Тварь

Ключ повернулся в замке только со второго раза, с сухим металлическим скрипом, будто и дверь не сразу соглашалась впустить их обратно. Ева толкнула её плечом и, не снимая пальто, пошла на кухню. Коробку с бутылкой поставила на стол, на миг согнулась над раковиной, прижала ладонь ко рту, будто пережидая спазм, и только потом дёрнула аптечку с верхней полки. Слишком старательно для настоящей тошноты, но достаточно правдоподобно для чужого ленивого взгляда. — О-о, — протянул Ряба, входя следом и явно наслаждаясь увиденным. — И тебя, что ли, прихватило? Ева не ответила и продолжила рыться в аптечке. Внутри, среди бинтов, зелёнки, пузырька валерьянки, старого градусника без колпачка и упаковки анальгина, лежали три таблетки снотворного. Маленькие, белёсые, почти невинные на вид. До смешного тихие вещи для того, что собирались сделать с живым человеком. — Ну чё, красивая жизнь пошла. Хозяина полощет, и шмару его следом. Прямо одна масть. — Заткнулся бы, — бросила Ева, когда таблетки выскользнули из блистера и оказались в её горячей ладони. Она позволила себе чуть обернуться. Ряба уже заметил бутылку и был поглощён ею целиком. Освободил её из тесной коробки, щурился, морщил лоб, крутил пробку. Потом дёрнул сильнее и что-то в его руках сухо хрустнуло. Пробка поддалась. Ряба сунул нос прямо к горлышку и шумно, с удовольствием втянул запах. Пользуясь шансом, Ева быстро выкрутила воду на горячую. Вода с резким, злым шипением ударила по эмали. Газовый котёл отозвался сначала глухим толчком где-то в стене и сиплым гудением, а потом таким железным дребезгом, что на секунду кухня оглохла сама от себя. Ева сразу схватила стакан и одним сильным нажатием раскрошила таблетки о край раковины. Под стеклом они хрустнули сухо и мерзко, и она взмолилась всем богам мира, чтобы Ряба был ровно настолько туп, каким любил казаться. — Ты что, ведьма, таблетки глотать не умеешь? Ева застыла. Она стояла к нему спиной и не видела, смотрит ли он на неё. Но в голосе его безошибочно уловила ленивое презрение пополам с любопытством. Когда вроде и неинтересно, а унизить всё равно приятно. И всё-таки это была не настороженность, не тревога и не страх. А значит, крошечный шанс у неё ещё оставался. — Ага, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос прозвучал беспечно. — Рвотный рефлекс. Ряба хмыкнул. — У меня брат такой же был. Он помолчал секунду, потом добавил с кривой, липкой ухмылкой: — Но он-то мужик, ему можно. А ты баба. А потом продолжил, уже довольнее: — У вас же, баб, рот обычно для другого натренирован. Или ты какая-то бракованная? Он засмеялся носом. Ева одним долгим усилием заставила себя молчать, стиснув зубы так, что в висках заломило. Потом быстро, будто ничего не случилось, смахнула серый порошок в ладонь, обернулась, поднесла руку ко рту, словно высыпала туда всю эту крошку, запила водой, показательно сглотнула и поставила стакан обратно в раковину. Но Рябе до её спектакля уже не было дела. Он поднёс бутылку ближе к носу, вертел и щурился в вязь чужих букв с той тупой, жадной сосредоточенностью, с какой такие, как он, всегда смотрят на всё импортное и дорогое. Как будто на этикетке будет написан не сорт, не выдержка и не год, а официальное подтверждение того, что он не просто дворовая шавка при чужом столе, а человек важный и авторитетный. — Здесь что-то не по-нашему, — сухо заключил он. Ева подошла ближе. Порошок в ладони уже начал липнуть к коже, к складкам пальцев, забиваться в линии жизни, как пыль, как мука, как что-то безобидное и одновременно совсем не такое. — Дай сюда, — сказала она. — Я прочитаю. — А ты что, шибко учёная будешь? — Да уж побольше тебя. Ряба скривился, но бутылку отдал. Ева взяла её и подошла к лампе у плиты. Поднесла бутылку ближе к глазам, будто и правда разбирала заморские завитки. — Ну? — нетерпеливо спросил он. — Подожди. Пальцами правой руки она повела по золотой этикетке, изображая чтение. Левой быстро всыпала порошок в горлышко. Не весь сразу, а в два коротких движения. Часть пыли осела на стекле. Ева увидела это и на секунду перестала дышать. Потом сразу стёрла пыль подушечкой большого пальца. Крутанула бутылку. Ещё раз. Порошок ушёл вниз, растворился почти сразу, как будто его там и не было. Только внутренний край горлышка ещё секунду казался ей слишком светлым. — Ну? — повторил Ряба, уже с раздражением. — Чего молчишь? Ева ещё раз чуть крутанула бутылку, чтобы порошок окончательно растворился, и только после этого повернулась. — Французский коньяк, — сказала она. — Старый. Коллекционный. Очень дорогой. — Это я и без тебя понял, — сказал он, уже протягивая свои лапищи к бутылке. Но Ева отвела её в сторону. Ряба ещё секунду смотрел на этикетку, потом на её лицо, потом снова на бутылку, и внутри у него, как по часам, жадность перетёрла остатки осторожности. — Дай сюда, — сказал он. — Нет. — Ты чё, пить её собралась? — спросил Ряба с ухмылкой. — А тебе-то какое дело? — Жалко такую вещь на тебя переводить. Он всё-таки подошёл ближе и взялся за бутылку. Ева опустила руки. — Да подавись, — сказала она устало. — Только если утром тебе за неё яйца выкрутят, я не при делах. Ряба растянул губы в довольной улыбке и потянулся за толстым стаканом с мутным дном. Налил на два пальца. Понюхал. Скривился уважительно. — Франция. Ева стояла, привалившись бедром к столешнице, и смотрела на его руку. Не дрогнет ли, не поставит ли обратно. Но Ряба был слишком предсказуем. Сначала пригубил, будто проверяя. Потом сразу отпил нормально. Со вкусом. С тем жадным, почти интимным вниманием, которое у него, кажется, вообще бывало только к алкоголю и к чужому унижению. — Будешь? — спросил он. — Нет, меня только отпустило. — Ах да, — хмыкнул Ряба. — У тебя ж сегодня мерси, пардон и ля проблевон? Ряба заржал, довольный собственной колкостью, и налил себе ещё. Сначала он пил медленно, с видом человека, который умеет отличить хороший коньяк по нотам дуба, сухофруктов, старой бочки и бог знает чего ещё. Потом быстрее, уже как человек, который боится, что вкус закончится раньше, чем он успеет присвоить себе всю эту красивую историю про Францию, выдержку и дорогую жизнь. Минуты шли мучительно медленно, будто время решило поиздеваться над ней. Ряба пил, облизывал губы, снова наливал, снова нюхал, а Ева стояла у столешницы и чувствовала, как у неё внутри медленно, липко поднимается паника. Три жалкие таблетки. Всего три. Старые. Пролежавшие чёрт знает сколько в аптечке рядом с валерьянкой и анальгином. А если мало? А если на такого кабана, как он, надо было не три, а шесть? Или десять? Или вообще не таблетки, а молоток? А если он только разомлеет, но не вырубится? А если, наоборот, успеет понять раньше, чем ноги его подведут? Она заставляла себя не смотреть на часы. Не смотреть на дверь. Не смотреть на его руки слишком пристально. Но тело всё равно считало за неё: один глоток, второй, сальная шутка, пауза, сигарета, ещё глоток. И вот наконец Ряба моргнул чуть дольше обычного. Ева даже не сразу поверила. Потом ещё через пару минут он потёр лицо ладонью. — Душно тут, — пробормотал Ряба. — Окно открой. — И без тебя… Он начал вставать и сел обратно почти сразу, будто передумал. Или ноги передумали за него. Ева стояла тихо. Не помогала. Не торопила. Ряба посмотрел на стакан. Потом на бутылку. Потом на Еву. И она почувствовала, как кровь на секунду леденеет. — Ты чё… — сказал он медленно. Но фраза не собралась. Ряба снова потёр лицо, глаза у него уже начали мутнеть. Рука со стаканом дрогнула. — Ты чё такая… — повторил он и опять не договорил. — Какая? — осторожно спросила Ева. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом хмыкнул. Неубедительно. Пьяно. Отмахнулся от собственной мысли, как от назойливого комара. — Никакая, — буркнул Ряба и допил остаток. Через пять минут его уже заметно вело. Голова потяжелела. Он начал промахиваться мимо пепельницы. Попытался встать и едва не врезался плечом в косяк. Дёрнулся, сел обратно, тяжело дыша. Глаза у него уже закрывались, но он боролся за эту последнюю крупицу контроля, которая была ему так дорога. — Сильная, сука, — сказал он, еле шевеля языком и тыча толстым пальцем в почти пустую бутылку. — Франция, — напомнила Ева. Он посмотрел на бутылку мутно, почти весело, а потом, икнув, повторил: — Да, Франция. Потом сделал ещё шаг в зал и кое-как сел на диван, как будто на секунду присел и сейчас встанет. Но не встал. Глаза закрылись, голова откинулась на спинку, руки бессильно упали вдоль тела. — Ряба, — позвала она тихо. Никакой реакции. — Ряба. Он приоткрыл глаза. Попытался сфокусироваться. Веки дрожали, зрачки не слушались. Он хотел ответить. Или не хотел. Не успел. Дыхание его стало ровным, тяжёлым, и он медленно, всем весом, сполз набок, завалился на подлокотник дивана. Ева подождала ещё. Потрогала его за плечо. Толкнула сильнее. Ничего. Тогда она отошла на шаг и впервые за весь этот вечер позволила себе вдохнуть полной грудью. Получилось плохо. Она посмотрела на бутылку на столе. Тёмное стекло стояло там, уже не праздничное, не французское, а просто как вещь, которая теперь пахла уликой. Стакан стоял рядом. На донышке ещё угадывался золотистый остаток. Ева схватила бутылку. Вылила остатки в раковину. Алкоголь шёл тяжело, густо, с дорогим сладковатым запахом, от которого её чуть не передёрнуло. Всё это хозяйское, привозное, подарочное дерьмо уходило в слив так просто, что стало даже обидно. Стакан она сполоснула дважды. Потом ещё раз. Поставила сушиться вверх дном. Ева судорожно сунула в карман пальто ключ и фонарь, закрыла дверь, но остановилась. Так нельзя. Если уйти просто так, даже Ряба, когда продерет глаза, поймёт, что она сбежала. А сбежавших ищут иначе. Быстрее и злее. Ева выдохнула и вернулась в комнату. Посмотрела на диван, на стол, на его тяжёлое, откинутое назад тело. И вдруг очень ясно поняла, что именно должна оставить после себя. Она подошла к столу и резко смахнула на пол пустую бутылку. Та ударилась о линолеум и разлетелась. Ряба даже не шевельнулся. Потом опрокинула стул. Пнула его ещё раз, чтобы тот врезался в батарею. Выдернула ящики комода, вывалила на пол бельё, косметичку, сигареты, зажигалку, ложки, мелочь. Потом замерла. Недостаточно. Ева поднесла руки к шее. Многоярусное ожерелье всё ещё висело на ней как ошейник, тяжёлое и холодное. Она взялась за него обеими руками. Рванула. Нитка треснула, и бусины посыпались градом, застучали по полу, запрыгали в разные стороны, раскатились под стул, под батарею, под диван. Теперь лучше. Потом сняла одну туфлю и швырнула к двери. Вторую оставила у кровати. Серьгу выдрала из уха так резко, что мочка сразу обожглась болью. Стянула вечернее платье, нашарила в шкафу первый попавшийся растянутый свитер, натянула через голову, даже не глядя, какая сторона передняя. Быстро застегнула молнию на джинсах и уже хотела уходить, как пятка вдруг встала на что-то острое. Она дёрнулась и зло зашипела сквозь зубы. Не от боли даже, а от того ледяного, мгновенного ужаса, который всегда приходит раньше боли, когда тело ещё не поняло, порезалось оно уже или только сейчас порежется. Ева резко отняла ступню. На грязном линолеуме, среди вывернутого тряпья, сигарет, бусин и вилок, лежал её ритуальный нож. Вещь ещё бабкина, почти церемониальная, созданная не чтобы резать живое, а чтобы лежать для антуража на чёрной ткани рядом со свечой и производить впечатление на доверчивых дур. Ева потянулась, чтобы поднять его, и тут же отдёрнула руку, как от горячего утюга. Зачем ей нож? Что она вообще собралась с ним делать? Пугать ночной воздух у речного вокзала? Ряба вырублен. Жигалин сейчас, скорее всего, блевал в свой мраморный унитаз, а Лидия спала и видела, как Ева завтра, в назначенный час, явится на причал с ключом в кармане и лицом послушной идиотки. И всё-таки она присела на корточки и попробовала нож в руке. Слишком лёгкий. Слишком тонкий. Слишком изящный. Почти театральный. Она всё ещё пыталась думать о нём как о бутафории. Но бутафория не бывает такой острой. Не бывает такой тихой. Не лежит так смирно, будто уже заранее знает, что рано или поздно её всё равно пустят в дело. Ева подумала ещё секунду, наспех натянула сапоги и попробовала запустить нож в голенище. Нож легко лёг вдоль ноги, холодный, почти незаметный. Она осторожно встала. Прошла два шага. Не вывалился. Она ещё раз посмотрела на квартиру. На Рябу. На тишину, которую сама здесь устроила. Потом вышла за дверь и быстро пошла вниз, не позволяя себе думать ни о чём до самого речного вокзала. Чем ближе она подходила к реке, тем ощутимее становилась вода. Не из-за шума даже, а из-за воздуха. Он был густым, сырым, с привкусом ила, ржавчины и чего-то старого. Дорога пошла вниз. Асфальт сменился растрескавшейся плиткой, потом досками, потом опять бетоном. С Волги дуло так, что холод быстро добрался под пальто и лёг на спину мокрой ладонью. Где-то далеко прогудел теплоход или буксир. Совсем глухо, низко, так, будто кто-то под водой простонал во сне. Речной вокзал встретил её не пустотой даже, а тем мёртвым, государственным недоживанием, которое бывает только в таких местах. Ева достала фонарь. Луч дрогнул и осветил пустой пост охраны. Там должен был кто-то сидеть. Хотя бы для вида. Хотя бы по инструкции. Но за стеклом не было никого. И, судя по пыли, уже давно. Камеры хранения тянулись в несколько рядов. Серые, обшарпанные, с облупившейся краской. Некоторые дверцы были приоткрыты. Изнутри пахло сыростью, мокрой бумагой, плесенью и чужим, давно забытым барахлом. Одна из дверец в дальнем ряду вдруг сама, без всякой причины, качнулась и тихо хлопнула обратно. Ева так резко повела фонарём в ту сторону, что луч полоснул по стене и ослепил её отражением в стеклянной перегородке. На секунду ей показалось, что там кто-то стоит. Но это была она сама. Только слишком бледная. Ключ дрожал в руке. Номер на нём она уже знала почти наизусть. И всё равно посмотрела ещё раз. Потом пошла вдоль рядов, считая под нос, как ненормальная. Один номер. Второй. Третий. Поворот. Ещё ряд. Где-то за стеной капала вода. Где-то далеко, со стороны реки, лязгнул металл. Ева замерла. Послушала ещё секунду. Ничего. Пошла дальше. Она остановилась так резко, что сама чуть не врезалась в дверцу. Номер совпал. Ева подошла ближе. Ключ вошёл не сразу. Замок заело. Она выругалась сквозь зубы, дёрнула сильнее. Ничего. Потом ещё раз, но уже двумя руками, забыв про ногти, про фонарь, про всё. Луч мотнулся и запрыгал по соседним дверцам, как испуганное животное. И только на третий раз раздался щелчок. Ева потянула дверцу на себя. Внутри стояла дорожная женская сумка. Не чемодан с кладом. Не дипломат с компроматом. Не железный ящик, не сейф. Просто сумка, с которой можно поехать на дачу, к тётке, в больницу, на рынок за картошкой. Ева вытащила её наружу и поставила на бетон. Молния пошла туго, и сумка открылась не сразу. Первой из неё выскользнула тетрадь с потёртыми углами, как у школьного журнала или счётоводной книги из райпо. Ева взяла её липкими от волнения или речной сырости пальцами и открыла. Женский тонкий, аккуратный почерк. Имена. Даты. Суммы. Короткие пометки на полях. Стрелки. Снова имена. Сначала это ещё можно было принять за чужую бухгалтерию. За странную, нервную тетрадь осторожной женщины. Но потом она увидела одну фамилию. Потом другую. Потом третью, уже знакомую слишком хорошо, чтобы ошибиться. И внутри у неё медленно, ледяно поползло вниз, к самому низу живота, туда, где страх живёт вместе с тошнотой. Она перевернула страницу. Ещё одну. На следующей увидела короткую пометку карандашом, почти вдавленную в бумагу так, что осталась борозда, будто писали не ручкой, а гвоздём. Ева резко захлопнула тетрадь. Не здесь. Не сейчас. Она вскрыла конверт с фотографиями ногтем. Бумага поддалась с сухим, почти стыдным звуком, как трещина на засохшей корке. На первой фотографии стояли двое мужчин у машины. Не позируют. Просто стоят слишком близко к тому, к чему стоять не должны. На второй был чей-то кабинет. На стенах карты, на столе пепельница, полная бычков, и одна тяжёлая рука с перстнем лежит на подлокотнике кресла. На третьей чье-то рукопожатие. Ева нащупала ещё кассеты, сложенные вчетверо документы, паспорт на чужое имя, билеты, деньги. Всё это вдруг перестало быть вещами. Стало внутренностями. Чужими, влажными, ещё тёплыми внутренностями. Как будто она засунула руку в чью-то грудную клетку и теперь боялась вытащить, чтобы не выпало что-то, без чего уже нельзя будет жить. И всё-таки вытащила. Ева подняла голову. Проход между рядами был пуст. Только тени. Только тяжёлый речной холод. Только звук воды за стеной, будто кто-то большой и тёмный ворочался внизу и всё слышал. Она быстро, почти жёстко, застегнула сумку, подняла её, и та сразу потянула руку вниз, как если бы в ней лежали не бумаги, а чьи-то кости. Ева перехватила фонарик, сумку, ключ, развернулась и пошла к выходу. Луч света прыгал перед ней по бетону, по дверцам, по её собственным сапогам. В дальнем конце ряда опять что-то скрипнуло. На этот раз она даже не обернулась. Ева дошла до поворота. Потом до кассового зала. Потом до турникетов. И только там, уже почти выбравшись, позволила себе один короткий, предательский выдох. И вот тогда из темноты сказали: — Не тяжела ли ноша, Дуня? Она оцепенела. Потому что так её мог звать только один человек.