Тварь

Машина остановилась у старой хрущёвки. Та же облезлая пятиэтажка, тот же запах сырости в подъезде, те же обшарпанные стены. Ева смотрела на знакомый подъезд и чувствовала, как внутри всё сжимается. Петя заглушил двигатель, вышел, открыл багажник. Оттуда появились пустые брезентовые сумки. — Долго думать будешь? — спросил он, глядя на неё через крышу машины. Она выдохнула и выбралась наружу. В подъезде пахло кошками и чужими обедами. Лифта, конечно, не было. Пятый этаж. Петя пошёл первым, Ева за ним, считая ступеньки. На лестнице было тихо, только их шаги отдавались эхом. У входа Ева достала ключи, повертела в пальцах. На секунду замерла, вспоминая, как впервые открывала эту дверь несколько месяцев назад. Тогда в ней теплилась надежда, что здесь начнётся новая жизнь и все будет иначе. Но надежда оказалась странной штукой. — Ты там заснула? — раздалось сзади. Петя стоял на площадке, облокотившись о перила, и смотрел на неё без всякого выражения. — Открывай давай. Я не собираюсь тут до вечера торчать. — А кто тебя держит? — огрызнулась Ева, копаясь в ключах. — Ты меня держишь, — лениво ответил он. — Твой должок. Помнишь? Я тебя с Жигалиным познакомил, квартиру выбил. Так что открывай, не задерживай моё рабочее время. Она фыркнула, но ключ повернулся в замке. Наконец дверь поддалась. Внутри было холодно. Ева поежилась. Окна, которые она забыла закрыть, когда уходила в прошлый раз, были настежь распахнуты, впуская сырой и зябкий апрельский ветер внутрь. — Ну давай, собирай свои причиндалы, — бросил Петя, оглядывая квартиру. Взгляд скользнул по обшарпанным стенам, задержался на выцветших обоях. — Не век же тут стоять. — А ты не стой столбом, помоги, — парировала Ева, с силой пихая книги в сумку. От резкого движения несколько томов едва не вывалились обратно. Петя сжал губы, подавляя улыбку. Но с места не сдвинулся. Просто продолжал с весельем в глазах наблюдать, как она чертыхается и пытается утрамбовать непослушные корешки. — Я помогаю, — протянул он. — Морально. Создаю рабочую атмосферу. Без меня ты бы уже уснула над этими коробками. — Без тебя я бы уже всё собрала и ушла, — проворчала Ева, складывая в коробку карты и восковые слепки, завернутые в тряпку. Баночки с травами, свечи, старая лампадка отправились туда же. — И пропустила бы моё очаровательное общество? Нечестно. Она промолчала, но коробку схватила так, что чуть не рассыпала. — Ты всегда такая неловкая или только при зрителях? — поинтересовался он, разглядывая свои ногти. — Ты всегда такой умный или только когда рот открываешь? Петя коротко хмыкнул, но промолчал. Через час она собрала всё. Три большие сумки и коробка с магическим инвентарём. Ева в последний раз прошлась по комнатам. Тапки были давно уже упакованы, поэтому холодный пол неприятно пощипывал босые пятки. — Готова? — спросил Петя из прихожей. — Да, — ответила она, но продолжала стоять на пороге, глядя в пустую комнату. Петя проследил за её взглядом, хмыкнул. — Ностальгия? — спросил Петя, когда она поравнялась с ним. — Здесь же сыро, холодно и пахнет кошками. По чему скучать? — Не твоё дело. — Моё, — усмехнулся он. — Ты моя должница. А должники не должны грустить — это снижает работоспособность. — Снижает? — Ева подняла бровь. — Откуда такие познания? — Читал где-то. В умной книжке. — Ты читаешь книжки? — Иногда. Там бывают картинки. — бросил Петя через плечо и первым направился к выходу, где подхватил самые тяжёлые сумки. Ева взяла коробку и остатки мелочей. У самого порога задержалась, вытащила из кармана ключи. — Хозяйке надо оставить. — Конечно, — кивнул он, придерживая дверь. — Не забудь письмо написать. «Прощай, берлога, ты была дерьмовой, но тёплой». Она фыркнула, отыскала нужный почтовый ящик. Ключ с лязгом упал внутрь. На улице моросил дождь. Холодный, апрельский. Петя загрузил сумки в багажник, она села на переднее сиденье. Он сел за руль, завёл мотор. Машина тронулась. Город поплыл за окном. Облезлые хрущёвки сменялись серыми спальными районами, а те сталинками с высокими потолками и облупленной лепниной. Наконец остановились у одной из них. Пусть и не новой, но приличной, с чисто подметённым двором и старыми липами. Ева выбралась наружу, вдохнула влажный вечерний воздух и вдруг поняла, что привычной тяжести в груди нет. Странно. Она даже не сразу сообразила, что это за чувство. Облегчение? Или просто онемение? Петя достал сумки, кивнул на подъезд: — Третий этаж. Лифта нет, так что насладись физкультурой. Ева закатила глаза. В подъезде пахло краской и свежестью. Видимо, недавно делали ремонт. Лестница была чистая, без привычных окурков и надписей на стенах. На третьем этаже Петя открыл дверь, пропустил её вперёд. Ева переступила порог и замерла. Новая квартира встретила их запахом краски и чужой жизни. Светло. Очень светло. Высокие окна выходили во двор, и сквозь них лился серый апрельский свет, делая комнату почти прозрачной. На полу паркет. Настоящий, дубовый, местами поскрипывающий, но чистый. Стены выкрашены в спокойный бежевый, без дурацких обоев в цветочек, которые она ненавидела в старой хрущёвке. — Ничего себе, — выдохнула она. Ева прошла в комнату. Шаг, ещё шаг. Паркет отзывался лёгким скрипом. Она провела пальцем по подоконнику. Тот был гладкий, холодный и достаточно широкий, чтобы поставить цветы. Или свечи. Или просто сидеть и смотреть во двор, усеянный старыми липами. Потом прошла в спальню. Большая комната с двуспальной кроватью, застеленной свежим бельём. Шкаф-купе, трюмо с зеркалом. — Спальня для клиентов? — хмыкнула она. — Для тебя, — серьёзно ответил Петя. — Клиенты в гостиной принимаются. — А ты где спать будешь? — Там, на диване. — А если я клиентов ночью захочу принять? Он посмотрел на неё долгим взглядом, тяжелым взглядом. — Не захочёшь. — Это угроза? — Это совет. И ещё: пока мы в расчёте не до конца, ты делаешь то, что я скажу. Идёт? — Слушаюсь, товарищ начальник, — бросила она и ушла в гостиную, где села на диван. Мягкий, удобный. Слишком удобный для человека, который привык к продавленным креслам в хрущёвке. Петя стоял в дверях, прислонившись к косяку. — У тебя всё? — спросила Ева. — Будешь стоять и смотреть? — А что, мешаю? — Раздражаешь. Он на мгновение задержался в дверях, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Развернулся и вышел в прихожую. Ева слышала, как он обувается, как звякнули ключи. — Ты уходишь? — крикнула она. — А ты скучать будешь? — Как по головной боли. — Тогда жди, вернусь, — донеслось из прихожей. Щёлкнул замок. Но дверь не хлопнула. Вместо этого, Ева услышала его шаги. Петя вновь появился в проёме, но уже без усмешки. Лицо его стало серьезным. — Забыл сказать, — он смотрел прямо, без обычной ленцы в глазах. — Насчёт сущности...Вечером чтобы была готова. Она уже набрала воздух, чтобы возразить, но Петя смотрел на неё в упор, и где-то в глубине этого взгляда мелькнула какая-то глухая, тёмная усталость. Он не отступится. Чёрт. Она помолчала. Слова застряли в горле. Потом кивнула. — Хорошо. Он задержался на секунду, будто проверяя, не врёт ли. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась плотно, без лишнего шума. Шаги затихли на лестнице. — Твою ж мать, — выдохнула Ева в пустоту. Она провела ладонями по лицу. Мысли крутились вокруг Сущи и циркового представления, которое ей предстояло провести. Но сейчас, в этой светлой комнате, с этим странным чувством в груди, думать об этом совершенно не хотелось. Сначала нужно освоиться. Сначала нужно сделать это место своим. С этими мыслям Ева пошла разбирать вещи. Бабкины иконы на комод, книги на полку, карты и свечи в ящик стола. А потом обнаружила в углу старенький телевизор. Она щёлкнула кнопкой, экран засветился, и из динамиков грянуло: — Yo, I'll tell you what I want, what I really, really want! Ева замерла с бабкиной иконой в руках. По MTV крутили новый клип Spice Girls. Пять девчонок в невообразимых нарядах скакали по экрану с таким энтузиазмом, будто от этого зависела судьба человечества. Ева поморщилась. — Серьёзно? Но рука уже сама потянула звук чуть громче. Пусть играет. Хоть что-то живое в этой чужой тишине. Она продолжила раскладывать вещи, а из телевизора неслось: — If you wanna be my lover, you gotta get with my friends! Ева поймала себя на том, что напевает. Сначала тихо, потом громче. Дурацкая, заливистая, абсолютно бессмысленная мелодия, но от неё почему-то становилось легче. — Make it last forever, friendship never ends! — пропела она, расставляя книги на полке. Она даже станцевала пару па у зеркала в прихожей. Покрутилась, взмахнула руками, изображая то ли бэк-вокалистку, то ли сумасшедшую. Получилось нелепо, но весело. — I'll tell you what I want, what I really, really want! — пропела она, глядя на своё отражение. Отражение улыбнулось. Ева замерла. Потому что она ещё не улыбнулась в ответ. Она стояла неподвижно, а отражение улыбалось. Всего секунду. Может, меньше. Может, ей показалось. Игра света, блики от люстры, усталость, да что угодно. Ева моргнула. Отражение смотрело серьёзно, как и положено. — Нервы, — сказала она вслух и отошла от зеркала. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Она тряхнула головой и пошла на кухню. Надо было чем-то себя занять, чтобы не думать об этом чёртовом зеркале. — Господи, что за чушь, — усмехнулась Ева, ставя кипеть воду на плиту. Но усмешка вышла нервной. Она начала переставлять посуду в шкафчиках, а песня всё играла, и в её дурацком ритме было что-то успокаивающее. Ева уже хотела положить фарш на сковородку, как вдруг замерла. В прихожей что-то скрипнуло. Она обернулась, но там никого не было. Только её собственное отражение в тёмном зеркале смотрело на неё из полумрака. — Показалось, — сказала она вслух. Но рука сама потянулась к выключателю на телевизоре. Щёлк. И тишина в квартире стала ватной и плотной. Ева постояла пару секунд, прислушиваясь. Ничего. Только сердце стучит где-то в горле. Она вернулась к плите, и помешала макароны в кастрюле. Однако странное чувство, чувство, что за ней кто-то наблюдает не отпускало её. — Дура. Ева встряхнулась и, согласно рецепту, все-таки вывалила фарш на сковородку. Запах разогретого мяса и шипение масла показались ей такими надёжными и такими земными, что она почти успокоилась. Всё хорошо. Всё нормально. Она нарезала хлеб, поставила на стол две тарелки. Потом замерла над второй тарелкой, подумала и убрала её обратно в шкаф. — А если не вернётся? — спросила она пустоту. Но ответа так и не получила. Ева подошла к окну. За стеклом уже стемнело. Фонарь во дворе мигал. То ли перегорал, то ли просто дурил. Качели скрипели на ветру. Где-то далеко лаяла собака. Она снова почувствовала холод в руках. Растёрла ладони, подышала на них. Бесполезно. Холод шёл откуда-то изнутри. Вспомнилась бабка. Та вечно ворчала: «С сущностями шутки плохи, Дуня. Если лезешь к ним, то лезь с головой, но знай, когда назад бежать. Если зеркало запотеет, уходи сразу. Не оглядывайся. Просто уходи». Ева тогда смеялась: «Бабуль, ну какие сущности?» А бабка только качала головой: «Смейся-смейся. Но когда само в зеркале улыбнётся тебе, поздно смеяться будет». Ева замерла. Посмотрела на зеркало в коридоре. Оно висело спокойно, отражало пустой угол. Никаких улыбок. — Сказки, — сказала она вслух. — Старые бабкины сказки. Оставшееся время до прихода Ева провела сидя за столом, гипнотизируя пустую тарелку напротив, которую все-таки вернула из шкафа. Лишь в половине одиннадцатого она услышала шаги на лестнице, а потом как щелкнул замок. В дверях показался Петя. Взъерошенный, с красными глазами, с чёрными разводами на куртке. То ли грязь, то ли масло. А может и что-то другое. — Есть будешь? — спросила она вместо приветствия. Петя замер, будто не ожидал. Посмотрел на неё, потом на стол, потом снова на неё. — Ты готовила? — Ага. Макароны по-флотски. Высокая кухня, пальчики оближешь. Он не улыбнулся, но что-то в его лице дрогнуло. — Буду. Они ели молча. Ева смотрела, как он уминает за обе щеки, и чувствовала странное удовлетворение. Кормить кого-то, по её собственному мнению, было почти интимно. — Спасибо, — сказал он, доев. — На здоровье. Он отодвинул тарелку, посмотрел на неё. В его глазах было то, чего она боялась больше всего. Это была надежда. — Готова? — нетерпеливо спросил он. Ева выдохнула, но кивнула. Что-то внутри уже начинало зудеть. Что-то пугающее и точно нехорошее. Они зашли в зал, где на столе уже стояла свеча и ждало старое бабкино зеркало. Тяжёлая деревянная рама, потемневшая от времени, покрытая сетью мелких трещин, напоминала потрескавшуюся кожу. На почерневших от времени углах, там, где раму касались руки, проступали тёмные, маслянистые пятна и следы бесчисленных прикосновений, въевшиеся в дерево за десятилетия. А по самому стеклу, особенно в нижней части, застыли капли воска. Некоторые из них старые, пожелтевшие, похожие на оплывшие свечные натёки, другие свежие, ещё белые, от недавних ритуалов. — Смотри туда, — сказала она, зажигая свечу и ставя её сбоку, чтобы свет падал на стекло, но не слепил. — Но не на себя, а внутрь. Петя уставился в зеркало. В полумраке его лицо казалось чужим, искажённым, тени плясали по стенам, выхватывая то одну, то другую черту. Ева встала рядом, за его спиной. Положила ладонь ему на плечо. — Сейчас я позову её, — тихо произнесла она. — Она придет, но будет говорить только с тобой. Она замолчала. Тишина заполнила комнату, только свеча потрескивала, и пламя металось, отбрасывая причудливые тени. Ева набрала воздух в грудь и негромко, но внятно заговорила: — Из-за лесов, из-за болот, Из тёмных урочищ, Где месяц не встаёт, Где ветер не свищет — Выйди, явись, покажись! Слова лились негромко, но с какой-то странной властностью, от которой у самой Евы мурашки побежали по спине. — Из тех мест, где трава не растёт, Где вода не течёт, Где камень лежит без следа, Где птица не вьёт гнезда — Приди, кто за плечом стоит! Она чуть сильнее сжала пальцы на его плече, чувствуя, как он напряжён. — Не таись, не хоронись, Не прячься за углами, Не засти глаз туманами. Выйди к свету, покажи своё лицо, Скажи своё имя, Открой свою силу! Она замолчала. Тишина заполнила комнату, только свеча потрескивала, пламя металось, отбрасывая причудливые тени, что заходили на стенах ходуном. Ева смотрела на его затылок, на то, как он замер, и судорожно просчитывала: сенсорная депривация, минимум света, минимум звуков. Мозг начнет искать сигналы там, где их нет. В теории должно сработать. — Спроси Сущь, она здесь? — шепнула она. Петя чуть заметно кивнул. Прайминг. Если все пройдёт гладко, в памяти активируется категория «Сущь» и любые всплывающие мысли будут подводиться под её воздействие. В ситуациях неопределённости мозг чаще всего хватается за простые объяснения. То же должно было случиться и сейчас. — Спроси у неё, чего она хочет, — велела она. — Первое, что придёт в голову. Не думай, просто слушай. Петя молчал. Минута, потом другая. Пламя свечи качнулось. Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок. Воздух в комнате будто сгустился. — Она говорит, — выдохнул он. — Говорит, что я… что я должен… Вдруг его голос оборвался. Он резко дёрнулся, всем телом, будто его ударило током. — Петя? Он вскочил. Табурет опрокинулся с грохотом, но Ева не сразу поняла, что случилось. Потому что Петя не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало, и лицо его стало белым как мел. — Она… — выдохнул он. — Она… Он попятился, споткнулся, прижался спиной к стене. Зрачки расширились до предела, настолько, что радужка почти исчезла, превратив глаза в две чёрные дыры. Он смотрел куда-то мимо Евы, туда, где в зеркале плясали тени. — Петя, посмотри на меня, — твёрдо сказала Ева, вставая. — Только на меня. Но он не слышал. Петя смотрел в зеркало, не мигая. И вдруг его дыхание сбилось. Он схватился за горло, будто бы чувствуя невидимую удавку на шее, с каждой секундой лишающей его кислорода. Пальцы впились в кожу, костяшки побелели. — Я не могу… — прохрипел Петя. — Не могу дышать… Он сполз по стене, ноги подкосились. Ева заметила как мелко и неконтролируемо затряслись его руки. Пальцы судорожно скребли по стене, будто пытались за что-то ухватиться, найти опору там, где её нет. Ева метнулась к нему, упала на колени, схватила его лицо в ладони. Кожа под её пальцами была ледяной. — Петя! Смотри на меня! — заорала она, срывая голос. — В глаза! Только в глаза! Он дёрнулся, пытаясь обернуться к зеркалу, но она резко вернула его лицо к себе. — Нет! Не туда! На меня! Только на меня! Его взгляд метался, не мог сфокусироваться. Белки наливались красным от лопнувших сосудов. Он судорожно и рвано, словно рыба, выброшенная на берег, хватал воздух ртом. — Дыши со мной! — Ева рванула его руку и прижала к своей груди. — Чувствуешь? Вдох, выдох! Со мной! Она начала дышать громко, нарочито, почти утрированно. Вдох. Выдох. Ещё один вдох. И выдох. Грудная клетка вздымалась под его ладонью, пытаясь передать ритм. — Дыши, — прошипела она, сжимая его руку на своей груди. — Со мной. Раз. Два. Три. Четыре. Он судорожно втянул воздух. Потом ещё. Рывками, с хрипами. Она не убирала его руку от своей груди. Сама едва дышала от напряжения, но продолжала: — Хорошо. Молодец. Ещё раз. Вдох. Выдох. Его тело всё ещё трясло, крупная дрожь пробегала по плечам, по спине, по ногам. Зубы выбивали мелкую неконтролируемую дробь. — Молодец, — повторила она. — А теперь смотри на меня. Только на меня. Никуда больше. — Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Называй все, что видишь. Какого цвета мои глаза? Скажи. Он смотрел с трудом, фокус плыл, зрачки всё ещё были расширены. Но он пытался. Он заморгал, не понимая. Губы дрожали. — Давай! — приказала она. — Просто называй. Всё, что видишь. — Серые... — голос хриплый, чужой, едва слышный. — Правильно. А волосы? Какого цвета? — Тёмные... Русые... С рыжиной? Не пойму. — Хорошо. А что на мне надето? — Кофта... Белая... И джинсы. — Отлично. Называй все, что слышишь. Петя прислушался, но взгляд его снова начал уходить в сторону зеркала. — Ну же! — рявкнула Ева. — Смотри на меня! Только на меня! Три звука, давай! — Твой голос... Дождь... Сердце стучит. Она выдохнула и чуть расслабилась. — Два запаха. — Свеча...Краска. Она чуть крепче прижала его ладонь к своей груди, возвращая ритм. Петя смотрел на неё, и постепенно, судорожно, рывками, его дыхание начало подстраиваться. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох. Минута, две, пять, она потеряла счёт времени. Просто сидела на холодном полу, прижимая его руку к себе, и дышала. За них двоих. Когда он наконец выровнялся, когда лицо его перестало быть бледным, а дыхание стало ровным, она откинулась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но паника отступала. И в тот момент, когда адреналин спал, её накрыло ледяное, отрезвляющее осознание. Она поняла, что наделала. Как можно было этого не заметить? Чёртову травму. Он видел не просто воображаемую Сущь, которую можно изгнать красивыми словами и свечками. Он видел кого-то реального. У него, мать его, было ПТСР, и, судя по всему, с признаками психотического спектра. Ева вспомнила тот первый раз, когда они встретились и тот раз, когда он пришел к ней ночью. Опухшие веки, кровавая россыпь лопнувших капилляров в уголках глаз, вздутая вена на шее. Слова о танцующей женщине. Признаки удушья. Пазл не сходился, Ева упускала нечто важное. И она, идиотка, вместо того чтобы разобраться, полезла в самое сердце его кошмара. Она зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от собственной глупости и жестокости. Он доверился ей. Пришёл к ней, как к последней надежде. А она едва не угробила его своим цирком. — Прости, — выдохнула Ева. — Я идиотка. Я не должна была… — Не… не надо, — перебил он хрипло. — Я сам… я не знаю, что это было. Она открыла глаза и посмотрела на Петю. Он сидел рядом, такой же обессиленный, бледный и мокрый от пота. Но живой. — Это была паническая атака, — тихо сказала она. — Это из-за прошлого, Петя. Из-за того, что ты пережил когда-то давно. Я без понятия, что именно за дерьмо там случилось, но мне искренне жаль, что с тобой это произошло. И мне жаль, что я полезла туда с этим зеркалом. Прости меня, пожалуйста, еще раз. Он слушал её молча. Смотрел куда-то в сторону, на стену. Потом перевёл взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на коленях. — Хватит извиняться, — резко сказал он. — Слышишь? Хватит. Ева замерла, не ожидая такой реакции. — Ты думаешь, я не знаю, что со мной что-то не так? — продолжил Петя, и голос его дрожал. — Я каждый день с этим живу. Каждую ночь. Но я не псих, поняла? Не псих. Я просто… я просто не могу это остановить. Она смотрела на него и вдруг поняла: для него это важно. Важнее всего. Признать себя условным психом равнозначно рухнуть окончательно. — Знаю, — тихо ответила Ева. — Ты не псих. — Тогда что со мной? — вырвалось у него. — Почему она приходит? Она замерла, прежде чем ответить. А ведь правда. Она знает, что с ним. Знает, как это называется, знает, как это лечится. Она — чёртов клинический психолог. Она знает техники, знает, как возвращать в реальность, как строить безопасное пространство. Всё, чему её учили годы учёбы и практики, уже было в её голове. Проблема лишь в том, что Петя никогда не обратиться к такой, как она за помощью. Для него это клеймо, приговор, признание себя больным. Единственный выход — врать. Лечить его по-настоящему но, под прикрытием эзотерики. Она уже обожглась один раз. Больше такого не повторится. — Это твоя память, — сказала Ева наконец. — Есть воспоминание, которое застряло в тебе, как заноза. Но с этим можно работать... Просто не так. Петя смотрел на неё долго. В его глазах была такая смесь недоверия, надежды и усталости, что у неё разрывалось сердце. — Я знаю, что облажалась, — тихо сказала Ева. — Но я прошу тебя... дай мне ещё один шанс. Петя не спешил отвечать, но в какой-то момент его плечи чуть расслабились, и он выдохнул. Долго, шумно, будто всё это время не дышал. — Ты правда думаешь, что сможешь помочь? — спросил он тихо, не открывая глаз. — Правда, — ответила Ева. Он помолчал. Потом усмехнулся. Устало и беззлобно. — Знаешь, я, наверное, первый раз в жизни рад, что ошибся. — В чём? — Думал, ты такая же, как все. А ты... — Петя открыл глаза, посмотрел на неё. В его взгляде уже не было прежней колючки. Только усталость и что-то очень похожее на благодарность. — Хрен знает, в хорошем смысле или нет, но другая. — Я постараюсь, чтобы в хорошем, — тихо сказала Ева. — Ладно. — Он кивнул сам себе, будто приняв решение. — Давай попробуем. — Спасибо. — Не за что. — Петя помолчал и добавил, отводя взгляд: — И... спасибо, что не сбежала. У Евы перехватило горло. Здесь не за что благодарить. Здесь только за что извиняться. Снова и снова. Она хотела сказать это вслух. Хотела закричать, что она идиотка, что зеркало было ошибкой, что она чуть не убила его своим цирком. Но слова застряли где-то внутри. Слишком тяжёлые, слишком страшные, чтобы выпустить их наружу. И вместо этого Ева просто кивнула и, поднявшись с пола, спросила: — Чай будешь? — Ага. Она пошла на кухню, загремела дверцей шкафа, доставая чашки, когда из зала донеслось: — А коньяк в услуги входит? Или за отдельную плату? Ева фыркнула, открывая холодильник в поисках возможной заначки. — Входит. По акции! И пока она оставила его, гремя фарфором на кухне, Петя остался сидеть на полу, впервые за долгое время с ощущением, что он не одинок.