убери руки. Лидия вдруг словно очнулась. Рука задержалась на чужой коже на лишнюю секунду, и она резко убрала её, будто обожглась. Лицо снова стало ровным. — Мы должны были сбежать вместе, — сказала Лидия и отступила окончательно. — Планировали месяцами. Она подошла к столу. Папку подвинула в сторону. Фотографии сложила ровнее. Нож оставила перед собой. — Мы всё рассчитали, — она усмехнулась без радости. — Время. Людей. Дверь. Машину. Даже погоду, кажется, пытались рассчитать. Глупость, конечно. Но когда собираешься украсть человека из ада, начинаешь верить в любую мелочь. Ева не двигалась. — Но, кажется, мы не рассчитали одного. Лидия медленно повернула голову к Пете. И Петя, который до этого стоял почти неподвижно, вдруг изменился. Не сильно. Не так, чтобы это заметили все. Но Ева заметила. У него дрогнули пальцы. Потом сжались. Медленно, почти беззвучно, будто он пытался удержать что-то внутри кулаков, пока оно не полезло наружу. Лидия смотрела на него ещё секунду. На белую линию сжатого рта. На жилку у виска, которая вдруг забилась часто, тонко, зло. Потом улыбнулась и заговорила снова, но уже для Евы: — Когда Ирину начали держать дома уже не как жену, а как мебель, Сергей Михайлович приставил к ней мальчика. Не самого страшного. Наоборот. Молодого. С глазами, в которые ещё можно было по дурости поверить. Петя не двинулся. Только шея у него стала жёстче, будто под кожей натянули проволоку. — Чтобы не боялась, — продолжала Лидия. — Чтобы рядом был не волк, а щенок. Щенка жалеют. Щенку могут сказать лишнее. Щенка могут подпустить к двери, к окну, к слезам. И щенок всё это слушает с таким лицом, будто сам не знает, на чьей он стороне. Лидия снова взяла нож. На этот раз не вертела его рассеянно. Теперь кончик лезвия медленно водил по дереву стола, выцарапывая тонкую светлую линию. — Она ему поверила, — сказала Лидия. — Не до конца, конечно. Ирина дурой не была. Но ровно настолько, чтобы однажды шепнуть не то слово. Не в том месте. Кончик ножа остановился. — И он пошёл к хозяину. Голос Лидии стал тише. Почти задушевным. — Не потому, что был умный. И не потому, что его пытали. А потому, что очень хотел быть полезным. Хотел, чтобы на него посмотрели и сказали: молодец, мальчик, не подвёл. Петя дёрнулся. Охранники рванули его назад, но он уже сам остановился. Встал как вкопанный. Только плечи поднялись и опустились. — Он был ребёнком, — сказала вдруг Ева, и голос вышел тише, чем она хотела. Лидия замерла. Потом медленно повернула к ней голову. — Как удобно. Всегда можно сказать: он же ребёнок. Он же не понял. Он же не знал, что всё закончится так. Она посмотрела на Петю. — А он, может, и правда не знал всего. Не знал, как именно её будут пытать. Не знал, сколько она выдержит. Не знал, в какой комнате это случится. Лидия улыбнулась. — Но он знал главное, Ева. Он знал, к кому идёт. Зал, что несёт хозяину чужую тайну. Может, не представлял, как она будет кричать. Может, даже потом испугался. Может, ему даже было стыдно. Но дорогу до Жигалина он знал прекрасно. Она наклонилась к Еве ближе. — Дети тоже умеют предавать. Просто взрослые потом любят делать вид, что это не считается. Лидия выпрямилась. Несколько секунд она молчала и водила большим пальцем по рукояти ножа, будто стирала с неё невидимое пятно. — А дальше, конечно, начинается самое интересное. Потому что хозяева не любят оставаться должными. Особенно когда им приносят не деньги, не чужую голову, а доверие. Она чуть склонила голову. — Женское. Тёплое. Глупое. Такое, которое потом можно долго выворачивать наизнанку в подвале. Петя рванулся. Охранник тут же сильнее вжал его в переборку. — За такое платят хорошо, правда? — Лидия посмотрела на него. — Не обязательно сразу. Сначала смотрят, не стошнит ли тебя от собственного усердия. Не начнёшь ли по ночам скулить. Не полезешь ли назад, к той двери, за которой кричат. А если не полезешь, тогда тебя начинают замечать. Петя молчал. — Сначала дают мелочь, — продолжала Лидия. — Новую куртку. Деньги в карман. Право стоять ближе, чем остальные. Потом поручения. Потом люди начинают уступать тебе дорогу в коридоре. Не потому, что ты вырос. А потому что хозяин один раз посмотрел на тебя дольше, чем на других. Она улыбнулась. — Вот так и становятся своими. Некрасиво. Не сразу. Просто однажды оказывается, что ты уже не мальчик у двери, а человек при хозяине. И все делают вид, что так и было задумано. Лидия ещё секунду смотрела на Петю. Потом будто потеряла к нему интерес и отвернулась. — Признаюсь честно, я не хочу убивать вас, Ева. Петя резко поднял голову. Ева перестала дышать. — Правда не хочу, — повторила Лидия. — Вы мне даже нравитесь. И это немного раздражает. Она подошла ближе. Уже не с той ровной, мёртвой насмешкой, а с чем-то живым в лице. Слишком живым. Почти горячим. — Было бы проще, если бы вы были глупой. Или жалкой. Или просто очередной женщиной, которую Жигалин нарядил в чужое платье и поставил на чужое место. Лидия смотрела на неё внимательно, жадно, будто вглядывалась не в лицо, а в трещину, через которую можно было добраться глубже. — Но вы другая. И на Ирину вы похожи не только лицом. Вот что хуже всего. Лидия наклонилась чуть ближе. — Поэтому мы можем закончить это вместе, Ева. Она сказала это тише. Но в этой тишине вдруг появилось что-то лихорадочное. Не крик. Не истерика. Хуже. Радость человека, который много лет нёс в себе одну-единственную мысль и теперь наконец нашёл для неё второе тело. — Мы уничтожим Жигалина. Не просто убьём. Убить его мало. Слишком мало. Лидия кивнула на тетрадь. — Вы думаете, это просто бумага? Нет. Это его мясо. Его нервы. Его грязная кровь, разложенная по датам, фамилиям и суммам. Она сделала шаг к Еве. Глаза у неё блестели. Не от слёз. От восторга. — Здесь те, кого он кормил. Те, кого обманывал. Те, кому платил. Те, кто платил ему. Здесь низы, которые уверены, что он их держит. Здесь верх, который годами прикрывал его, пока он был удобен. А удобные люди заканчиваются в тот момент, когда становятся опасными. Лидия подняла глаза на Еву. — Мы дадим каждому ровно тот кусок правды, от которого он начнёт спасать себя. Не справедливость, нет. На справедливость я давно не рассчитываю. Страх. Страх работает лучше. Один побежит наверх. Второй к ментам. Третий начнёт прятать кассу. Четвёртый решит, что лучше сдать Жигалина, пока Жигалин не сдал его. Она говорила всё тише, но слова становились всё тяжелее, почти сладостнее. — Вот это будет смерть. Не пуля. Не нож. Не кровь на ковре. А минута, когда он поймёт, что живой, но уже никто. Ева слушала. И ненавидела себя за то, что слушала. Потому что часть её, та тёмная, ободранная, ещё пахнущая страхом, чужими руками и ночным бегством, подняла голову и потянулась к словам Лидии, как мотылёк к пламени. Уничтожить. Добить. Стереть. Чтобы его больше не было. Чтобы Катя была в безопасности. Чтобы из его рта не вылетел ни один приказ, способный убить невиновных. Чтобы ни одна женщина больше не сидела в его доме и не ждала, когда её превратят в мёртвую вместо живой. Да. Слово вспыхнуло внутри. Короткое, страшное, почти сладкое. Ева не сказала его. Но оно уже было там. Живое. Готовое. Она почувствовала его на языке, как кровь из разбитой губы. Лидия увидела. Конечно, увидела. Ей не нужны были слова. Ей хватило того злого, влажного огонька, который на секунду вспыхнул у Евы в глазах. — Вот, — прошептала Лидия. — Я знала. Вы хотите этого. Петя едва заметно вздрогнул. — Конечно, хотите, — сказала Лидия и улыбнулась. Тепло. Страшно. Почти счастливо. Ева молчала. И это молчание становилось всё тяжелее. Слишком тяжёлым. Почти похожим на согласие. Лидия чуть повернула нож в руке, будто это был не нож, а ключ, уже вставленный в нужную скважину. — Вот только есть одно маленькое условие. Она перевела взгляд на Петю. Будто он уже был не человеком в каюте, а пунктом договора. — Петя останется здесь, — отчеканила Лидия. — Живым он отсюда не выйдет. Он не сразу шевельнулся. Сначала только поднял глаза. Медленно. И от этого стало хуже, чем если бы он рванулся сразу. Ева не посмотрела на него. Не смогла. Потому что если посмотрит, то Лидия всё поймёт. И Петя тоже. А хуже всего было то, что она сама ещё не знала, что именно они поймут. — Одно ваше слово. Ева почувствовала, как сердце стало биться где-то в запястьях. Там, где стяжка врезалась в кожу. Там, где за спиной мокрая ладонь держала нож. Одно слово. Смешно. После всего, что было, ей почему-то оставили именно слово. Не пистолет. Не дверь. Не лодку. Не шанс убежать. Слово. Если откажется, возможно, умрут оба. Возможно, Жигалин выживет. Возможно, Катя останется под его тенью. Возможно, всё, через что она прошла, окажется просто грязным кругом, из которого никто так и не вышел. Если согласится, умрёт Петя. Но тогда всё, чего она так отчаянно хотела, наконец случится. То, что хотела с той самой ночи, когда в её съёмную хрущёвку вместо очередной наивной дуры пришли жигалинские псы и отобрали у неё всё. Имя. Тело. Деньги. Безопасность. Покой. В ту ночь, стоя посреди разрушенной комнаты, среди воска, разбитого стекла и чужих следов на полу, она пообещала себе добраться до паука. Не напугать. Не ранить. Не стряхнуть с его паутины пару липких нитей. А вытащить его из тёплой, тёмной паутины, где он годами сидел, жирный от чужого страха, и раздавить так, чтобы больше не шевелилась ни одна лапа. И теперь паук был почти у неё в руке. Нужно было только протянуть пальцы. И сжать.