Тварь

Машина ждала у крыльца. Водитель молча открыл дверцу, и Ева скользнула на заднее сиденье. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле, смотрела на чужое лицо, на размазанную помаду, на глаза, в которых ещё стоял страх. Машина везла её сквозь ночной город, и она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Потом был подъезд, ступеньки, ключ, который никак не попадал в замок. Дверь открылась. В квартире было темно и тихо. Ева прошла на кухню, туда где горел свет. Петя сидел за столом. Не спал. Пепельница перед ним была полна бычков. Он успел выкурить не одну, пока ждал. Услышав её шаги, поднял голову. Взгляд прошёлся по лицу, по шее, по рукам. Быстрый, цепкий, оценивающий. Он искал следы. Искал то, что мог оставить на ней Жигалин. Ева остановилась посреди кухни. Посмотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки. На его лицо, бледное, с тенью под глазами. Он волновался. Она видела это. И это злило её больше всего. — Не бойся, — сказала она, и в голосе её зазвучала такая ледяная насмешка, что он не узнал её. — Он не трахнул меня. Твоя ставка зашла. Он дёрнулся, будто она ударила его. — Ева… — начал он, поднимаясь. — Ты знал, — сказала она, и в голосе прорезалась боль, которую она так долго сдерживала. — Ты знал, что он попытается. Знал, где лежит тело Лены. Знал про Кольцова, знал, что я обвиняю невиновного. И ты молчал. — Кольцов — мусор. — Петя шагнул к ней. — Он бил жену, пропивал деньги, должен был всем. С ним бы и так что-то случилось. Рано или поздно. Такие долго не живут. — Это не тебе решать! — выкрикнула Ева. — Это не тебе решать, кто живёт, а кто нет! — А кому? — Он подался вперёд, и его голос стал глухим, срывающимся. — Кому, Ева? Милиции? Суду? Ты видела, как они работают? Они бы не нашли Лену. Никогда. Её тело так и гнило бы в лесополосе, никому не нужное. А её сестра так и не узнала бы, где она. Не похоронила бы по-человечески. — Не оправдывайся, — голос её дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — У тебя был выбор, Петя. Ты мог сотню раз сделать так, чтобы тело нашли. Ты мог сказать мне правду и не устраивать из этого спектакль. Или ты решил, что так будет поучительнее? — А что бы изменилось? Ты бы пошла в милицию? Рассказала бы, что я помогал перепрятывать тело? Да меня бы Жигалин за это тут же и положил рядом с этим трупом. И тебя за компанию. А Кольцову бы всё равно нашли другого свидетеля. И другого исполнителя. — Ты не знаешь! — Я знаю! — рявкнул Петя так громко, что она вздрогнула. — Я в этом дерьме с четырнадцати лет! Я знаю Жигалина, он ошибок не прощает. Она замолчала. Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. — У тебя тоже был выбор, Ева, — сказал Петя тише, но от этого не легче. — Что? — Ты могла уехать в Москву. В любой другой город. Спрятаться. Исчезнуть. У тебя были деньги, не миллионы, но на билет бы хватило. Ты могла просто взять Катю и сбежать. Но ты осталась. И теперь Катя в заложниках у Жигалина. Она хотела возразить. Хотела сказать, что не могла, что Катя, что лечение, что… — Это неправда! — выкрикнула Ева, и голос её окончательно сорвался. — Правда, — сказал он. — Потому что если бы ты действительно хотела уйти, то ушла бы. Ещё тогда. В первый день. Но ты осталась. Потому что тебе понравилось. — Что понравилось? — Ева шагнула к нему, и в глазах её полыхнуло что-то, от чего он невольно напрягся. — Что со мной обращаются как с вещью? Что меня красят под мёртвую женщину? Что его руки на мне? Что я смотрю в зеркало и больше не узнаю себя? — Играть, — коротко бросил Петя, и в этом слове было столько жестокости, что она почувствовала, как по спине пробежал холод. — Ты предложила мне сделку, влезла в это дерьмо, думала, что всех переиграешь? Думала, Жигалина нагнёшь? А он тебя нагнул. Ты даже не заметила. — Я не… — начала она, но он не дал. — Ах да, ты думала, что ты будешь особенная. — Петя усмехнулся криво, зло. — Что с тобой будет по-другому. А с тобой, как со всеми. Тебя использовали, переиграли и выбросят, когда станешь не нужна. И ты даже не поймёшь, во что влезла. Ева прижала папку с документами к груди, вцепилась в неё так, что побелели пальцы. Он смотрел ей в глаза. Прямо. Не мигая. — Я знала, во что влезаю. — Знала? Знала, что здесь людей убивают? Знала, что здесь нет справедливости? Она молчала. Потому что ответа не было. Она чувствовала, как обида кольнула под рёбрами, горячая, острая, невыносимая. Ева дёрнулась, резко отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. — И это всё? — Петя надвинулся на неё. — Больше ничего не хочешь мне сказать? Что я урод? Что я виноват? — А ты думаешь, что сказал мне правду, и теперь можно жить дальше? — Она резко обернулась, и в глазах её стояли слёзы, которые она сдерживала из последних сил. — Ты думаешь, правда всё исправляет? Она не смывает кровь, Петя! Его лицо исказилось. Это было последней каплей. Он рванул. Схватил её за плечи, прижал к стене. Больно, грубо, так, что лопатки врезались в штукатурку, из лёгких вышибло воздух. Ева замерла. Смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как его пальцы впиваются в её запястья, как его тело прижимает её к холодной стене. — А что ты хочешь? — прошипел Петя ей в лицо, и в глазах его горело что-то дикое, необузданное. — Чтобы я умер? Чтобы меня застрелили? — Ты думаешь, мне легко? — продолжал он, и голос его дрожал от напряжения. — Ты думаешь, я хотел, чтобы всё так вышло? Чтобы ты смотрела на меня так? — А ты хотел? Ты хотел, чтобы я нашла этот труп? Чтобы я стала частью этого? — Я хотел, чтобы ты жила! — рявкнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что Ева замерла. Она смотрела на него. На его злые глаза, на вздувшиеся вены на шее, на губы, которые дрожали. И сдалась. Ева рванула к нему. Вцепилась в его рубашку, в плечи, в волосы. И поцеловала. Губы в губы, злые, солёные от слёз, которые она наконец позволила себе. Петя ответил с той же злостью и с тем же отчаянием, впился в неё так, будто хотел прокусить до крови, будто это был единственный способ заткнуть её, заткнуть себя, заткнуть весь этот ад. Потому что это было лучше, чем говорить. Лучше, чем думать. Лучше, чем ненавидеть. Она зарылась пальцами в жёсткие волосы на затылке, притянула ещё ближе. На кухне было холодно, но кожа горела. Он рванул лямку её платья. Ту самую, которую поправлял Жигалин несколько часов назад. Она не остановила. Наоборот, прижалась сильнее, впиваясь ногтями в его плечи. Потому что это были его руки. Его губы. Петя оторвался от неё, тяжело дыша, упёрся лбом в её лоб. Они стояли так, сплетённые, сбившие дыхание, два человека, которые только что рвали друг друга на части и теперь не знали, как собрать обратно. Дыхание смешалось, горячее, рваное, ещё не остывшее после крика. Ева чувствовала, как дрожит его тело. Не от холода, а от напряжения, которое не могло отпустить. Ей нужно было чувствовать его. Нужно было, чтобы было больно. Чтобы боль перекрыла ту, что он причинил словами, ту, что он причинил молчанием. Чтобы в ней осталось что-то, кроме пустоты. Она потянула его футболку вверх, задирая ткань, и Петя помог ей, стянув её через голову одним резким движением. Футболка упала на пол, и Ева услышала, как он выдохнул. Его руки тут же скользнули по её спине, нашли молнию платья, дёрнули. Ткань треснула, освобождая её, и она почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи, но тут же его ладони накрыли её, горячие, живые. Петю целовал её шею, плечо, то место, где час назад лежали чужие пальцы. Целовал жадно, почти зло, будто пытался стереть чужие следы своими. Она чувствовала, как под его губами кожа начинала гореть по-новому, не отвращением, а желанием. Запрокинула голову, вцепилась в его плечи, и ногти оставили на коже алые полумесяцы. Он вздрогнул, но не остановился. Только сильнее прижал её к стене, и она чувствовала, как его сердце колотится о её грудь. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Ева ему в губы. — Я знаю, — ответил Петя, и в голосе его было столько боли, что она поняла: он ненавидит себя не меньше. Но он был здесь. И это сейчас оказалось важнее всего. Ева оттолкнула его от стены, толкнула к столу, опрокидывая стул, разбивая пепельницу. Петя подхватил её, усадил на край стола, и её руки скользнули по его груди, по животу, нащупали ремень. Он помог ей, резко, нетерпеливо, и Ева услышала, как пряжка звенит о пол. В этом звуке было что-то окончательное, бесповоротное. Его руки легли на её бёдра, пальцы сжали так, что наверняка останутся следы. Ева хотела, чтобы остались. Чтобы завтра, когда она проснётся, на коже были не только чужие прикосновения. Чтобы было что-то, что докажет. Он был. Когда он вошёл в неё, мир за её спиной рухнул. Не с грохотом, а беззвучно, как во сне, когда падаешь в пропасть и не чувствуешь дна. Ева сжала его плечи, вцепилась в него, как в единственное, что ещё держало её на поверхности. Петя замер на секунду, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде был вопрос, на который она ответила не словами, а тем, как её пальцы впились в его спину, а её ноги обвили его бёдра. Ева поймала его губы, целовала жадно, солёно, и не знала, чьи это были слёзы, его или её. Может, общие. Они падали на её щёки, на его руки, на разорванное платье, которое валялось на полу. Вкус слёз смешался с вкусом его губ, и она не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда. Он замедлился. Движения стали глубже, и она чувствовала, как напряжение в его теле сменяется чем-то другим. Чем-то, что она не могла назвать. Нежностью? Отчаянием? Прощанием? Ева обхватила его лицо руками, заставила смотреть на себя. В его глазах не было ярости. Не было боли. Только она. И что-то ещё, что она боялась назвать, потому что если назовёт, то это станет реальным. Петя уткнулся лицом в её плечо, и она чувствовала, как он всё ещё дрожит. Её руки гладили его спину, нащупывая следы от её ногтей, и она знала, что они будут болеть. — Ева, — сказал Петя, и голос его был хриплым, чужим. — Не надо, — перебила она. — Не говори ничего. Пожалуйста. Он кивнул, помог спуститься со стола. Ева пошатнулась, ноги не слушались, тело было чужим, тяжёлым, словно после долгой болезни. Они пошли к комнате, медленно, почти вслепую, на ощупь, как два человека, которые только что выжили в кораблекрушении и теперь бредут к берегу, не зная, ждёт ли их там спасение или новая пропасть. Ева опустилась на кровать, потянула его за собой, не давая отстраниться. Петя лёг рядом, накрыл их обоих одеялом, и его рука легла на её живот. Она чувствовала, как его пальцы медленно водили по коже, рисуя круги, и это успокаивало её сильнее любых слов. Они лежали в темноте, и тишина между ними была такая плотная, что Еве казалось, стоит только протянуть руку, и можно нащупать её, как стену. Но она не протягивала. Боялась, что стена рухнет, и всё, что они только что выстроили, рассыплется в прах. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Ровное, тёплое, живое. Чувствовала его руку на своём животе и это было единственным, что имело значение. Не завтра, не вчера, не гараж, не Жигалин, не ложь, которая пропитала всё вокруг. Только его пальцы, чертящие медленные круги на её коже. — Петь, — сказала Ева, и голос её прозвучал глухо, будто из другого измерения. — М? — Не ври мне больше, — попросила она. Тихо, почти беззвучно. — Никогда. Хорошо? Петя молчал. Так долго, что она уже подумала, что не услышал. Или не хочет отвечать. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос его был ровным, спокойным, но она уловила в нём что-то странное. Какую-то ноту, которой не было раньше. Или она просто устала? Ей показалось? — Обещаешь? — настаивала Ева, не зная почему, но чувствуя, что ей нужно услышать это слово. — Обещаю. И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что устала не верить. Потому что его руки были такими тёплыми, а её тело таким тяжёлым, а сон уже тянул её куда-то вниз, в тёплую, тёмную глубину, где не было ни лжи, ни правды, ни гаража, ни Жигалина. Только его дыхание на её шее. Только его рука, которая лежала на её животе и не отпускала. — Запомни, — прошептала она, уже проваливаясь в сон. — Ты обещал. — Я запомню, — сказал Петя. Она не слышала, как изменился его голос. Не слышала, как он сжал зубы, чтобы эти слова не выдали его. Не видела, как его глаза, открытые в темноте, смотрели в потолок, и в них не было ни капли сна. Не знала, что он лежит рядом, чувствуя её тепло, и уже знает, что только что солгал. В тот самый момент, когда сказал «обещаю». Потому что врать ей он не перестанет. Потому что правда, которую он скрывает, страшнее той, что уже выплеснулась сегодня. Потому что, если Ева узнает, она его не просто не простит. Она его окончательно возненавидит. И он этого не выдержит. Но сейчас она спала. Сейчас её дыхание было ровным, а сердце билось в такт его сердцу. Сейчас она была его. И он запоминал каждую секунду. Каждый вздох. Каждый сантиметр её кожи. Поэтому он будет молчать. Будет врать. Будет говорить, что помнит, и забывать то, что забыть нельзя. Будет обещать не врать и будет лгать с каждым словом. Потому что это единственное, что он может ей дать сейчас. Здесь. В этой темноте. Петя наклонился, коснулся губами её виска. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он чувствовал, как под его губами бьётся её пульс. Живой, горячий, настоящий. — Прости, — прошептал он в её волосы, зная, что она не слышит. — Прости меня, Ева.