Тварь

Ровно в полдень Петя стоял на её пороге. Ева не спала с тех пор, как он ушёл. Адреналин схлынул ещё ночью, но липкая, тягучая, въвшаяся под кожу тревога осталась. Тело гудело от усталости, голова раскалывалась, а перед глазами всё ещё стояли лица тех, кому она звонила. Где-то после трёх часов ночи её перестало трясти. Но не потому, что стало легче, а просто потому, что кончились силы. Она лежала на диване, смотрела в потолок и чувствовала странную, почти эйфорическую пустоту. Страх остался, но он был где-то далеко, за стеклом, как в аквариуме. — Готова? — спросил он без предисловий. Ева кивнула, схватила с вешалки куртку. Внутри всё дрожало, но она старалась не подавать виду. — Руки, — сказал он, доставая из кармана пластиковую стяжку. — А это ещё зачем? — Она приподняла бровь, разглядывая стяжку с неподдельным интересом. — Мог бы хоть в кино сначала сводить. Или в кафе. А то сразу руки за спину. Я, знаешь, девушка старомодная, люблю ухаживания. Петя шагнул в прихожую, жестом приказал повернуться. — Чтобы в машине не выкинула ничего, — пояснил он сухо. Она повернулась, завела руки за спину. Стяжка впилась в запястья. Туго, но терпимо. Пальцы сразу начали неметь. — Повязка. Серьезно? — спросила она, когда он достал из другого кармана чёрную тряпку. — А ты как думала? Не положено. Он накинул повязку, затянул на затылке. Ткань была грубая и пахла машинным маслом. Висок сразу засаднило. — Конечно, — усмехнулась она. — Регламент, протокол, всё дела. Прямо как в Генштабе. — Язык бы тебе тоже завязать, — буркнул он, но беззлобно. — А что язык? — она повернула голову, насколько позволяла повязка. — Язык — единственное моё оружие. Если его завязать, я вообще бесполезна стану. Буду просто красивым приложением к стяжкам. — Пошли давай, больно борзая ты сегодня. — Поторопил Петя, взяв её под локоть. Она сделала шаг, споткнулась о порог, но он подхватил, не дал упасть. Как и вчера, ладонь его была живой и горячей. Та же рука, что вчера лежала на её горле, контролируя пульс, сегодня просто держала, чтобы не упала. Ева на секунду зажмурилась под повязкой. Странное чувство. Бояться человека и одновременно знать, что без него ты сейчас разобьёшь лицо об асфальт. — Идём, — буркнул Петя и потянул её вперёд. И она пошла. Куда деваться. Наконец её усадили на заднее сиденье и машина тронулась. В салоне повисло тяжёлое молчание. Ева сидела, вцепившись в сиденье онемевшими пальцами, и считала про себя повороты, пытаясь запомнить дорогу. Но после третьего поворота сбилась и бросила это дело. — Не дёргайся, — раздался голос Пети. — Всё равно не запомнишь. Она промолчала. Только сжала зубы. Больше он ничего не сказал до конца поездки. Когда машина наконец остановилась её вывели и повели, толкая в спину. Шаги гулко отдавались от стен. Холл, лестница, лестница, снова холл. Ткань повязки въелась в кожу, висок саднило от туго затянутого узла, от чего голова начинала раскалываться. — Стой, — скомандовал чей-то грубый голос. Не Пети. Ева замерла. Чьи-то липкие, бесцеремонные руки, с короткими, неприятно цепкими пальцами прошлись по её телу. Рванули ворот куртки, прошлись по спине, пояснице, груди и ногам будто она была не человеком, а мебелью. — Да чистая вроде, — лениво протянул один из голосов закончив выворачивать карманы куртки наизнанку. — А ты проверь лучше, — усмехнулся другой. — Мало ли, где она там свои штуки прячет. Ведьма всё-таки. Еву дёрнули за волосы, запрокидывая голову. Чьи-то пальцы проверили уши, за воротником, под мышками. — Ничего, — констатировал тот же голос. — Хоть бы перо где припрятала, а то скучно. — Отвалите, — выдохнула Ева. Голос прозвучал хрипло, но ровно. Она не позволила себе дрожать. — Всё уже обшарили. Может, ещё зубы проверите? Там золота нет, только пломбы. — Цыц, сука! — рявкнули в ответ. Но Ева не замолчала. Внутри всё кипело. — А что, боитесь, что я вам порчу наведу через трусы? Так я и без трусов могу, — она повела плечом, пытаясь сбросить руки. — Только потом не жалуйтесь, что у вас там отсохнет. На секунду повисла тишина. Потом кто-то хрипло заржал. — Ладно, ладно, свободна, ведите её уже. Её грубо развернули и подтолкнули в спину. Она чудом переступила небольшой порожек и не споткнулась, а потом тяжелая дверь за ней захлопнулась. Повязку сдёрнули резко, вместе с несколькими выдранными волосками. Она не вскрикнула, только часто заморгала, привыкая к яркому свету. Кабинет Жигалина был окружен с нескольких сторон окнами и ощущался аквариумом с затхлой, спёртой тишиной. Воздух не циркулировал, а тяжело лежал, насыщенный запахом дорогого дерева, сигарного дыма и чего-то ещё, едва уловимого, сладковато-гнилостного, будто забытый в вазе фрукт начал портиться за тяжелой портьерой. Ева стояла на ковре, в трёх метрах от массивного стола. За спиной, у двери стоял Петя. Расстояние до выхода измерялось не шагами, а долями секунды, за которые его пуля могла догнать её дважды. Она держала спину прямо, но внутри всё было сжато в ледяной, болезненный комок. Знакомый запах снова ударил в ноздри, и мозг, преодолевая паралич, автоматически запустил расшифровку: ацетон, смешанный с камфарой. Диабет, который маскируют. Жигалин сидел в массивном кожаном кресле и даже не думал предлагать гостье сесть. Изучал её, как бракованную деталь, которую принесли на возврат. Пальцы мяли незажжённую сигару. — Ну, Евдокея ты моя Анатольевна... — начал Жигалин с ленивой, смакующей усмешки. — Откуда такая явилась и где ж ты, родимая, наукам-то таким обучалась? Голос его был ровным, скучающим. Ева облизала пересохшие губы. Голос не слушался, пришлось выдавливать слова: — Можно просто Ева. Я из… Но не успела она закончить, как Жигалин перебил её смешком: — Какая ж ты Ева, Дуня... Ева из ребра Адамова вышла. А ты, Дуська, из хрущёвки вонючей выползла, свечами обложилась и давай людей травками-муравками лечить. Он неторопливо выпустил дым, не сводя с неё глаз. В них не было ни гнева, ни страха. Только бездонная, усталая пустота хищника, который уже принял решение, но откладывает исполнение из чистого любопытства. — Петручо говорит, ты что-то там видишь. А я думаю: Шаховские тебе зрение поправили, да? Чтоб мне тут муть пущать? Шаховские. Слово упало в тишину, как камень в болото. Ева почувствовала, как напрягся Петя у неё за спиной. Её встревоженный взгляд искал, за что зацепиться, и потому скользнул по бутылке «Ессентуки-4» на приставном столике, стоящей здесь явно не для престижа, а для постоянного, привычного питья. Скользнул по едва заметному выступу блистера с таблетками в кармане его пиджака. Нитроглицерин в постоянном доступе? Значит, сердце. А минералка? Диабет? Или проблемы с желудком? Ева вдохнула глубже, улавливая ту самую сладковатую ноту, которая пробивалась сквозь сигарный дым и дорогой парфюм. Не просто ацетон, а разложение. Гангрена? Диабетическая стопа? Взгляд задержался на его руках: сухая кожа, желтоватые ногти, на указательном пальце маленькая язвочка, прикрытая кусочком пластыря. Она посмотрела Жигалину прямо в глаза. И её взгляд стал пустым, направленным внутрь. Не на него, а сквозь. — От вас пахнет смертью, Сергей Михалыч, — произнесла Ева тихо, но внятно, и голос её звучал отстранённо, будто из другого мира. — Сладкой, приторной. Я знаю этот запах. Так пахнет гниль. Вы уже давно это чувствуете, но боитесь признаться. И ваше сердце... оно работает с перебоями. Нитроглицерин в кармане — слабая помощь, когда смерть уже стоит за плечом. Жигалин не двинулся. Но цвет сбежал с его костяшек, сжимавших сигару. Они побелели. Его взгляд наконец изменился и в нём появилась нечеловеческая, ледяная концентрация. Тишина в кабинете стала звенящей. — Кто тебе сказал? — спросил Жигалин. Всего три слова. Но в них было обещание мучительной смерти тому, кто проговорился. Ей. Врачу. Самому дьяволу. Ева заставила себя выдержать этот взгляд. Внутри всё обрывалось. — Мне сказал запах, Сергей Михайлович, — она почти не дышала. — Я просто умею складывать два и два. Сахар в крови превращает человека в сладкую падаль заживо. Вы это знаете. Я просто констатирую. Она не отвела глаз. Она видела, как в его зрачках бушует буря: ярость, паника, желание немедленно стереть её с лица земли и страшная, всепоглощающая надежда, что если она это увидела, то, может быть... — Ты... — он начал и замолчал, пересиливая хрип в горле. — Ты можешь это... остановить? Ева медленно, с предельной осторожностью человека, разминирующего бомбу, покачала головой. — Нет. Гниль не остановить. Её можно только... отрезать. Медики вам это скажут. И, видимо, сказали уже. Но вы, вероятно, не слушаете. — Она выдержала паузу. — Но я могу сделать другое. Я могу увидеть того, кому вы не сможете сказать «нет», когда придёт время ложиться под нож. Кто, узнав про вашу слабость, первым поднимет на вас руку. Я могу найти крысу, что уже почуяла этот сладкий запах. И тогда... тогда у вас будет выбор. Кого отправить в небытие раньше: хворь или предателя. Жигалин молчал. Долго. Смотрел на неё, и в этом взгляде уже не было ни насмешки, ни гнева. — И это всё? — спросил он наконец. — Ты пришла пугать меня гнилью? — Нет, — сказала Ева. — Я пришла предложить сделку. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как пластиковая стяжка врезается в запястья. — Сергей Михайлович, возможно, Петя уже сказал вам, ко мне уже ходят жены и любовницы. — Она говорила быстро, чеканно, будто зачитывала диссертацию. — Это свалка сплетен. Сливной бачок чужих тайн. Но если дать мне правильную легенду и правильную аудиторию... Ко мне пойдут те, от кого зависит ваше дело. Не ваши люди. Чужие. Из мэрии. Из прокуратуры. Жигалин хмыкнул, но не перебил. — И ты будешь им сливать мои секреты? — усмехнулся он. — Нет. — Ева посмотрела ему прямо в глаза. — Я буду их секреты сливать вам. Она сделала паузу, давая словам осесть в тяжёлом, прокуренном воздухе. — Я буду вашим ухом в спальнях и на кухнях. Хотите знать, чего боится прокурор, что скрывает судья, кто из депутатов берёт взятки, а кто спит с женой конкурента? Хотите знать, кто из ваших людей предаст первым, а кто будет стоять до конца? Я это узнаю. Они сами принесут мне свои страхи, завернув в конверт с деньгами. Часть этих денег будет ваша. А информация — целиком. Тишина в кабинете стала густой, как мёд. Жигалин смотрел на неё долго. Очень долго. Потом медленно откинулся в кресле. — Петя, — обратился Жигалин и тот шагнул вперёд, замер за её правым плечом. — Отвечаешь за неё. Новая квартира, нормальная, не конура. Приличный район. Чтоб клиенты не шарахались. Прослушку поставь и чтобы кроме тебя к этим записям никто не лез. Она работает, ты слушаешь. Кроме тебя и клиентов ни с кем не базарит. Из квартиры без тебя не выходит. Он перевёл взгляд на Еву. В его голосе снова появилась ленивая, опасная насмешка. — И смотри у меня, Ева... — он нарочно выделил это имя, попробовал на вкус, как дорогой коньяк. — Если хоть одно твоё слово окажется пустым. Если я узнаю, что ты кому-то, кроме Петьки, шепнешь лишнее... — Он не закончил. Не нужно было. Он посмотрел на Петю. — Убьёшь её. — сухо подытожил он. — Ты меня понял? Петя молча кивнул. Взял Еву за локоть. Его пальцы сжались с такой силой, что боль пронзила руку до кости. В этом прикосновении не было ни злобы, ни ненависти, только холодная тяжесть смертного приговора, который пока не привели в исполнение. Он вёл её к выходу. Она не оборачивалась. И только когда тяжёлая дверь кабинета захлопнулась за ними, она позволила себе выдохнуть. Коридор. Лестница. Ещё лестница. Холл. Улица. Свежий апрельский воздух ударил в лицо, смешался с запахом бензина и свободы. — Больно, — выдохнула она, потирая запястье. Петя разжал пальцы. Глянул на красную полосу, потом на её лицо. Бледное, но с победным огоньком в глазах. — Дура ты, — сказал он устало. Без злости, без презрения. Просто констатация. — И почему же? — Ева вскинула бровь, и в голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Дура, что ввязалась, — повторил он, словно объясняя очевидное ребенку. Она хмыкнула. Вместо того чтобы обидеться, вдруг расправила плечи. — Знаешь, Петя, а я, кажется, только что выиграла. Жива, на свободе, и Жигалин теперь мой самый ценный клиент. Неплохо для начала, правда? Он посмотрел на неё с лёгким недоумением, но ничего не сказал. Открыл заднюю дверь. — Садись. Она села. Дверь захлопнулась. Петя устроился за рулём, завёл мотор, но не тронулся. Смотрел прямо перед собой. В салоне пахло его одеколоном и бензином. — Жигалин сожрёт тебя, — произнёс он вдруг тихо и почти равнодушно. — Я таких видел. Она не ответила. Откинулась на сиденье, закрыла глаза. Уголки губ дрогнули в короткой, почти незаметной улыбке. Сожрёт? Ну-ну. Посмотрим, у кого зубы крепче. Машина тронулась. Город поплыл за стеклом. В груди вместо страха разливалось странное, пьянящее чувство. Она это сделала. Она выжила. Она в игре.