Тварь

Комната встретила новую клиентку запахом ладана. Женщина, представившаяся Маргаритой, была одета дорого, но с отчаянной попыткой казаться моложе: туго стянутый в узел шёлковый шарф, юбка, укороченная ровно настолько, чтобы обнажить ещё ухоженные, но уже не юные колени. От неё пахло дорогими духами с горькой нотой алкоголя. — Он не смотрит на меня, — выпалила она, не садясь. Глаза были сухими, выжженными. — Спит в кабинете, на звонки не отвечает. На него приворот сделали. Нужен отворот. Самый сильный. Я заплачу. — Садитесь, — Ева указала на стул, стоящий перед столом, на котором все уже было готово к ритуалу. Потом взяла три куска воска и нож, уложив их в левую ладонь. Правая чиркнула зажигалкой, поднесла огонь к свече. Пламя дрогнуло, но быстро выровнялось. Девушка встала за спиной Маргариты, приставив ладонь к точке между её лопаток. И тихо, на одной ноте, как читают список покупок, начала приговаривать: — Стань-ко, беда, на виду, не таись за лопаткою, не хоронись за печкою. Я тебя высмотрю, я тебя выслежу. Ева взяла ритуальный нож с чёрной рукояткой. Начала вращать им над головой Маргариты, концентрируясь на однообразном движении. Круг за кругом, круг за кругом. Голос лился тем же скучным, заученным потоком слов, которые она повторяла уже сотни раз, пока не перестала в них верить. — Обведу кругом булатным, острием стальным. Чтоб ни леший в душу, ни лихой в мысли, ни завистник в окошко не глядел. Через несколько монотонных кругов она положила нож на пол, под стул клиентки, как того требовали правила деревенских обрядов. Потом растопила первый кусок воска на газовой плите. Та была старой, с жёлтыми конфорками, и воск плавился медленно, нехотя, как будто тоже не верил в то, что происходит. Ева дождалась, пока он не стал жидким и не начал испускать тонкую струйку пара. Заранее приготовленная миска с водой стояла рядом. С миской и туркой она вернулась к клиентке. Встала над ней. И на выдохе, ровным голосом продолжила наговор: — Первая вода наговорная. Что на душе твоей сидело, на плечах твоих висело в воск уходит, в воде тонет. Литьё получалось неровным. Воск застывал комком. Ничего мистического. Простая физика: температура воды, скорость выливания, жирность. За четыре месяца работы Ева насмотрелась на все виды слепков: комковатые, рваные, с пузырями и нитями. Объяснять клиентам реальную природу этих форм было бесполезно. Им нужна была сказка. И она давала им сказку. За деньги. Она подняла руки с сосудом и плошкой над головой женщины и вылила тонкую струю расплавленного воска в холодную воду. Зашипело. Ева подождала минуту, глядя, как на поверхности воды застывает первая отливка. Потом отнесла миску к столу, поставила плавиться второй кусок воска. Но как только воск второго слепка начать застывать в воде, тишину прорезал резкий, оглушительный треск. Звонок стационарного телефона, висевшего в коридоре на стене. Маргарита вздрогнула, глаза её округлились от испуга. Ритуал был грубо нарушен, а магия рассыпалась под напором бытового звука. — Не двигайтесь. Это... земное эхо. Может быть важным, — скороговоркой выпалила Ева, уже срываясь с места. В глазах мелькнула знакомая паника. Звонить в такое время могли только по одному поводу. Она выхватила телефон, шагнула в тёмный коридор и прижала трубку к уху. — Ева? Это Лёша. Голос в трубке был сдавленным, натянутым, как струна. Алексей. Друг из медицинского, и по совместительству сын заведующей московской клиники, где лежала её сестра Катя. Тот самый Лёша, который помог устроить Катю по знакомству, который выбил палату подороже, который делал вид, что не замечает, откуда у Евы деньги на дорогущее лечение. — Лёш, что там? — её собственный голос прозвучал хрипло. — Ев, слушай, у мне тут бумажку из бухгалтерии подсунули. По Кате. — Он понизил голос, словно боялся, что его услышат в коридоре больницы. — У них сроки горят. Если до конца недели не поступит предоплата, они отменят импортную терапию и переведут в общую. Я бился, как рыба об лёд, но… понимаешь, система. Ева понимала. Система — это когда у твоей сестры редкое заболевание, а лекарства стоят как квартира в областном центре. Система — это когда ты должна выбрать: магия или реальная жизнь. И ты выбираешь магию, потому что реальная жизнь не даёт денег. — Я внесу, — выдохнула Ева, впиваясь взглядом в потолок, испещрённый трещинами. — Послезавтра. Всю сумму. Скажи им… скажи, что деньги уже в пути. — Ты уверена? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с тревогой. Он знал её положение. Знал, что она уехала по делам и зарабатывает консультациями. Подозревал ли он, во что это вылилось? Слышал ли он на фоне странную тишину её квартиры, не похожую на шум больницы или офиса? Догадывался ли, что она занимается тем, что отчаянно презирала? Еве хотелось верить, что нет. Что он думает, будто она устроилась психологом в частную практику. Что он не знает про воск, про нож, про бабку Фёклу, которая умерла пять лет назад, но оставила после себя полную тетрадь заговоров. — Абсолютно, — она заставила свой голос звучать твёрдо, почти бодро. Фальшь резала ей собственное ухо, как нож, которым она только что водила над головой Маргариты. — Всё под контролем. Наступила пауза. Неловкая. Такая пауза, когда оба знают, что говорят неправду, но оба делают вид, что верят. — Как ты? — спросил он наконец, и в этом вопросе была вся их прошлая дружба, все ночные разговоры в больничном кафетерии, все чашки растворимого кофе, все сигареты на пожарной лестнице. То общее, что у них ещё оставалось. — Держусь, — коротко бросила Ева. Её взгляд упал на щель в двери, за которой сидела Маргарита. — Спасибо, что позвонил. Я… я потом перезвоню. Надо бежать. — Ладно. Береги себя. И… будь осторожна. Она положила трубку. Ладонь была влажной. На секунду она закрыла глаза, пытаясь сглотнуть ком тошноты, подступивший к горлу. Потом глубоко вдохнула и выдохнула, стряхнув с себя образ больничного коридора, запах антисептика и лицо Алексея, у которого были чистые руки, не пахнущие воском и травами. У которого был собственный кабинет с кушеткой, а не прокуренная хрущёвка с бабкиными свечами. У него были реальные пациенты. У него было будущее, которое она так отчаянно хотела иметь. — Простите, — сказала Ева, и её голос вновь обрёл ту гипнотическую, глубокую плавность, которую она нарабатывала месяцами. — Духи иногда посылают знаки о земных заботах. Но теперь всё в порядке. Продолжим. Она достала нож из-под стула, снова сделала несколько безмолвных пассов над головой Маргариты. Её движения вновь стали медленными и ритуальными. Но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый узел. Деньги. Слово висело в воздухе, более реальное, чем все призраки, лярвы и порчи, которых она никогда не видела, но о которых говорила клиентам. Оно было тяжёлым, как тот самый воск, который она сейчас плавила. Оно пахло больницей, лекарствами и страхом. — А теперь корень вынимаю. Где приросло, где въелось — от косточки отдираю, от жилочки отрываю. Второй воск она вылила так же, на выдохе, вкладывая в монотонные слова ложную силу: — Вторая вода — проточная. Уноси, вода, чужую думу, чужую порчу, чужую тоску. Пускай поплывёт, как щепка вниз по реке. Второй слепок, вынутый из воды, был уродливым: с длинным, тонким отростком и комом на конце, похожим на кривой гвоздь. Ева едва заметно кивнула себе. Она поднесла его к свече, повертела, давая воску отбросить на стену пугающую, корявую тень. — Глядите-ка, — сказала она, и в её голосе впервые появился отзвук чего-то, похожего на интерес. Впрочем, фальшивый, как всё здесь. — Это не ваше. Подсадное. Лихом вам подброшенное. Маргарита замерла, её дыхание сперло. Она как завороженная смотрела на застывший воск. Ева видела, как расширились зрачки, как напряглись пальцы, сжимающие сумочку. Готова. Можно брать любые деньги. Третий, финальный воск Ева плавила дольше, давая этой новой, удобной правде укорениться в клиентке. Последнее выливание сопровождалось коротким, отрывистым приговором, словно она заколачивала последний гвоздь в крышу гроба: — Третья вода – отпорная. Закольцовываю, запечатываю. Ни назад ходу, ни вбок тропки. Чур тебя, чур, не моё дело. С лихого человека да на лес, на воду, на камень булыжный. Третий слепок вышел компактным, с несколькими острыми иглами. Ритуал был окончен. Ева взяла нож, сделала последние вращательные движения над головой Маргариты. Раз, другой, третий. — Можно встать. Маргарита поднялась, её лицо было бледным, но глаза горели. Горели тем самым нездоровым огнём, который Ева уже научилась распознавать. Она жадно смотрела на восковые комки, как будто те могли рассказать ей всю правду о её несчастной жизни. — Значит... на мне? Не на нём? — На вас, — подтвердила Ева, отламывая кусочек воска с когтями и бросая его в пепельницу. — Его не ворожили. Его ваша порча оттолкнула. Кто вам завидует? Сестра? Соседка? Та, что на работе ниже вас по должности? Она видела, как в глазах клиентки загорается озарение. Маргарита уже мысленно перебирала всех знакомых женщин, находя в каждой потенциал для чёрной зависти. — Нужна большая чистка, — сказала Ева, начиная мыть руки в тазу с холодной водой. Она говорила уже обычным, усталым голосом, смывая с кожи липкий налёт воска. — Дорого. И не за один раз. Три дня на себя не смотрите в зеркало после заката. Хлеб с солью на ночь на порог положите. И приходите через неделю, там глянем, отросло ли что. — Приду, — без колебаний сказала Маргарита, уже роясь в сумке. — Сколько? Ева назвала сумму, втрое превышавшую плату за простой отворот. Маргарита отсчитала купюры, не торгуясь. Даже не глядя на них. Как будто это были не деньги, а фантики. Ева сунула их в карман джинсов, не пересчитывая. Потом пересчитает. Потом, когда останется одна. Наконец дверь закрылась, щелкнул замок и в коридоре затихли шаги. Ева осталась стоять у таза. Вода в нём была мутной, с плавающими восковыми крошками. На поверхности плавало её отражение. Совсем размытое, разбитое кругами от крошек. Тёмные глаза смотрели на неё из водяной глади. В этом лице не было ни клинического психолога Евы Анатольевны, которой бывшие профессора пророчили блестящую исследовательскую карьеру, не было и внучки деревенской колдовки, перенявшей мудрости ведического дела от бабки. Однако точно было нечто промежуточное, стёртое, как монета, долго бывшая в обороте. Что-то невнятное и что-то отталкивающее. Ева усмехнулась, из-за чего отражение в воде исказилось гримасой и ехидно проговорила вкладывая в слова максимум сарказма: — Водица, водица, смой с рук, с костей, с суставов чужое горе, чужую немочь. С этими словами Ева резко наклонила таз, и отражение разбилось, поплыло к сливу вместе с водой. Крошки воска прилипли к эмали. И она соскребла их коротко остриженным ногтем, чувствуя, как её собственная, невысказанная тошнота поднимается тем же липким, тёмным комом к горлу. Ева подошла к стулу, на котором только что сидела Маргарита, поправила сбившуюся на пол скатерть. Скатерть была белой, но с жёлтым пятном от воска, которое не отстирывалось. Ритуал был закончен. Деньги лежали в ящике стола, перетянутые резинкой. Она подошла к окну, за которым город тонул в сизом вечернем мареве. Где-то там была её прошлая жизнь: диплом с отличием, уверенность, что мир можно понять и исправить разумом. Здесь, в этой комнате, мир исправляли обманом. И он, чёрт побери, исправлялся. Клиенты получали плацебо и иллюзию контроля. Сестра получала лекарства. Через пару минут должна была прийти последняя клиентка. Ева достала новенькую колоду карт. В коробке с золотым тиснением, лежали карты, едко пахнущие типографской краской. — Райдер-Уэйт, — прочитала она на инструкции. — Англичанин, оккультист, масон. Бабка Фёкла перевернулась бы в гробу. Её покойная бабка, деревенская ворожея, такими инструментами не пользовалась. А если и гадала, то на воске, воде или обугленных спичках. Карты считала пустым баловством, а Таро – вовсе бесовщиной импортной. Но на одном воске далеко не уедешь. К тому же, клиентки часто интересовались, не работает ли она с Таро. А спрос, как известно, рождает предложение. Она прочитала инструкцию дважды. Потом ещё раз. Потом начала перебирать карты, запоминая значения. Жезлы, кубки, мечи, пентакли. Очевидным было главное: карты не предсказывают будущее. Они как проективный тест, как пятна Роршаха. Клиент смотрит на рисунок и видит то, что уже лежит у него на подкорке. А хороший таролог просто это вытаскивает и озвучивает. Ева перетасовала колоду. Решила попробовать на себе. Простой расклад. Три карты. Прошлое, настоящее, будущее. Она вытянула первую. Пятерка Пентаклей. Двое хромых, оборванных людей бредут по снегу мимо ярко освещённого витража. Холод, нищета, болезнь. И дверь, которую они не замечают. Ева смотрела на карту и увидела себя несколько месяцев назад. Москва, проваленная защита, пустой счёт в банке и Катя, которой только поставили диагноз. Она положила карту слева. Королева Мечей. Женщина на троне, с поднятым мечом. Лицо суровое и остраненное. Одна рука с оружием, а другая открыта, протянута вперёд. Облака клубятся за спиной, но она сидит выше них. Настоящее. Холодная. Рациональная. Логичная. Для целей способная на всё. Но рука протянута. Приглашение. Или предупреждение? — Хороша, — усмехнулась Ева. Третья. Тройка Мечей. Сердце, пронзённое тремя мечами. Горе, боль, предательство. Разрыв. Будущее. Ева замерла. Секунду смотрела на карту, потом улыбнулась. Так работает закон больших чисел: если тасовать долго, выпадет что угодно. Она отодвинула расклад и вслух сказала: — Наука. Просто наука. Никакой магии. Наконец раздался писклявый звонок, и Ева поспешила в прихожую, чтобы впустить посетительницу. Однако когда скрипучая дверь распахнулась, на лестничной клетке стояла далеко не миниатюрная женщина средних лет, а несколько здоровых мужчин, одетых в тёмную кожу. Сердце Евы пропустило глухой удар. — Евдокия Анатольевна? Говорят, вы судьбу видите, — ехидно начал один из них, грубо вваливаясь в квартиру и заполняя собой всё тёмное пространство хрущёвки. — Отчего же свою не увидели? Их было четверо. Кроме косух поверх безвкусных спортивных костюмов, их объединял едкий запах сигарет и животной агрессии. Типичные братки. Тот, кто первым заговорил с ней, был младше остальных и, как показалось Еве, младше её самой. Та же безвкусная одежда, такая же дорогая, но мятая куртка. Его глаза скользнули по Еве. Быстрые и цепкие, как у таможенника, который ищет, к чему придраться. — Где бабки, стерва? Ты, сука, с моей мамки, Клавдии Петровны, с пенсионерки, последние кровные за говно-приворот содрала! — заорал на неё рябой хмырь со шрамом на щеке. Страх ударил в виски ледяной иглой. Клавдия. Семидесятилетняя, слезливая, платившая мелочью за «оберег от одиночества». Ева, из глупой жалости, взяла в три раза меньше. А оказалось, у старухи сынок в бригаде. — Я… она сама… — начала врать Ева, но язык заплетался, как старая плёнка в кассетнике. Мозг лихорадочно соображал, пока остальные братки уже рылись в комоде, сбрасывали книги с полок. Ева прижалась к стене. Страх был холодным и парализующим. Она понимала: если начнёт рыдать или умолять, её уничтожат. Нельзя вести себя предсказуемо. Нужно выкинуть что-то непоследовательное, что сбило бы с толку. Она судорожно обвела взглядом каждого из них, чтобы зацепиться хоть за какую-то мелочь в их поведении или внешнем виде. Но искать долго не пришлось. Тот, что заговорил с ней первым, самый молодой, не спешил присоединяться к общему разгрому, а уставился на разложенный на столе расклад как в пустоту. Свет желтой церковной свечи отражался в его неподвижных глазах. Попался. Ева тихо приблизилась к нему, прожигая взглядом. Пол скрипел под её босыми ногами. — Ты ведь пришёл не за деньгами, — сказала она тихо, но чётко, отдавая все силы на то, чтобы её голос не дрожал. Тот вынырнул из глубины своих мыслей и слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнуло веселье. — А за чем же, по-твоему? — Ты пришёл проверить, — продолжила она, глядя прямо на него, стараясь выдержать неприлично долгий зрительный контакт. — Проверить, вижу ли то же, что видишь ты. Ева зашла за его спину, обходя его по кругу. Браток, застывший с выпотрошенной сумкой фыркнул: «Да что она может видеть, Петь!» Но парень жестом остановил его. Маска скепсиса сползла, обнажив на миг интерес. Живой, почти детский. Как у ребёнка, который смотрит на фокусника и не может понять, где спрятана монета. — Ну? — он широко расставил руки, играя на публику. — И что же я скрываю, оракул? Тишина в комнате стала густой, как воск перед застыванием. Ева на секунду задумалась. Она прикидывала, что сказать. Чего такие, как он, вообще могут опасаться? Предательство казалось слишком банальным. Можно было бы сыграть на чувстве вины. Но приходили ли к нему во снах невинно убиенные жертвы? Мучала ли его совесть? Ева сомневалась. Она вернулась в его поле зрения и впилась взглядом в пространство за его правым плечом. И пока она прожигала взглядом пустоту, её шея изогнулась влево, занимая неестественное положение. — За тобой тварь бесовская, Сущь, — сказала она низким голосом, тщательно рассматривая воздух за спиной парня. — Прожорливая. Такую только от покойника да на погосте подцепить можно. Давно с тобою. Лицо парня стало абсолютно каменным. Ни единой судороги. Промахнулась? Он медленно, очень медленно, усмехнулся. Кривой и неестественной усмешкой. — Ну и бред, — беспечно бросил он, оборачиваясь к своим. — Ты ещё скажи, она во снах ко мне голая приходит. Она? Голая? Он сам это сказал. Он дал ей точное слово. Почему это первое что пришло ему на ум? Братки заулыбались и сально заржали. Но Еве было не до них. Она все же смогла увидеть, как его пальцы сжались сильнее. Увидеть, как с каждой секундой в нем расцветает растерянность. Она попала в яблочко. Но не успела она продолжить свой спектакль, как рябой мужчина за ее спиной просвистел, пересчитывал купюры: — Опа! А у калдуньи-то касса припрятана. Нехило так. Ева инстинктивно бросилась вперёд, однако сильный толчок в грудь отбросил её к стене. Перед глазами поплыли зелёные круги. — Теперь это нам, — процедил рябой, засовывая деньги в карман куртки. — И с этого дня, ты, сука, у нас на крючке. Работаешь и шестьдесят процентов несешь Сергею Михалычу Жигалину. За крышу. За то, что ноги и руки целы будут. Поняла? Рябой плюнул на пол перед Евой и направился к двери. Петя бросил на неё последний взгляд, в котором она не успела ничего прочитать. Ни злости, ни благодарности, ни страха. Только пустоту. И направился к выходу. Они ушли. Дверь осталась распахнутой, впуская леденящий сквозняк подъезда. Ева стояла посреди разгрома. Денег у неё больше не было. Она опустилась на пол среди обломков своей прежней жизни. В горле встал тугой, горячий ком. Предвестник истерики, вопль отчаяния, который рвётся наружу, когда кончаются силы. Она судорожно прижала ладони ко рту, вдавив костяшки пальцев в губы до боли. Звук, вырвавшийся сквозь преграду, был похож на хриплый стон. Если сейчас распустить эту внутреннюю плотину, её смоет потоком беспомощности. И не будет больше никакой Евы, а будет только пустое, затопленное страхом место. — Нет, — прошептала она сама себе. — Нет. Ты не имеешь права. У Кати нет другого шанса. Её взгляд, остекленевший от шока, медленно сфокусировался. Он бродил по комнате: по опрокинутому стулу, по порванной книге заговоров, по следу грязного сапога на белой скатерти. И остановился на восковом слепке, валявшемся в углу. На том самом, уродливом, с отростком-когтем. Обман. Манипуляция. Игра на страхах. Её единственный инструментарий. Её единственное оружие. Просечки в этот раз не будет. Она подготовится. Добудет информацию. И нанесет ответный удар. Сергей Михайлович Жигалин. Паук в центре паутины. Но чтобы добраться до паука, нужно стать частью паутины. А ещё лучше стать мухой, которую паук сочтёт слишком ценной, чтобы съесть сразу. А потом… Мысли кружились, сталкивались, выстраиваясь в чёткую, безумную схему. Она не просто должна была добраться до него. Она должна была сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Не деньги, нет, их у него было больше, чем у неё когда-либо будет. Знание. Доступ к тому, что было сокрыто ото всех. Напугать, дать надежду, вызвать зависимость. Старая, как мир, схема. Схема, которую Ева уже не раз проворачивалась с одинокими пенсионерками, отвергнутыми женами и отчаявшимися матерями. Так что мешало ей сделать это снова? Но как ей добраться до него? Как убедить его в том, что она ему действительно нужна? Петя. Имя отозвалось в памяти вспышкой его дрогнувшего взгляда. Он уже проглотил наживку и теперь ей, как терпеливому рыбаку, придется ждать, пока интерес в нем достигнет той точки, когда он больше не сможет сопротивляться ему и прийдет к ней сам. Придёт, потому что захочет узнать. Придёт, потому что испугается. Придёт, потому что все они приходят. Ева медленно поднялась с пола. Ноги дрожали. В разгромленной комнате пахло страхом и чужим потом. Но она уже не чувствовала запаха. Она чувствовала лишь вкус новой, смертельно опасной игры. Игры, в которой ставкой была уже не только жизнь сестры, но и её собственная.