Тварь

Прошла почти неделя. Ряба поселился в квартире не как человек и даже не как гость, а как плесень, разрастаясь с каждым днём всё шире. Сначала притащил свою кружку с отколотым краем, потом пачку дешёвых сигарет, бритвенный станок, вторую куртку, ботинки, зубную щётку в мутном стакане. Всё это произошло так незаметно, будто он не въехал, а выполз из щелей вместе с тараканами. А потом также незаметно на двери её спальни появился замок. Обычный, хозяйственный, блестящий, с жёлтым ключиком. Ряба прикрутил его сам, насвистывая себе под нос, пока Ева сидела на кухне и смотрела, как он возится с отвёрткой. — Это ещё что? — спросила она тогда. Ряба даже не обернулся. — Чтоб тебя утром там же находить, где вечером закрыли. Сказал он это таким тоном, будто речь шла не о человеке, а о собаке, которая по ночам грызёт хозяйские тапки. Ключ, конечно, остался у него. Иногда, лежа без сна, она слушала, как Ряба возится на кухне, шлёпает по полу в носках, кашляет, плюёт в раковину, включает воду, потом выключает. И от этого было особенно мерзко: он снаружи ходит как хочет, курит у форточки, а она внутри, в своей же комнате, как вещь, которую убрали с глаз до утра. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он наслаждался. Не открыто. Не смело. А по-своему, мелко, крысино. Мог лишний раз погреметь ключом перед её носом. Мог вечером задержать руку на двери на секунду дольше, будто давал ей время почувствовать, что сейчас её закроют. Мог спросить: — Ну что, как спится в теремке? И усмехнуться так, что у Евы в горле поднималась сухая, горячая тошнота. Иногда он вставал в дверях кухни и просто смотрел, как она ест. — Чего надо? — спрашивала она. — Ничего. Смотрю. — На что? — На тебя. Такое «на тебя» было хуже прямой гадости. В нём не было ни желания, ни интереса. Только тупое удовольствие человека, который знает, что ты никуда не денешься. Он шарил по её вещам тоже невпрямую, а с той подлой осторожностью, от которой хочется сразу ударить. Бумаги лежали не так. В ящике с бельём что-то лежало неровно. Однажды она точно знала, что оставила книгу на подоконнике, а нашла её на стуле. — Ты рылся? — спросила она. Ряба сидел за столом, доедая её вчерашнюю картошку, и даже головы не поднял. — Больно надо. — Тогда кто? Он пожал плечами. — Может, домовой. И именно в такие секунды особенно ясно было видно, что он не Петя. Петя тоже мог зайти без стука. Мог взять сигареты, сесть на край стола, молчать так, что хотелось в него чем-нибудь кинуть. Мог злить, давить, решать за неё. Но в нём всегда было что-то тяжёлое, прямое, почти звериное. Он не ковырялся в ящиках. Не звенел ключом над душой. Не смаковал мелкое бесправие другого человека. А вот Ряба смаковал. Ему нравилось, что Ева зависит от того, в каком настроении он откроет дверь утром, даст ли выйти в ванную первой, оставит ли ей горячую воду, не переложит ли её вещи с места на место просто затем, чтобы она это заметила. Он был мелкий человек при маленькой власти и, как все мелкие люди, распускался в ней до полной омерзительности. Из квартиры её с тех пор тоже почти не выпускали. Так что мир быстро сузился до нескольких комнат, табачного дыма, ключа в замке по ночам и тех немногих людей, которым позволяли переступать этот порог. Ева почти перестала видеть улицу иначе, чем из окна. Почти перестала слышать живые голоса, кроме бормотания Рябого и чужого шёпота через стол. Квартира перестала быть домом окончательно. Она стала чем-то вроде городской приёмной. Потому что после банкета к ней пошли уже совершенно другие люди. Раньше трезвонили долго, зло, с той беспомощной истерикой, с какой звонят только брошенные жёны, матери непутёвых сыновей и вдовы, уверенные, что на них навели порчу. Теперь звонили коротко, с паузой, будто за дверью стоял человек, который до сих пор не решил, унижается ли он сейчас или просто улаживает вопрос. Говорили тоже иначе. Не «дочка, помоги». Не «мне бы мужа вернуть». Не «у нас в доме что-то нехорошее». А: — Мне сказали, вы принимаете. Или: — Ваш номер дали люди Сергея Михайловича. Или, что ещё хуже: — Надо поговорить. Конфиденциально. Слово «конфиденциально» Ева возненавидела почти сразу. Потому что никакой конфиденциальности тут не было и в помине. Под столом, с изнанки столешницы, Ряба присобачил маленький чёрный диктофон. И каждый раз, когда очередная дама в мехах или мужик при должности начинали шептать про измену, сглаз, деньги или смерть, Ева очень ясно представляла себе, как позже Ряба, щурясь, будет перематывать кассету карандашом, слушая чужую слабость с тем тупым удовольствием, с каким мальчишки в детстве ковыряют дохлого голубя палкой. А иногда представляла, как сам Жигалин ставит запись, откидывает голову в кресле и слушает эти голоса один за другим с ленивым, сытым вниманием. Первым пришёл начальник районного ОБЭПа. Мужчины такого сорта раньше к Еве не ходили. Присылали жён, любовниц, сестёр, матерей. А этот пришёл сам. От него пахло табаком, дорогим коньяком и аптекой. Такой запах бывает у мужиков, которые днём жрут мясо и берут взятки, а ночью глотают нитроглицерин в ванной, чтобы жена не видела. Он три раза повторил, что ни во что не верит, а потом спросил, можно ли «отвести» беду от дочери. Девочке было десять, она задыхалась по ночам. И Ева сразу поняла: его сюда привела не дочь. Его привёл собственный ужас перед тем, что есть вещи, которые нельзя ни купить, ни отжать, ни пристроить через знакомых. Потом пришёл депутат горсовета, тот, что по телевизору любил говорить про стабильность. На экране он выглядел мясистым и бодрым, а вживую оказался мягким, заплывшим, с влажными ладонями и вечной испариной над губой. Он пришёл узнать, «не работают ли против него». Так говорили все, кто сам работал против всех. И Ева поняла: такие приходят не за магией. Они приходят за разрешением бояться. А потом шли и другие. Жёны, у которых мех лежал даже на сиденьях машины. Любовницы с чёрными ногтями и новой грудью. Матери с турецкими сумками, набитыми лекарствами и свечками. Люди из мэрии. Люди из прокуратуры. Люди от Сергея Михайловича. Раньше к Еве приходили бабы в стоптанных сапогах и платили мятыми тысячами из узелка. Теперь люди, у которых в сервантах стоял импортный хрусталь, в баре пылился «Мартини», на даче шуршала финская вагонка, а в холодильнике лежала копчёная колбаса, завёрнутая в газету, как драгоценность. Но просили они о том же. Чтобы муж не ушёл. Чтобы сына не убили. Чтобы рак оказался не раком. Чтобы любовница оказалась дурой. Чтобы сделка не сорвалась. Чтобы покойники перестали сниться. Чтобы чужая баба отцепилась. Чтобы Бог, если он вообще есть, хоть раз заметил их и помог. Ева слушала их всех и всё яснее понимала одну простую вещь. Высокопоставленные люди отличались от остальных не тем, что меньше боялись. А тем, что боялись в лучших шубах, лучших костюмах и на лучших машинах. И ровно в тот момент, когда эта злая мысль начала казаться ей почти уютной, почти домашней, как горячая кружка в ладонях в плохую погоду, в дверь позвонила она. Лицо у неё было из той же дорогой колоды. Но всё же она была похожа на них ровно настолько, чтобы её впустили. И отличалась ровно настолько, чтобы при взгляде на неё у Евы поднялась та тихая дурнота, которая приходит не от страха, а от слишком точного предчувствия. Она пришла в красном платье, не в алом и не в бордовом, а в том глухом тёплом красном, каким бывает плюшевая обивка в районном Доме культуры или подкладка старого зимнего пальто. Это платье Ева запомнила с банкета. Не лицо. Лиц на том вечере было слишком много: сытых, напудренных, пьяных, настороженных, одинаково дорогих и одинаково усталых. Они потом слиплись в памяти в одну тяжёлую, блестящую кашу. А оно скользнуло тогда где-то по краю зрения и застряло. Так иногда запоминается не человек, а вещь на нём: цвет, ворот, перчатка, брошь. Будто сама память заранее знает, что потом придётся за это цепляться. Женщина вошла спокойно, без лишнего шума, и Ева сразу почувствовала в ней что-то неправильное. Не броское, а наоборот. Слишком собранное. Слишком ровное. Все остальные, приходя сюда, так или иначе выдавали себя с порога. Голосом, руками, суетой, поспешной вежливостью, жадностью до ответа. Но не она. — Лидия Аркадьевна, верно? — уточнила Ева, хотя прекрасно знала, что не ошиблась. Лидия кивнула и села. Сняла перчатки. Положила их на колени. У неё были длинные пальцы и ногти без лака. Лицо красивое, но сухое. Такие лица в молодости, наверное, кажутся надменными, а потом становятся просто усталыми. Она посмотрела на Еву вежливо. Почти пусто. — На банкете о вас говорили весь вечер. Сергей Михайлович был в восторге. Сказал, вы по одной фотографии смогли найти убитую женщину. Голос у неё был негромкий, с чуть севшей хрипотцой, как у женщин, которые в молодости много смеялись в дымных местах, а потом перестали смеяться вообще. — Раз у вас такой дар, вам, наверное, не составит труда посмотреть ещё одну. Лидия Аркадьевна открыла сумочку и достала фотографию. Старую, матовую, с заломом на углу. На ней была молодая темноволосая женщина. Лицо чуть повернуто, улыбка маленькая, будто адресована не фотографу, а человеку за его плечом. Улыбка доверчивая. Живая. Из тех, что плохо переносят смерть. У Евы внутри что-то коротко сжалось. Она узнала Ирину сразу, хотя никогда не видела её живой. Узнала по тому, сколько всего уже налипло на это лицо и как мало при этом знала Ева о ней на самом деле. — Посмотрите, — сказала Лидия. — Жива ли она? Проверка была такой грубой, что почти казалась издёвкой. Будто тебе суют под нос твою же окровавленную рубаху и спрашивают: ну что, угадаешь, кто тут порезался? Но страшно было не от вопроса. Страшно было от плёнки под столом. Ева взяла фотографию и сразу поняла, что осторожничает слишком заметно. Женщина в красном это увидела. Не могла не увидеть. Между ними мелькнуло что-то тихое, как лезвие под водой. — Такие вещи, — сказала Ева медленно, — не всегда видно сразу. — На банкете, значит, было видно сразу, — заметила Лидия. Ева подняла глаза. — Это верно, — сказала женщина. — Иногда мужчины болтают лишнее. Особенно когда гордятся. Фраза была ровная, без нажима. На записи она прозвучит почти пустяком. Но Ева уже слышала, как она ляжет на плёнку. Как её потом будут крутить. Назад. Вперёд. Слушать по второму разу. По третьему. Ладони у неё вспотели. Она опустила правую руку под край скатерти, будто просто устраиваясь удобнее. Пальцы нащупали снизу шероховатое дерево, липкий старый скотч, холодную пластмассу диктофона. Маленькое окошко кассеты. Тонкую щель. Всё это было так близко, что от одного прикосновения хотелось отдёрнуть руку, как от горячего утюга. — Я вижу, — сказала Ева, глядя на лицо Ирины, — что эту женщину не отпустили. Тишина в комнате стала плотнее. Женщина в красном чуть наклонила голову. — Не отпустили — это как? — Как вещь, — ответила Ева. — Некоторые люди умирают, а их всё равно держат при себе. По привычке. По злости. По любви. Иногда это одно и то же. Лидия впервые улыбнулась. Очень слабо. Так улыбаются на похоронах, когда слышат что-то неприлично точное. — Интересно, — сказала она. — Я думала, вопрос проще. Жива или мертва? — Для некоторых женщин, — тихо сказала Ева, — это не самый главный вопрос. И тогда Лидия сказала то, ради чего, похоже, и пришла. Она не сменила позу. Не повысила голос. Не приблизилась. Просто произнесла: — Бывает, покойница давно в земле, а место за столом всё ещё её. По спине у Евы прошёл холод, как будто кто-то мокрым пальцем провёл вдоль позвоночника. Дело не в даре. И не в смерти Ирины. Лидия знала ответ и без неё. Ей нужна была пауза. Лицо. Узнавание. Нужно было увидеть, дрогнет ли Ева, поймёт ли, что сейчас говорят не о клиентке, а о доме, где мёртвая женщина до сих пор лежит не телом, а памятью, воздухом, вещами, привычкой, ревностью. И в эту же секунду Ева впервые по-настоящему испугалась, что всё это услышит Жигалин. Не Ряба. Тот бы не понял половины. А он. Тот, кто умнее. Тот, кто умеет слушать не слова, а под ними. Под скатертью она вслепую нашла ногтем тонкую ленту в щели кассеты. Совсем краешек. Поддела. Надавила. Делала это медленно, почти нежно, продолжая сидеть с ровным лицом. Со стороны могло бы показаться, что Ева просто положила руку на колено. Просто устроилась удобнее. Просто шевельнула пальцами. Под ногтем что-то мягко подалось. Тонко хрустнуло внутри пластмассы, почти неслышно. Не сломалось, а только пошло маленькой морщиной. Этого могло хватить. — Бывает и хуже, — сказала Ева. — Когда в дом приводят другую и делают вид, что место свободно. В комнате стало так тихо, что из кухни донёсся лёгкий звон ложки о стакан. За стеной смеялся телевизор. Сверху двигали что-то тяжёлое, будто соседям опять приспичило переставлять шкаф. Мир не остановился ради чужой мёртвой женщины. Мир вообще редко останавливался ради женщин. Лидия долго смотрела на Еву и наконец спросила: — А место бывает свободно? — Не в таких домах. — И что тогда делают с новой женщиной? Ева чуть выпрямилась. — Проверяют, насколько хорошо на ней сидит чужая судьба. Лидия опустила глаза, словно разглядывала шов на перчатке. — Это, должно быть, тяжело. — Тяжелее всего, — сказала Ева, — когда в доме путают скорбь с правом собственности. Женщина немного помолчала и только потом спросила: — Значит, вы полагаете, она мертва? Ева ответила не сразу. Пальцы под столом всё ещё чувствовали дешёвую пластмассу диктофона, и от этого становилось не легче, а хуже. Как будто она уже успела впутаться ещё в один мелкий, липкий грех. — Я полагаю, — сказала Ева наконец, — что такие женщины после смерти становятся заметнее, чем при жизни. Лидия застегнула сумочку. — Это очень интересный ответ. — Но вы ведь не за ответом пришли. — Разумеется, нет. Женщина забрала из чужих рук фото, и в этот момент Еве вдруг показалось, что вместе с фотографией она как будто слегка прижала пальцем к столу что-то тонкое. Едва заметное. Может, просто ворсинку. Может, нет. Лидия взяла перчатки, медленно натянула одну, потом вторую. У двери остановилась и произнесла как будто между прочим: — Если женщину держали как вещь, она, наверное, постаралась спрятать хотя бы то, чем вещи отпирают. И вышла. Несколько секунд Ева сидела неподвижно. Потом из кухни потянуло сигаретой. Ряба снова закурил. Дым полез в комнату медленно, как серое бельё в мутной воде. Ева встала. Осторожно, будто после болезни. Наклонилась под стол. Достала диктофон. Маленький, чёрный, с затёртыми кнопками и пылью в стыках. Открыла кассетный отсек. Лента внутри чуть повело. Едва-едва. Но на одном месте она пошла мелкой волной, как капроновый чулок от зацепки. Получилось. Она вставила кассету обратно, щёлкнула крышкой и нажала перемотку туда-сюда, как будто аппарат просто заело. Старый механизм тонко зажужжал, кашлянул, будто ему самому стыдно за свою дряхлость. Всё выглядело правильно. По-бытовому. Плёнка старая. Техника дешёвая. Что с неё взять. — Ты там чего возишься, ведьма? — крикнул Ряба с кухни. — Заело, — ответила Ева. — Плёнку пожевало. Голос у неё прозвучал ровно, даже скучно. От этого самой стало жутко. — Так неси другую, — буркнул он. — Тоже мне, чудеса. Ева нажала «play». Сначала пошёл ровный шорох. Потом её собственный голос. Потом голос женщины в красном. Всё тянулось нормально, без сбоев, до того самого места. — Бывает и хуже, — сказала на записи Ева. — Когда в дом… И тут звук поплыл. Словно плёнка вдруг намокла изнутри. Голос захрипел, надломился, пошёл клочьями. Слова стали рваными, местами глухими, местами тонкими, металлическими, будто их протащили через мокрую тряпку и ржавый гвоздь. После этого запись ещё шла, но уже вся косая, с провалами, шорохами, мерзким старческим кашлем механизма вместо половины фраз. Разобрать можно было общее, но не то, что страшно. Не то, что потом можно было бы перематывать и слушать по второму разу, вылавливая интонацию. Ева выключила диктофон. Сердце у неё билось где-то в горле, мелко, зло, как запертая птица. Не от радости, а от того, что теперь у неё был ещё один маленький, жалкий бытовой грех. Не побег. Не убийство. Не предательство. Просто испорченная кассета. Почти ничего. Но именно из таких мелких, почти кухонных грехов потом обычно и вырастает самая настоящая беда. Она убрала диктофон обратно под стол и только тогда заметила на скатерти, у самого шва, что-то белое. Ева подцепила его ногтем. Это был крошечный клочок бумаги, узкий, как рыбья косточка или сухая луковая шкурка. На нём карандашом было написано одно слово: Черешня. У неё сразу пересохло во рту. Слово было простое, летнее, почти смешное. От него должны были пахнуть рынок, июнь, нагретые ладони, липкие детские пальцы, газетный кулёк. Но вместо этого Ева вдруг слишком ясно вспомнила Петю. Одно дело — случайная странность, чужая оговорка, пьяная чушь. Другое — когда одно и то же слово приходит к тебе дважды. От разных людей. Из разных ртов. Как будто кто-то снаружи не просто знает, куда ткнуть, а ведёт тебя по следу, который проложили задолго до тебя. Она ещё секунду смотрела на этот узкий белый клочок, будто тот мог сам объясниться, если на него надавить взглядом как следует. Потом поправила скатерть. Зачем-то придвинула блюдце на место. Потом села. И сразу встала. Прошла до окна. Обратно. Села ещё раз и вцепилась пальцами в край стола. Первая мысль была самая удобная. Это Жигалин. Конечно. Кто ещё. Он любил подсовывать людям верёвку и смотреть, повесятся они сами или ещё подёргаются. Лидия могла быть просто красивой, вежливой рукой, в которой принесли крючок. Проверить, дрогнет ли она. Проверить, знает ли что-то от Пети. Проверить, не слишком ли много думает. Ева покачала головой. Нет. Если бы это был Жигалин, он бы проверял не так. Не словом. Не бумажкой, оставленной под носом, как крошку для птицы. У него всё было грубее и ленивее. Он любил, когда люди сами подставляются, а не когда им дают слишком точный ключ. Он мог прислать Лидию с фотографией Ирины. Это да. Но записка — это слишком тонко. Слишком лично. Слишком похоже не на хозяйский приказ, а на то, как один человек говорит с другим поверх общего ужаса. Из кухни донёсся звон ложки о стакан. Потом Ряба крикнул: — Ты чего там затихла, ведьма? Сидишь, как над покойником. Ева даже не ответила. От этой фразы её только передёрнуло. Потому что он, сам того не понимая, ткнул ровно туда, куда не надо. Над покойником. Да, почти. Только покойник был не один. И не в земле. Ладно. Тогда Лидия. Она действует сама по себе. Эта версия была хуже. Потому что если Лидия играла отдельно, значит, она пришла не проверять, а искать. Значит, Ирину она принесла не как страшную картинку, а как старый долг. Значит, в доме есть что-то, к чему Жигалин имеет отношение, но не владеет им до конца. И Лидия это знает. Знает про Ирину. Знает, что Ирина что-то спрятала. Знает, что Ева поймёт. Или, по крайней мере, надеется, что поймёт. Ева закрыла глаза. Лидия сказала про женщину, которую держали как вещь. Про то, чем вещи отпирают. Ева вдруг очень ясно почувствовала, что речь не о прямом ответе. Не о том, что ей что-то сообщили. Ей не сообщили. Её подтолкнули. Чуть-чуть. Как подталкивают в темноте к открытой двери: иди сама, если хватит ума. Она встала и снова подошла к окну. Была ведь ещё третья версия. Петя. Потому что если слово шло от Пети, значит, он опять был в этом глубже, чем позволил ей знать. И от этой мысли у Евы начинало ломить зубы. Потому что Петя всегда знал больше, чем говорил. И даже когда молчал, то молчал так, будто и это часть разговора. Или не он? А раз так, оставалась четвёртая версия. Есть кто-то ещё. Тот, кого она вообще не видит. Кто стоял всё это время не в центре, а сбоку. Не Жигалин. Не Петя. Не Лидия. Кто-то, кто знает про Ирину, про дом, про то, что было до неё, про то, что там до сих пор не вынуто из земли, из стены, из ящика, из памяти. Кто-то, для кого «черешня» — не странное слово, а метка на карте. От этого стало зябко. И тогда до Евы наконец дошло главное. Не слово. Ключ. Настоящий. Или тайник. Или вещь, которую можно спрятать и потом за ней прийти. Ирина что-то спрятала. Лидия знает, что спрятала. И Лидия пришла не узнать, жива Ирина или мертва. Лидия пришла проверить, можно ли теперь говорить с Евой об этом всерьёз. То есть Еву втягивали не случайно. Не как ведьму на побегушках. Как человека, который уже внутри. Эта мысль не принесла облегчения. Только тесноту. Квартира вдруг стала меньше. Низкий потолок опустился ещё ниже. За дверью снова зашуршал Ряба, и это шуршание прозвучало не бытово, а как шаг надзирателя в коридоре тюрьмы. Ева подошла к столу, опёрлась на него обеими руками и очень медленно выдохнула. Если ключ существует, значит, особняк Жигалина — не просто дом с мёртвой женщиной в памяти. Это место, где что-то осталось. Что-то, чего не нашёл Жигалин. Или нашёл не всё. Или не понял, что нашёл. И если Лидия решила шепнуть именно ей, значит, либо считает её полезной, либо такой, кого можно пустить вперед и посмотреть, где равнет. А чаще всего в таких делах это одно и то же. На кухне опять зазвенела ложка. — Ты там живая? — крикнул Ряба. — Или опять в транс вошла? Ева стиснула зубы. Она хотела что-то сказать. Грубое. Глупое. Любое. Но в этот момент в дверь позвонили. Коротко. Один раз. Ряба сразу затих. Потом шаги. Тяжёлые, быстрые. Скрипнула половица в прихожей. Щёлкнул замок. Чужой голос Ева не расслышала. Только одно короткое бормотание. Потом Ряба появился в дверях комнаты, не постучав. Лицо у него было скучное. Почти довольное. — Собирайся. Ева подняла голову. — Куда? Он почесал щёку и сказал с тем почти ласковым удовольствием, с каким люди сообщают чужую беду: — К хозяину.