Тварь

У самого входа в особняк её встретил охранник. — Наверх, — сказал он. — А Жигалин? — Сергей Михайлович занят. Велел, чтобы вы переоделись. Он проводил её по лестнице, открыл дверь, кивнул внутрь и ушёл. Войдя в комнату, Ева краем глаза заметила платье, лежавшее на кровати. Вот только почти не задержала на нём взгляда. Потому что сразу поняла: это была спальня Ирины. Она поняла это даже не по мебели, а по тому, как здесь всё стояло. Слишком целое. Слишком нетронутое. Как в музее, который открыли для одного посетителя и забыли закрыть. Тяжёлая итальянская мебель из лакированного дерева, которую привозили за валюту и ставили на века. Хрустальная люстра, которая не мылась годами, и оттого её подвески блестели тускло, с налётом пыли. В воздухе пахло старым шёлком, пудрой и той особой затхлой сладостью, которая бывает у вещей, слишком долго хранящих женское отсутствие. Так пахнут шубы в нафталине, которые никто не носит, коробки с итальянскими туфлями, уже вышедшими из моды, и чужая жизнь, которую не решились ни выбросить, ни пережить. «Если женщину держали как вещь, — всплыли в голове слова Лидии, сказанные будто между прочим, — она, наверное, постаралась спрятать хотя бы то, чем вещи отпирают». Чем обычно отпирают вещи? Ключом. Маленьким, незаметным, металлическим. Тем, который можно спрятать в шкатулке, зашить в подкладку платья, приклеить под столешницу или всунуть в плинтус. Следуя этой мысли, Ева медленно оглядела комнату, и каждая вещь в ней теперь показалась ей не просто вещью, а возможным тайником. Первой в глаза бросилась фарфоровая шкатулка на туалетном столике. Большая, с трещиной по боку, купленная, наверное, ещё в те времена, когда такие вещи были дефицитом. Ева открыла её. Пуговицы, сломанная брошь, два пустых крючка от серёг, бусина, старая пудра, высыпавшаяся из коробочки в розоватую пыль. Ничего. Она закрыла шкатулку, перевела взгляд на кровать. Откинула покрывало и подушку, приподняла край матраса, но под ними снова ничего не было. Тогда она полезла в шкаф. Трёхстворчатый, под красное дерево, с зеркальной створкой, которая уже начинала темнеть по краям. Ева открыла одну дверь, потом вторую. Внутри висели платья с ярлыками, которых сейчас уже не найти. Вещи, которые когда-то стоили целое состояние, а теперь висели как экспонаты. Ева перебирала вешалки одну за другой, пальцами ощупывая карманы, швы, подкладки. Но снова ничего не находила. Она присела перед нижним ящиком комода. Тот выдвинулся с сухим, стариковским стоном. — Да что же ты могла спрятать такого, — сказала Ева уже вслух, перебирая бельё, платки, перчатки, и снова не находя ничего стоящего. Она вернулась к шкатулке, снова открыла её, проверила на двойное дно, уже злясь на себя, на Лидию, на этот дом, который всё время говорил загадками. Но в шкатулке всё было по-старому. Ева уже почти сдалась, когда взгляд упал на кресло у окна. Оно стояло как-то слишком отдельно. Не у туалетного столика, не у кровати, а просто у окна, чуть в стороне. Будто на нём сидели не для красоты и не для удобства, а чтобы ждать. Долго и, наверное, безнадёжно. Она подошла, опустилась на корточки, провела рукой под сиденьем. Дерево, шляпка гвоздя, затёртая ткань снизу. Ева уже хотела встать, когда пальцы зацепились за что-то жёсткое, не деревянное. Очень маленькое. Узкое. Сердце дёрнулось. Ева просунула руку глубже, царапая кожу о скобу. Ничего. Предмет исчез. То ли был, то ли нет. Она села на пол, наклонила кресло набок. Внизу, с изнанки сиденья, ткань была подшита грубо, по-домашнему, но один угол расходился, будто когда-то его распарывали и потом зашивали не теми руками, что шили всё остальное. Ева уже потянулась к шву, когда дверь открылась. Она вздрогнула так сильно, что кресло глухо стукнулось ножкой о паркет, а сердце, казалось, остановилось на секунду, чтобы потом заколотиться с утроенной силой. На пороге стояла экономка. Лет ей было столько, что возраст уже переставал быть числом и становился свойством лица: сухая кожа, мелкие морщины у рта, серые волосы, стянутые на затылке в тугой узел. Руки с синими прожилками, плоские, сильные, как у женщин, которые всю жизнь не жили, а застёгивали, отмывали, поднимали, прибирали за чужими капризами и чужой бедой. Увидев Еву на полу, с перекошенным креслом и платьями, вываленными из шкафа, она не вскрикнула, не ахнула, а только остановилась и посмотрела так, будто увидела не беспорядок, а закономерность. Экономка молча смерила Еву взглядом, а потом всё-таки сказала: — Вы бы ещё стены простучали. Ева медленно выпрямилась. Внутри всё кипело: злость на себя, на этот дом, на тупую, бессмысленную возню в чужой пыли. — А что, нельзя? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая колючая, почти детская дерзость, что экономка на секунду приподняла бровь. — Можно всё, — сказала старуха. — Пока вас не поймали. Экономка вошла в комнату, склонилась, подняла с пола одну перчатку, потом другую. Сложила на покрывало. Каждое движение точное, неторопливое, будто перед ней был не разгром, а обычная работа по дому. Ева смотрела на неё, не мигая. — И что, побежите докладывать? — Если бы я всегда бегала докладывать, — экономка расправила платье и аккуратно положила его на кровать, — в этом доме уже не было бы с кем разговаривать. Потом она подошла к креслу, которое Ева всё ещё держала за спинку, и медленно, без суеты, поставила его на место. — Садитесь, — сказала старуха, и в голосе её появилась та самая хозяйская нотка, против которой спорить было бесполезно. — Волосы вам надо убрать. Не воронье же гнездо на голове понесёте. Ева медленно села. Кресло было ещё тёплым от её рук и от того короткого, почти счастливого движения, когда она думала, что наконец нашла то, что было спрятано. Экономка встала у неё за спиной и молча провела расчёской по волосам. Ева смотрела в зеркало на отражение старухи, на её сжатые губы, на морщины, которые словно углубились за эту минуту, и почувствовала, как внутри, под раздражением, шевельнулся интерес. Не доверие, до него было далеко, но что-то рядом. — Так, значит, не побежите докладывать? — А вам от этого легче? — Экономка не подняла глаз, продолжая расчёсывать. Ева усмехнулась, нервно, сухо. — Нет. Мне вообще от вас тут мало что легче. — Тогда зачем роетесь? Вопрос был задан так буднично, что соврать на него красиво стало невозможно. Ева только пожала плечами. — Ищу. — Что? — Если бы знала, что именно, уже нашла бы. Расчёска замерла на секунду. Потом пошла дальше. — Тут уже искали до вас, — сказала экономка. — И не нашли? — Нашли. Только не то. — Значит, было что искать. — В богатых домах у женщины всегда есть что прятать. Если ума хватает. — А у неё хватало? Экономка подняла глаза на их общее отражение в зеркале. В её взгляде мелькнуло что-то, не боль, не злость, а скорее усталое, давно выстывшее сожаление. — Дурой не была. — Значит, прятала. Старуха поджала губы, будто Ева всё ещё говорила не о том. — Значит, уходить собиралась не с пустыми руками, — выдохнула экономка, и голос её дрогнул. У Евы внутри что-то стянулось. Холодно, туго, как перед тем, как падаешь в обморок. — Уходить? — переспросила она тихо. Экономка подняла на неё глаза. Спокойные, старые, почти равнодушные. — Далеко от его псов не уходят. Ева сглотнула. Во рту пересохло, как после долгой дороги. Старуха разделила волосы на пряди и начала собирать их на затылке. Потом взяла первую шпильку. Вставила в волосы. Металл царапнул кожу головы, и Ева вздрогнула, то ли от боли, то ли от нетерпения. — И... её вернули? А потом что? Заперли? Не выпускали? Что с ней делали? Экономка посмотрела на неё странно. Не зло. Почти устало. Как смотрят на ребёнка, который задаёт взрослые вопросы, ответы на которые ему всё равно не помогут, но всё-таки продолжила: — Делали то, после чего люди обычно начинают говорить. Ева смотрела на неё, не мигая. — Сколько? — спросила она. — Сколько дней? Рука у старухи замерла. — Не один вечер. И не одну ночь. Они думали, сломается. Все ломаются, если правильно взяться. Воздух в комнате стал тяжелее, вязче. Запах пудры и пыли вдруг показался совсем тошнотворным. — Но ведь Ирина не сказала. — Нет. — И тогда они её убили? Старуха покачала головой. Шпилька снова вошла не туда. Больно. Острым, злым уколом в кожу. — Не успели. Ева уставилась на неё. — Что значит — не успели? Экономка посмотрела ей прямо в лицо. В её сухих, выцветших глазах не было ни жалости, ни торжества. Только та самая усталость, которая бывает у людей, проживших слишком долго в доме, где стены помнят чужие крики. — Она поняла, что живой её не оставят, пока не скажет. И опередила их. — Подождите, — сказала Ева хрипло. — Вы хотите сказать… Она запнулась. Слова не складывались. Не помещались в голове. Комната вокруг сделалась чужой, ещё более чужой, чем минуту назад. Платья в шкафу, пудра в шкатулке, кресло, где она сидела и ждала, всё это вдруг наполнилось другим смыслом. Договорить Ева не смогла. Потому что договоритьзначило бы признать по-настоящему. Признать, что Ирина не просто умерла после побега, а что её вернули, от неё чего-то добивались, а она не сказала. И предпочла смерть тому, чтобы это отдать. Экономка воткнула последнюю шпильку и только потом тихо добавила: — Я хочу сказать: если бы она ушла с пустыми руками, может, и жила бы ещё. У Евы по спине прошёл холод. Тот самый, от которого волосы на затылке встают дыбом, даже если ты не веришь ни в призраков, ни в богов, ни в справедливость. Она так и сидела на кресле у зеркала, посреди комнаты, глядя на старуху, на кровать, на шкаф, и чувствовала, будто всё вокруг вдруг стало другим. Экономка уже отвела взгляд. Словно сказала всё, что собиралась, и тут же захлопнула это обратно, как захлопывают крышку кастрюли, чтобы не выкипело наружу лишнее. — Снимайте, — сказала она, кивнув на одежду Евы. — Что? — Всё. Вас велено переодеть. — Она отвернулась к кровати, взяла платье. — И побыстрее. У вас мало времени. И у меня тоже. Эта будничность старухи ударила Еву сильнее, чем сами слова про Ирину. Как будто ничего не случилось. Как будто после такого всё ещё можно просто встать, стянуть свитер, влезть в чужое платье и пойти вниз. Ева медленно поднялась. Пальцы плохо слушались. Она дёрнула молнию на джинсах, взялась за свитер с высоким воротом, стянула через голову, стараясь не сбить свежезаколотые волосы, и, оставшись в одном белье, вдруг слишком остро почувствовала на себе сухой, неподвижный взгляд экономки. И именно в эту секунду поняла, что старуха смотрит не просто на неё. На шею. Туда, где над ключицами алели старые жёлто-багровые пятна. Старуха не ахнула. Не отвела глаз. Только её рука, державшая платье, на секунду замерла. Совсем чуть-чуть. Но страх внутри Евы дёрнулся и мгновенно перекинулся в другое. В стыд, в злость, в то короткое, колючее желание укусить первым, пока не укусили тебя. — Что? — спросила Ева слишком резко. — Первый раз такое видите? Экономка перевела взгляд с её шеи на лицо. — На Ирине таких не было. И Ева ответила сразу, почти зло, уже не разбирая, кого именно хочет уязвить: старуху, Петю или саму себя. — Так может, потому что я не Ирина. — Нет, — сказала экономка сухо, беря с кровати платье и туго застёгивая его на Еве. — Просто Сергей Михайлович портит иначе. А это уже чья-то личная самодеятельность. Ева вдруг остро, до рези под ложечкой, захотела ответь, сказать что-нибудь едкое, защитить себя от этой старушечьей проницательности, но слова застряли где-то в горле, и оттого она молча смотрела, как экономка отвернулась к комоду, выдвинула ящик и достала тяжёлое многоярусное ожерелье. А потом взяла его морщинистыми руками, отчего оно закачалось и камни глухо ударились друг об друга. Жемчуг лёг на шею тяжело, почти грубо. Первый ряд. Второй. Третий. Четвёртый. Камни холодно ткнулись в кожу. Нижний ярус закрыл ключицы, верхний лёг почти под самый подбородок. Ева с трудом сглотнула. Ощущение было такое, будто на неё надели не ожерелье, а ошейник. Тяжёлый выставочный ошейник, который надевают на породистую суку перед тем, как вывести на случку. — Почему вы помогаете мне? — вдруг спросила она. Экономка даже на неё не не посмотрела. Только её пальцы с распухшими суставами надавили резко, и замок щёлкнул, как капкан. Ева почувствовала, как жемчуг сдавил горло и надавил на яремную вену. — Почему метки прячу? — Нет, — Ева перевела дыхание. — Хотя и это тоже. Старуха подтянула украшение чуть выше, пряча последний желтоватый след. — Я вам не помогаю, — сказала она. — Я вас предупреждаю: полезете туда же, куда полезла Ирина, ляжете рядом с ней. У Евы на секунду перехватило дыхание. Не от угрозы даже, а от той сухой будничности, с какой это было сказано. Как будто речь шла не о смерти, а о лестнице, на которой можно свернуть шею, если ступить не туда. Экономка отступила на шаг и оглядела сделанное: жемчуг на шее, платье на плечах, причёску на затылке. Она сделала это тем же выражением, с каким, наверное, каждый день смотрела на накрытый стол или правильно застеленную постель. — Идите, — сказала старуха. — Вас уже ждут внизу. Ева не стала спорить и вышла в коридор, спустилась на один пролёт, потом на второй. Внизу, в холле, уже горел свет, доносились голоса. Охранники сухо переговаривались у входа, голос Жигалина отдавал какие-то распоряжения. Ева замерла на последней ступеньке. Ей нужно было спуститься. Улыбнуться. Ступить каблуками на мраморный пол холла, вдохнуть запах его одеколона и дорогой мебели и стать такой же, как все, кто выживает в этом доме: невидящей, неслышащей, не помнящей. Но она не спустилась. Потому что Ирина умерла не за деньги и не за бумажки. Она умерла за то, что сумела спрятать лучше, чем прятала себя. Так, что не нашли даже после всего, что с ней сделали. Значит, там лежало нечто большее, чем просто улика. Нечто, ради чего стоило молчать до последнего вздоха. Нечто, ради чего можно было предпочесть жизни смерть. Ева в последний раз посмотрела на лестницу, ведущую вниз, туда, где её уже ждали, и шагнула в тёмный коридор слева. Тот самый, что вёл в старое крыло. Тот самый, что петлял, сужался, но в конце концов выводил к детской. Как и в тот раз, дверь в детскую снова была не заперта, словно ждала кого-то. Как и в тот раз, у стены стояла низкая кроватка, оставшаяся здесь памятником чьей-то несбывшейся, но упрямой надежды. Не смятая, не обжитая, застеленная ровно, почти казённо, как в витрине мебельного магазина. Ева обыскала всё. Сначала делала это торопливо. Потом уже методично, почти тупо, только потому что тупая последовательность иногда спасает, когда ум начинает сбоить. Она выдвинула ящики комода. Перетряхнула всё детское бельё, открыла коробки, шкатулки, пощупала под матрасом, за спинкой кроватки, под ковром, внизу платяного шкафа. Ничего. Только пыль. Ненужные вещи. Чужая жизнь, даже не прожитая, только приготовленная впрок и оставшаяся гнить в ожидании. Она выпрямилась посреди комнаты и на секунду просто закрыла глаза. Зря. Всё зря. Ева уже почти со злостью повернулась к двери, когда взгляд зацепился за детскую кроватку. Кукла лежала там, поверх покрывала, наискось, как кладут в постель то, чем пытаются заполнить пустое место. Не забытая ребёнком, а скорее оставленная взрослой рукой, которая слишком долго не хотела смириться с тем, что комната так и останется без хозяйки. Тряпичная, с потемневшим лицом, с косами из выгоревшей шерсти, в платьице когда-то белом, а теперь цвета старой молочной плёнки. На переднике красовался кармашек, на котором кто-то вышил две тёмные ягоды на одной зелёной нитке. Ева застыла. Черешня. Лидия. Петя. Подсказки, которые они бросали мимоходом, как будто не всерьёз, но каждая сворачивала туда, где эта ягода значила больше, чем просто узор на ткани. Всё, что она знала об Ирине, всё, что ей шептали, всё вело сюда, в этот выцветший рисунок на тряпичной игрушке. Она взяла куклу в руки. Игрушка была лёгкая, пустая, ничем не выдающая в себе тайник. Ева перевернула её, сунула пальцы в маленький кармашек под вышитой черешней, но там было пусто. Тогда она полезла глубже, почти до ярости, будто пустота могла передумать, если надавить сильнее. Ничего. — Сука, — выдохнула Ева сквозь зубы и чуть не швырнула куклу обратно на подушку. Но удержала. Потому что в ту секунду, когда пальцы скользнули по подолу, она почувствовала, что один участок под платьем, как и у кресла, был подшит иначе. Не так, как всё остальное. Не фабрично, а грубым, домашним ручным швом. Ева поднесла куклу ближе. Нитка почти в цвет, но стежки живые, неровные, с маленькой торопливой кривизной. Руками шов подцепить не вышло. Ноготь скользнул, ткань только смялась. Она стиснула зубы, подняла свободную руку к голове и нащупала шпильку. Металл больно царапнул кожу. Одна прядь тут же ослабла и сползла к щеке. Ева перевернула куклу и осторожно подсунула острый конец шпильки под самый край стежка. Нитка не поддалась сразу. Потом дёрнулась. Пошла. Один стежок. Второй. Третий. Шов разошёлся ровно настолько, чтобы под тканью образовалась тёмная щель. Снаружи этого не было видно, потому что сверху всё ещё лежало платье и складка фартука. Но Ева знала: там внутри точно есть полость. И ровно в тот момент, когда она попыталась протиснуться в образовавшуюся щель пальцами, дверь за её спиной со скрипом открылась. Ева вскинулась так резко, что шпилька выскользнула у неё из пальцев и звякнула о пол. На пороге стоял Жигалин. Без пиджака, в рубашке. Слишком живой для комнаты, где всё ещё пахло чужим отсутствием. Он прикрыл за собой дверь, но не до конца. Остановился, оглядел детскую, потом Еву. — А я, Дуня, думаю, куда тебя унесло, — хрипло сказал он. Она не обернулась сразу. Только медленно убрала пальцы из складок кукольного платья. Шов, почти распущенный, скрылся под тканью снова. Она не успела достать то, что лежало внутри. Но и не закрыла. Просто прижала пальцы к распоротому шву, как зажимают рану, чтобы кровь не хлынула пуще. — Любишь ты, Дуня, покойников тревожить, — сказал Жигалин, подходя ближе. — Сначала в кабинете мне цирк устроила, теперь сюда приползла. — Я ничего не устраивала. — Нет? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривая и безрадостная. — А мне показалось, как раз это и сделала. — Помнишь, что ты тогда сказала? — продолжил Жигалин, и вдруг его голос изменился. Стал тоньше, выше, издевательским, мерзким. — «Она стоит за вашей спиной. Она смотрит на вас». Он передразнил её, с точностью пародиста, который долго репетировал этот номер, и глухо расхохотался. Не громко, а так, как смеются над собой, когда уверены, что никто не посмеётся с ними на равных. — В тот раз ты была довольно убедительна, — признал Жигалин. — А это значит либо ты и правда очень одарённая женщина, либо кто-то рядом с тобой оказался непростительно болтлив. Ева сглотнула. У неё пересохло во рту, язык прилип к нёбу. В голове мелькнула мысль о Пете. Неужели Жигалин знает, что ей помогали? Или это просто проверка, ловушка, чтобы она сама себя выдала? — Некоторые вещи можно почувствовать и без слов, — попыталась выкрутиться она. Голос прозвучал ровно, но она сама слышала, как в нём дрожит тонкая, едва уловимая фальшь. — Можно, — легко согласился он. — Особенно если заранее сказали, где нюхать. Он протянул руку и забрал у неё куклу. Не вырвал, а просто взял, как берут вещь у ребёнка, не спрашивая разрешения. Ева почувствовала, как внутри всё оборвалось. Если он повернёт куклу, если заглянет под платье, если заметит, что ткань разошлась, то всё кончится здесь и сейчас. Не будет ни тайника, ни завтрашнего дня. Будет только подвал, крики и её собственный голос, который сорвётся на хрип, когда он начнёт спрашивать. — Сентиментальная бабья дрянь, — сказал он. — Она хотела дочь, представляешь? Купила этих… — он брезгливо потряс куклу, — загодя. Ева смотрела только на его руку. Он держал куклу как попало. Пока ещё как попало. Но ещё чуть-чуть и повернёт. Ещё одно ленивое движение и он увидит, что под платьем разошлась ткань. Ещё секунда. Ева должна была что-то сделать. Должна была отвлечь его. Заставить смотреть не на куклу, а на неё. Любой ценой. Даже если придётся подойти ближе, чем хотелось. Даже если от его запаха, от его близости начнёт тошнить. И тогда она сделала то, за что в любой другой день возненавидела себя. Она шагнула к нему. Ближе, чем следовало. Ближе, чем на самом деле могла выдержать. — Но вы же не за куклой сюда пришли, — мягко сказала Ева. Голос не дрожал. Она заставила его не дрожать. Жигалин поднял бровь. Перестал смотреть на игрушку. Теперь смотрел только на неё. Ева сделала ещё полшага. Между ними почти не осталось воздуха. Её рука легла поверх его руки, сжимавшей куклу. Потом она очень медленно, как будто это было частью той же игры, потянула куклу на себя и почти ласково отобрала. А после, не отрывая глаз от его лица, ни на секунду, завела куклу себе за спину. Движение вышло дразнящим, почти детским, как будто она прятала не старое тряпичное тело с распоротым животом, а что-то, что не хотела отдавать именно ему. Жигалин усмехнулся. Положил ладонь ей на талию. Тяжело, по-хозяйски. Будто проверял, правда ли она подошла так близко сама или ему просто показалось. Ева не отшатнулась. Хотя всё тело хотело именно этого. Он поднял вторую руку. Коснулся пальцем её шеи, прямо поверх тяжёлого ожерелья, там, где жемчуг ложился на ключицы тяжёлыми, тугими нитями. Провёл по камням, чуть подцепил их, как будто проверял, насколько крепко они сидят на горле. Потом взялся за него всей рукой и притянул Еву ближе, словно притягивая нашкодившую собаку за ошейник. Металл больно вдавился в кожу, жемчужные звенья сжали горло. Шею сдавило, и она приподняла подбородок, чтобы ухватить больше воздуха. — А ты, оказывается, умеешь удивлять, — сказал он почти у самого её рта. Ева смотрела на него и чувствовала, как внутри у неё всё отказывается, всё хочет вывернуться, сжаться, исчезнуть. Но правая рука за спиной уже вошла в щель. Пальцы нащупали край ткани распущенного шва, уже протиснулись внутрь. Ткань поддалась ещё чуть-чуть и вдруг металл. Маленький. Острый. Холодный. Наконец она подцепила ключ из распоротого шва и сжала его в ладони так, что побелели косточки. Сердце ударило в грудь так сильно, что ей показалось: сейчас он увидит это прямо в лице. Увидит, как прыгает жилка на шее, как расширяются зрачки, как она замирает на долю секунды слишком явно. Но он не увидел. Он смотрел на её губы. Он уже думал не о кукле. И даже не о том, почему она здесь. Он думал только о том, что она сама шагнула ему навстречу, и это сейчас было единственным, что её спасало. — Не сейчас, — сказала Ева тихо и сама удивилась тому, насколько двусмысленно прозвучала эта фраза. Не как отказ, а как обещание, которое он сам достроит в своей голове. Впрочем, сейчас ей это было только на руку. Его рот дёрнулся в довольной, ленивой усмешке. Но он не отпустил колье сразу. Пальцы ещё секунду скользили по тяжёлым ярусам, как будто он уже примерял, где и как будет тянуть их в следующий раз. — Ты становишься смелее, Дуня, — хрипло сказал Жигалин, наконец убирая руку от её шеи. — Мне это нравится. Ева ничего не ответила. Потому что если бы открыла рот, её бы, вероятнее всего, стошнило прямо на его туфли. — Пойдём, — сказал он, уже беря её под локоть. — Нас заждались. Ева вышла из детской, чувствуя, как ключ впивается в ладонь. Маленький. Дешёвый. Почти смешной на вид. И всё же именно он сейчас был единственным, чего Жигалин по-настоящему не видел. Единственной вещью в этом доме, которая уже ему не принадлежала. Он ещё этого не знал. Но игра только что впервые дрогнула не в его сторону.