Тварь

С раннего утра ломбард на Баумана был забит битком. Очередь тянулась от окошка с толстым стеклом до самой двери. Пахло потом, дешёвым табаком и отчаянием, то есть универсальным запах мест, где люди расстаются с последним. Ева вжалась в стену, стараясь не касаться стоящего впереди мужика с мутными глазами и золотым зубом. В руке она сжимала бабкины сокровища: серебряный образок, тяжёлый, с позеленевшей от времени окантовкой, пару старинных монет и золотое колечко с крошечным рубином. Единственное, как помнила Ева, что бабка носила, не снимая. В очереди было время думать. Слишком много времени. До вечера оставалось часов восемь. Может, девять. Катя ждала деньги уже сегодня. Но где их достать? Ева перебирала в голове имена, номера телефонов и ту чепуху, которую она так уверенно внушала клиенткам. Чтобы добрать нужную сумму придется звонить практически каждой из них. А потом по старой схеме: напугать, дать надежду, заставить приехать. И всё это за несколько часов. Она прикидывала в уме: ломбард не покроет и половины суммы. Плюс то, что можно выбить из клиенток, но это если повезёт, если все придут, если не будут торговаться, если хватит времени. Очередь двинулась на шаг. Мужик с золотым зубом плюнул на пол и выругался. Ева стиснула платок с бабкиными вещами и заставила себя дышать ровно. Внутри при этом засвербело мерзкое, липкое чувство. А если не получится? Если пошлют? Если денег не хватит? Но от размышлений ее оторвали толчок в спину. Ева даже не заметила, как оказалась перед окошком. За толстым стеклом на неё смотрели равнодушные глаза оценщика. — Чего принесла? Она развернула платок, выложила на прилавок образок, кольцо и монеты. Оценщик взял кольцо, повертел, поднёс к глазам, поцарапал ногтем. — Золото, пятьсот восемьдесят четвёртая проба. Рубин, но мелкий, царапины. Пятнадцать тысяч. — Пятнадцать? — Ева даже растерялась. Это было больше, чем она рассчитывала. — Червонцы, по восемь за штуку. За образок могу дать двадцать. Антикварный. — Согласна, — сказала она, перебивая собственные мысли. Оценщик кивнул, начал выписывать квитанцию. Ева смотрела, как его рука выводит цифры, и думала только об одном: «Быстрее. Пожалуйста, быстрее». Когда ей протянули пачку купюр, небрежно перетянутую резинкой, Ева схватила её, сунула во внутренний карман куртки и вылетела на улицу. Она огляделась, увидела на углу синий уличный таксофон. Не теряя времени, она подбежала, сунула пальцы в карман в поисках монет и смятого тетрадного листа, на котором аккуратным почерком были выведены номера всех её клиентов. Она пробежала взглядом по именам, прикидывая, кто клюнет быстрее. Первый номер. Лариса Михайловна. 67 лет. Пенсионерка, вдова, детей нет. Живёт одна. Сестра умерла полгода назад от рака. Больше деньги у неё явно не водились, но накопления на черный день точно могли быть. Одиночество, страх смерти и вера в проклятия делали ее отличным претендентом на то, чтобы отдать последнее. Гудки тянулись бесконечно. Наконец сонный, встревоженный голос: — Алло? Слушаю. — Лариса Михайловна? Здравствуйте, это Ева. Помните? — Ой, Ева, милая, конечно помню. Что случилось? Ева заговорила тихо, с лёгкой дрожью в голосе: — Я сегодня ночь не спала, Лариса Михайловна. Ваша сестра приходила. Стояла в углу, смотрела на меня и плакала. Говорит, не может уйти. Тянется к вам, Лариса Михайловна. Если ничего не сделать, она может забрать вас с собой. В трубке повисла тишина. Потом всхлип, испуганное дыхание. — Ой, батюшки... Что же делать? — Я могу поставить защиту, Лариса Михайловна. Сильную. Семь тысяч. Но приехать надо сегодня, до заката. — Семь... — старушка замялась, но тут же испуганно зачастила: — Я найду, найду. У меня есть, в тумбочке отложено. Я приеду. Ева положила трубку, выдохнула. Один есть. Она выпрямилась, набрала следующий номер. Длинные гудки. Пять, десять, пятнадцать. — Чёрт, — выдохнула Ева и яростно ткнула кнопку сброса. Следующий. — Ну давай же, возьми трубку. Гудки. Опять длинные. Ева уже хотела сбрасывать, когда на том конце щёлкнуло и раздался сонный, недовольный женский голос: — Алло? Кого там в такую рань? — Валерия? Это Ева. Простите, что бужу, но... — Я занята, — перебили её. — Перезвоните позже. Короткие гудки. Ева замерла с трубкой в руке. — Сука, — прошипела она. Она прижалась лбом к холодному козырьку таксофона, пережидая приступ бешенства. Потом выдохнула, продолжила шерстить список, прикладывая трубку то к одному, то к другому уху. Связь в будке была дрянная Кому-то Ева напророчила сглаз от завистливой соседки. Кому-то пробудившееся родовое проклятие, тянущееся от прабабки. Одной бизнес-леди пообещала защиту от конкурентов. Другой, вечно жалующейся на мужа-алкоголика, продала целый пакет: снятие порчи на пьянство, оберег от увольнения и привязку к дому, чтобы после работы сразу шёл домой, а не в рюмочную. Работа кипела. В ушах звенело от собственного голоса, чужих всхлипов и обещаний приехать. Но не все были сговорчивы. Одна бросила трубку, едва услышав про порчу. Другая сказала, что уехала в деревню и вернётся через неделю, а когда Ева попыталась впарить ей срочный обряд, просто отключилась. Третья долго слушала, а потом спросила: «А вы сама-то в это верите?». Ева что-то невнятно промямлила, но женщина уже не слушала. Последний номер в списке принадлежал Зинаиде Павловне. Она смотрела на номер в списке, но не нажимала. Палец завис над кнопками. Мать наркомана, безуспешно старающаяся спасти свое чадо. Наживаться на горе матери, теряющей ребёнка — это дно. Но это и самые лёгкие деньги. Выбора не было. Ева пересилила себя, набрала нужные цифра и закрыла глаза. — Зинаида Павловна? Да, здравствуйте. Звоню вас предупредить, мне ночью видение пришло... тень на вашем сыне, Зинаида Павловна. Чёрная, липкая. Она в него въелась. Под кожу, под кости. Если сейчас не поставить защиту, она его заберёт. Совсем. Я могу сделать, но материалы дорогие... травы особые... — Сколько? — голос женщины был мёртвенным. Таким мёртвым, что у Евы защемило сердце. — Четыре тысячи. — У меня есть только две. Всё, что осталось. — Хорошо, — сказала она. — Привозите. Она положила трубку и прислонилась к стене будки. Внутри всё горело от стыда. Перед внутренним взором всплывали образы всех тех, кто сейчас собирают последние деньги, кто трясущимися руками отсчитывают купюры, кто повёзет их через весь город, надеясь на чудо. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать их. — Катя перевешивает, — сказала она пустоте. — Катя всегда перевешивает. Она выскочила из телефонной будки и помчалась к остановке. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало: пятнадцать, шестандцать, двадцать, семь, девять, шесть, пять, восемь, две. Должно хватить.Если все придут. Если никто не передумает. Если у неё хватит времени и сил принять всех до вечера. Трамвай пришёл сразу. Ева втиснулась в переполненный вагон, вцепилась в поручень и всю дорогу считала минуты, гипнотизируя циферблат. На своей остановке она вылетела пулей, перебежала дорогу, влетела в подъезд, перепрыгивая через две ступеньки. Ключи дрожащими руками едва попали в замочную скважину. Дверь распахнулась, она вбежала в прихожую, бросила куртку на пол, метнулась на кухню, разложила карты, зажгла свечу, приготовила воск и прочие атрибуты для ритуала. В дверь позвонили. Потом ещё. И ещё. Они приходили одна за другой. Те, кто поверил. Те, кто пришел отдавать последнее. Ева работала как автомат: карты, воск, заговоры, кивки. Слившиеся в одно лица казались испуганными, благодарными, с надеждой в глазах. Она не вслушивалась в их истории, ничего не запоминала. Только считала: пятнадцать, шестандцать, двадцать, семь, девять, шесть, пять, восемь, две. Когда за последней клиенткой закрылась дверь, она прижалась лбом к косяку и выдохнула. — Получилось, — шепнула Ева самой себе. — Получилось, чёрт возьми. Она подскочила к столу, сгребла деньги в ящик, на ходу застегнула куртку, сунула в карман заранее приготовленный конверт с чёрной ниткой и выскочила на лестницу. К трём она уже стояла у запасного входа железнодорожного вокзала, нетерпеливо высматривая фигуру знакомой проводницы. С Тамарой они познакомились пару месяцев назад, когда Ева решила перебраться подальше от Москвы. В тамбуре поезда дальнего следования они случайно разговорились. Немолодая проводница с усталыми глазами и растерянная девушка, которая не знала, с чего начать новую жизнь. Тамара тогда жаловалась на судьбу: мужики в её рейсах попадались всё больше женатые, а она мечтала о простом женском счастье. Ради практики Ева предложила помочь. Сделала той оберег, сняла венец безбрачия и взяла за это символическую сумму. А когда у Тамары через месяц наладились отношения с давним знакомым, та прибежала благодарить и обещала век помнить. С тех пор каждый раз, когда нужно было отправить деньги в Москву, Тамара выручала. Проводницы — народ надёжный, суеверный и молчаливый, если с ними по-хорошему. Наконец из служебной двери выскользнула женщина в форменной тужурке, огляделась, увидела Еву, махнула рукой. — Бегом, а то поезд через десять минут. Ева подбежала, сунула конверт. — Передайте лично в руки. Она вытащила из кармана сложенную вчетверо купюру и протянула отдельно. — А это вам. За труды. Тамара машинально взяла деньги, глядя на конверт с опаской. — А если спросят, что везу? — Скажите, что от сестры гостинцы. — Ева помялась и добавила: — Только не вскрывайте, Тамара Ивановна. Я там заговор положила. Если чужая рука откроет, то бесов притянет. Себе дороже выйдет. Тамара попятилась, глядя на конверт уже с опаской. — Ты это... не шути так. — Какие шутки. Сами знаете, как оно бывает. Женщина кивнула, сунула конверт во внутренний карман и исчезла в служебной двери. Ева выдохнула. Деньги были в пути. Теперь оставалось только ждать. Она развернулась и быстро зашагала прочь от вокзала. Ноги несли её почти бегом, хотя внутри всё дрожало от усталости. Добраться бы до дома, рухнуть на диван и перевести дух. Но покой не приходил. Мысли лихорадочно метались между Катей, Петей и Жигалиным. Жигалин. Она знала о нём только то, что слышала от клиенток да обрывки из разговоров, которые случайно долетали до неё в очередях и трамваях. Хозяин города. Тот, кому Рябой нёс её деньги. Тот, чьё имя заставляло замолкать даже самых болтливых жён. Ева попыталась представить его, но не смогла. В голове возникал только размытый силуэт, тяжёлая рука на столе, пустой взгляд. Она не знала, сколько ему лет, есть ли у него семья, о чем мечтает, чего боится. Ничего. Пустота. Это пугало больше, чем любой конкретный страх. Когда дверь квартиры захлопнулась за Евой, отрезая внешний мир, та наконец-то позволила себе хоть на секунду расслабиться. Она разделась, повесила куртку, подошла к столу. Карты всё ещё лежали россыпью. После последней клиентки она их так и не убрала. Петя. Она видела, как дрогнул его взгляд, когда она сказала про тень. Как сжались пальцы, как он дёрнулся, словно от удара в открытую рану. Значит, зацепило. Значит, вернётся. А если не вернётся? Мысль кольнула холодом. Он же пацан с понятиями, что ему её слова? Ну, испугался на секунду, ну, задумался, а потом взял и забыл. У них там свои дела, разборки, убийства. В половине девятого она поняла, что уже полчаса сидит неподвижно и смотрит на дверь. Спина затекла, между лопаток ныло, шея занемела от напряжения. Она переменила позу, но через минуту снова застыла, вцепившись взглядом в тёмную деревянную створку. В комнате стемнело так, что только настольная лампа бросала жёлтый круг на стол, выхватывая из темноты блокнот с записями, огарок свечи, пустую чашку. За окном давно опустилась ночь, а она всё сидела, сжимая и разжимая замёрзшие пальцы. Руки были холодными, но она этого не замечала, осознавая только этот нервный механический жест, снова и снова. Время тянулось резиной. Наконец стук в дверь разорвал тишину. Тихий. Почти робкий. Будто извинялся за то, что вообще существует. Ева подошла к двери и застыла, нервный осадок последнего неожиданного визита братков был слишком свеж. — Кто там? Тишина. Потом хриплое и сдавленное: — Открой. Она узнала голос. Сейчас в нём не было ни стали, ни презрения. Только усталость и что-то отдалённо похожее на мольбу, которую он сам в себе ненавидел до дрожи в затылке. Ева отодвинула щеколду, сняла цепочку. Дверь распахнулась. Он стоял на пороге и сразу же, переступив, прижался спиной к стене прихожей, будто искал опору. Свет от настольной лампы падал из комнаты, выхватывая всё то, чего ещё не было день назад. Опухшие веки. В уголках глаз виднелась кровавая россыпь лопнувших капилляров. На виске вздулась вена, тонкая, синеватая, будто готовилась лопнуть. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, хотя за окном стоял сухой и холодный апрельская вечер. Он дышал часто, поверхностно, грудью, которая не могла расправиться. Ева судорожно перебирала варианты. Бухал и увидел белку? Это облегчило бы работу. Но перегаром не пахло. А может не спал несколько дней и на фоне бессонницы мозг сам дорисовал то, чего нет? Она слишком хорошо знала этот механизм, когда усталость стирает границы, и тени оживают. Но пазл в её голове все-таки не сходился, поэтому она продолжила перебирать. Взгляд упал на его шею. На ней вздулась такая же неестественно напряженная вена. Он сглотнул и кадык его дёрнулся. Это уже было похоже на последствия кислородного голодания. Его душили? Если так, то должны быть следы борьбы. Может ссадины на руках или синяки от пальцев. Но ничего не было. Ева закусила внутреннюю сторону щеки. Какая-то маленькая деталь, кусочек пазла, способный собрать воедино всю картину никак не находился и не давал ей покоя. — Ты снова её видел? — задала она вопрос, ответ на который был очевиден им обоим. — Я могу помочь, — осторожно сказала Ева. — Но для этого ты должен сделать то, что я скажу. — Например? — Голос показался ей слишком хриплым, с надрывом. — Для начала просто сядь, — бросила Ева через плечо и направилась на кухню. Он зашёл следом, но садиться не спешил. Замер у порога, оглядывая комнату: стены, углы, стол, плиту, окно. Будто бы проверял, нет ли засады. — Так ты можешь навсегда убрать её? — спросил Петя, не двигаясь с места. — Попробую. — Это не ответ. Он скрестил руки на груди. Ева вздохнула. — Хочешь гарантий? — спросила она спокойно. — У меня их нет. Только пробовать. Если не хочешь — проваливай. Дверь открыта. Блеф. Чистой воды блеф. Она нуждалась в нём больше, чем он в ней, но показывать это было нельзя. С такими, как он, работали только с позиции силы. Или хотя бы с её убедительной имитацией. Петя смотрел долго. Сверлил взглядом, проверял на прочность, как проверяют пальцем гнилой бок арбуза. — С чего ты взяла, что вообще можешь? — спросил он, и голос его стал жёстче, отдал металлом. Хороший вопрос. — С того, что ты здесь, — ответила Ева, глядя ему в глаза. — Значит, либо совсем припекло, либо где-то внутри знаешь, что я помогу. Одно из двух. Он дёрнул желваками. Секунд пять стоял неподвижно. Потом медленно опустился на табурет, как опускаются на эшафот. — Работай, — сказал тихо. Ева села рядом, зажгла фитиль тонкой церковной свечи и поднесла его между ними, так, чтобы тонкий огонек отражался в глазах Пети. Потом она медленно протянула ладонь к его груди. Туда, где под рёбрами нервно колотилось сердце. Он напрягся, но не отшатнулся. — Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд. Что бы ни случилось, смотри только на меня. Когда я скажу дышать, делай вдох. Понял меня? Он послушал её не сразу сразу. Секунду медлил. Потом перевёл свой колючий взгляд на её лицо. Ева смотрела на его тяжело вздымающуюся грудь и чувствовала под пальцами частый, сбивчивый пульс. Из курса психофизиологии, который она прослушала ровно настолько, чтобы использовать чужой страх как рычаг, она извлекла одну полезную истину: управляя дыханием, управляешь вегетативной нервной системой. Так что если заставить его сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, парасимпатика начнёт включаться автоматически. А даже временное падение симпатического возбуждения легче лёгкого выдать за магическое исчезновение Сущи. Главное — чтобы он сам хотел верить. А он хотел. — Из нутра выйди, из крови выйди, из жил, из суставов, из грудной клети выходи, Сущь, выходи, не держись. Она точно знала: монотонная речь усиливает транс. По сути своей — это элементарная нейрофизиология. Похожий эффект есть у молитв, но деревенские наговоры действовали иначе. Бабки-шептухи искренне верили, что слова, облечённые в звук, изгоняют хворь. Хотя если разобрать эти заклинания по косточкам, не обращая внимания на суеверный трепет, то оставался просто ритм. Те же повторения. Та же механика, что в дешёвой попсе. Еве порой казалось, что если взять «Белые розы» группы «Ласковый май» и продекламировать их в нужном темпе, не повышая голоса и фиксируя взгляд на зрачке жертвы, то эффект выйдет ровно тем же. А может, даже сильнее. Кто его знает. Ева чуть сильнее надавила ладонью на его сердце. — Не тебе здесь сидеть, не тебе кровь гнать, не тебе ум мутить. Выходи на ветер, на дождь, на росу утреннюю, на траву вечернюю. — Вдох, — скомандовала она. Он послушно втянул воздух. Она почувствовала, как поднимается его грудь под её ладонью. — Там тебе место, в болоте зыбком, в колодце тёмном, в воде стоячей. Там тебе жить, там тебе быть, а его оставь. — Выдох. Ещё. Он выдохнул, и плечо его чуть опустились. Она почувствовала, как под ладонью сердце замедлило бег. Хотя бы на пару ударов. — Тело ему оставь. Кость крепкую, мысль ясную, сердце тёплое. Замыкаю тебя, Петр, от неё кругом земляным, стеной каменной, водой святой. Она замолчала. Тишина. Только их дыхание. — Всё? — спросил он хрипло. — Пока да. Она убрала руку. Он не пошевелился. Сидел, глядя в стену, и, кажется, прислушивался к себе. Ева считала это по лицу, по тому, как чуть дрогнули ноздри, как замерли ресницы. — Так она ушла? — спросил он. — Убрать за один раз нельзя, — сказала Ева. — Это не глисты. Мне природу её понять надо: что она такое, откуда взялась. Как она приходит: во сне или наяву? — между тем спросила Ева. — Сначала во сне. А потом... когда... Он не договорил, но Ева поняла. Гипоксия запускает галлюцинации. — Так ты видел её пару часов назад? — решила уточнить Ева. Если её гипотеза была верна, то сегодняшний визит прямое следствие последнего приступа. Он снова увидел Сущь и пришел к единственному человеку, который, как ему кажется, может помочь. — Я заплачу. — Знаю, — помедлила Ева. — Но мне другое нужно. — Что? Она помолчала. — Жигалин. Ты приведёшь меня к нему. Петя замер. В глазах мелькнуло не просто подозрение, а холодная, звериная настороженность. Та, с которой он, наверное, входил в комнату, где мог в засаде сидеть враг. — Чего-о? — протянул он, и в этом «чего» было далеко не удивление, а готовность к драке. — Ты слышал. — Ты чего, сука, удумала? — Он подался вперёд, рванул с табурета, в одно движение прижал её спиной к стене. Ева не успела отшатнуться. Его рука, тяжёлая и горячая, легла ей на горло. Но не сжимала. Просто лежала. Контролировала пульс. Напоминала, что одно движение и Еве конец. — Использовать меня хочешь? — прошипел он, почти касаясь губами её виска. — Думаешь, стишки сраные мне нашепчешь, руку на сердце положишь и я как шёлковый тебя к Жигалину потащу? Она смотрела в упор. Не отводила взгляд. Пульс бился под его пальцами. Она знала, что он чувствует это. — Услуга за услугу, Петя. — выдохнула она. Голос сел, то ли от страха, то ли от давления на горло. Он криво усмехнулся. — Услуга, — усмехнулся он. Пальцы на её горле чуть шевельнулись, перекрывая воздух. Совсем чуть-чуть. Предупреждение. — Я таких как ты знаю. — сказал он тихо, почти ласково. И от этой ласковости мурашки поползли по спине. — Ты хитрая. Всё просчитываешь. — Я не враг тебе, — прохрипела она. — А кто? — Он всматривался в её лицо, искал ложь. — Что ты ему дашь? Жопу? Сиськи? Ты не в его вкусе. — Информацию, — выдохнула она. Она сказала это спокойно. Насколько могла спокойно, когда его пальцы лежат на сонной артерии. — Ко мне жены ходят. Любовницы. Матери. Они говорят. А я слушаю. Всё запоминаю. Кто с кем спит, чего боится, что скрывает, кому должен. Он молчал. Смотрел. Рука на горле чуть ослабла. — Клиенток у меня пока немного, — продолжала она, сглатывая и стараясь говорить ровно, хотя пульс под его пальцами зашкаливал. — Но если будут деньги, то можно рекламу в газете дать. Сарафанное радио пустить. Квартиру посолиднее снять. Тогда вся верхушка ко мне ходить будет. Под ногтем у меня будут. И тогда, скажи только, кого он за яйца взять хочет, я про любого информацию солью. Петя молчал. Смотрел. Переваривал. — А про меня, — спросил он вдруг, и голос его стал тихим, почти спокойным. — Про меня кому сливать побежишь? Ментуре? Шаховским? Или, может, прямо сейчас Жигалину настучишь, что я к тебе припёрся, что я больной, что у меня баба в голове сидит? Опасный момент. Одно неверное слово, и он сожмёт пальцы. Ева чувствовала это каждой клеткой. — Если ты за меня поручишься, — сказала она медленно, чеканя каждое слово, — я до последнего вздоха молчать буду про всё, что касается тебя. Я свою работу знаю. Мне только деньги нужны. — Деньги, — повторил он. — Всем только деньги нужны. — А тебе? — спросила она. — Тебе что нужно? Он не ответил. Смотрел на неё долго. Очень долго. Пальцы на её горле всё ещё лежали. Она чувствовала его пульс. Или свой? Уже не разобрать. А потом он убрал руку. Просто убрал. Без объяснений. Она не обрадовалась. Не выдохнула с облегчением. Просто смотрела, как он идёт к двери. Уже на пороге он обернулся. — Если ты меня кинешь, — начал он. Не угрожая. Констатируя. — Я тебя найду. И тогда уже не будет никаких стишков твоих. Поняла? — Поняла, — сказала Ева ему в спину. Дверь закрылась. Она осталась одна. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. Потом дотронулась до горла, там, где только что была его ладонь. Кожа горела, как после ожога. За окном моросил дождь. Где-то в Москве Катя ждала денег. Где-то за городом Жигалин ждал новую игрушку. А где-то в ночи, в чёрной машине, Петя сжимал руль и пытался понять, что только что произошло. И не понимал.