Cinderella is dead // Золушка мертва

      На следующее утро я просыпаюсь незадолго до восхода. Отец уже ушел на весь день, мать хлопочет на кухне. Под салфеткой у дровяной печи поднимается тесто; она разжигает огонь, ставит чайник. Я присоединяюсь к ней на кухне, завязываю фартук на талии. Мама ставит на стол маленькую тарелку с двумя бисквитами и нарезанным яблоком. Не оборачиваясь, она выкладывает шар теста на присыпанную мукой столешницу.       — Полы нужно подмести и отскрести, как обычно. А еще сегодня — стирка постельного белья наверху. Вытряси коврики как следует. Отец сказал, что, возможно, вернется пораньше, так что нам стоит сейчас же взяться за дело. Когда он придет, обязательно расскажи ему поскорее историю — я знаю, он устанет и захочет отдохнуть.       — Ты хочешь, чтобы я прочитала вслух? — спрашиваю я. Знаю, что так надо. Это скорее традиция, чем закон, но я давно этого не делала.       — Да, — коротко отвечает мать. — А то вдруг ты подзабыла историю, и, когда начнется бал, тебе придется выучить ее целиком — на случай, если какой-нибудь поклонник захочет проверить твои знания.       Я даже не отвечаю. Это глупее всего, что я слышала. Поклонники будут меня испытывать? Мне ужасно хочется сказать матери, что я почти уверена: мужчины в замке даже не дочитали эту историю до конца, потому что на самом деле она не для них. Она для всех нас. Я просто киваю, накидываю плащ и вытаскиваю коврики на улицу.       Неужели найдутся поклонники, которые захотят меня испытать? И правда ли отец хочет это слушать, или мать просто боится, как бы кто не заставил меня оступиться на балу?       «Жена богатого человека заболела и поняла, что ее конец близок», — произношу я вслух. Они все еще у меня в голове. Каждое слово.       Я выбиваю коврики, когда мама открывает входную дверь с озабоченным лицом.       — София, мне нужно, чтобы ты зашла к миссис Бассетт. Боюсь, я забыла у нее в лавке ленты к твоему платью, те, что для волос.       — Ты не хочешь пойти? — спрашиваю я. Впервые за утро я могу как следует разглядеть ее. Под глазами — темные круги, словно она не спала всю ночь.       — Нет, мне нездоровится. Я послала Генри сказать сыну мистера Лэнгли, чтобы через час он был здесь и забрал тебя.       Я оглядываюсь — не ушел ли Генри, маленький сын нашей соседки.       — Я могу дойти сама, — говорю я. — Или сама повести карету?       Она качает головой:       — Одна? София, пожалуйста. Я же и так сильно волнуюсь. Не нужно вдобавок к этому нарушать закон, как ты любишь.       — Это не закон.       Она с громким стуком ставит ногу на крыльцо:       — Тебя доставят во дворец в цепях, если поймают за правлением каретой, а если пойдешь пешком одна — можешь оказаться в куда худшей переделке.       Что-то в ее голосе поражает меня. Ее чувства, обычно крепко зажатые, с каждым днем, кажется, вырываются наружу. Я не скажу ей, что вчера одна ходила через лес в город. Она этого не выдержит.       — Скоро будет сын мистера Лэнгли, — говорит она. — Он тебя отвезет.       Она заходит в дом, я жду во дворе. Ровно в срок он появляется из рассеивающегося тумана, опирается на калитку и слегка кивает мне.       — Доброе утро, — говорит он. И снова показывает свою озорную улыбку.       Я обычно хорошо разбираюсь в людях, но этот парень — загадка. Изгиб его губ и самодовольная усмешка наводят на мысль, что я что-то упускаю.       — Ты готова? — спрашивает он.       Я киваю. Он выводит деревянную телегу — ту, что мы берем на рынок вместо крытой кареты. Она для мешков с зерном, с одним широким сиденьем спереди. Он запрягает нашу лошадь и взбирается в телегу.       — Холодно, — говорю я. — Лучше взять карету.       — Но телега уже готова. Ты не хочешь сесть рядом со мной?       — Ни в коем случае. И если бы ты спросил меня заранее, я бы посоветовала запрячь карету. Но ты не спросил, и вот мы здесь.       Он приподнимает бровь:       — Так это ты тут всем заправляешь? Ну тогда… другое дело.       — Другое, — тихо говорю я. «Другое» никогда не сулит ничего хорошего.       Позади со скрипом открывается дверь.       — Она доставляет тебе хлопоты? — спрашивает мать с порога. Я не оборачиваюсь, но чувствую ее взгляд на затылке.       — Никаких хлопот, миссис Гримминс.       Сын мистера Лэнгли быстро подмигивает мне. Если он хочет благодарности за то, что не рассказал матери о моих словах, его ждет жестокое разочарование.       Я забираюсь наверх и сажусь как можно дальше от него. Он дергает вожжи, телега кренится вперед.       Зябко даже после восхода. Я кутаюсь в плащ, но холод все равно просачивается сквозь ткань. Сын мистера Лэнгли кладет поводья на колени и снимает пальто.       — Вот. Не весть что, но поможет согреться.       Он накидывает пальто мне на плечи, я отстраняюсь, следя за его руками и глазами. Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы доверять; чаще всего, когда мужчина оказывает женщине услугу, он хочет чего-то взамен.       — Неужели я настолько отвратителен? — Он поднимает руку и принюхивается. — От меня пахнет? Я только на прошлой неделе мылся.       Он пытается шутить. Я молчу.       — Меня зовут Люк. На случай, если тебе интересно.       — Я знаю, — говорю ровно. Нас никогда не представляли друг другу, но я слишком часто слышала, как родители говорят о нем.       — Ты все время с матерью. Она тебе слова не дает вставить.       Я наблюдаю за ним краем глаза:       — Или мне просто нечего сказать.       — Ладно. — Он слегка морщится. — Меня удивила твоя выходка с телегой. Никогда не видел, чтобы девушка так открыто отказывала мужчине. Это опасно.       — Ты шутишь или угрожаешь мне?       Я поворачиваюсь так, чтобы при необходимости поднять ногу и вышвырнуть его за борт. В Лилле девушек постоянно преследуют и обижают, и у меня есть четкий план на случай, если кто-то попытается сделать мне больно. Если Люк совершит хоть одно неверное движение, я собью его нос в череп, может, пну туда, где больнее всего, а потом побегу. Еще могу схватить поводья, увести лошадь с дороги и перевернуть телегу. Мне все равно, если я при этом пострадаю. Я не собираюсь уходить тихо.       — Я не шутил, но и не угрожал. Прости. — Он смотрит на меня и снова улыбается. В его манерах есть грубоватость, но не злоба. На вид ему не больше двадцати: высокий, долговязый, смуглая кожа, черные волосы, и в нем есть едва заметная нотка самомнения. Мне все еще трудно его понять.       Я все еще готова опрокинуть его, но задаю вопрос, чтобы отвлечь:       — Ты тоже готовишься к балу?       Он запрокидывает голову и смеется. Это застает меня врасплох — я могу только смотреть. Он берет себя в руки и качает головой:       — Нет, если смогу отвертеться. Для меня все иначе.       — Почему же? — спрашиваю я.       Он теряет часть своей бравады, с которой подходил к моим воротам. Мы останавливаемся перед лавкой швеи.       — Вы с Эрин дружите, правда? — Он избегает моего взгляда.       Вопрос кажется неуместным, я напрягаюсь:       — Да. Она моя лучшая подруга.       — Хм, — кивает он. — Тогда ты поймешь, что я имею в виду, когда говорю, что для меня все иначе.       Его понимающий взгляд пугает меня. Я уже видела такое. Так же смотрит на меня мать всякий раз, когда я произношу имя Эрин.       Я выпрыгиваю из телеги и бросаю ему пальто:       — Просто подожди здесь, пожалуйста.       — Конечно, — говорит он.       Меня тревожит, что его дружелюбие может быть лишь способом усыпить мою бдительность.       Я спешу к двери лавки и вхожу. Лампы не зажжены, из-за пятен света только взошедшего солнца появляются тени. Комната кажется странно спокойной без швеи и ее помощниц. С края стола свисает сантиметровая лента, на полу рассыпаны десятки стеклянных бусин — будто кто-то опрокинул их и не потрудился убрать.       Я вижу ленты, которые оставила мать, — они лежат на столе в холщовом мешочке. Я беру их. И в этот момент из-под стола доносится всхлип.       Я отступаю и смотрю вниз. Там сидит маленький мальчик, подтянув колени к груди, и раскачивается вперед-назад.       — Эй? — мягко окликаю я. — С тобой все в порядке?       Мальчик поднимает голову из-за колен, глаза полны слез. Он глубоко вздыхает, вытирает нос тыльной стороной ладони. На нем поношенные штаны и выцветшая рубашка на размер меньше, чем нужно. Рукава оголяют тонкие, хрупкие запястья. Он кажется таким беззащитным. Мне хочется обнять его и сказать, что все будет хорошо, хотя я понятия не имею, что случилось. Он снова всхлипывает.       — О нет. Пожалуйста, не плачь. Все хорошо? — Я протягиваю руку, но он отскакивает, задевает ножку стола, и еще больше бусин сыплется на пол. — Я не сделаю тебе больно, клянусь.       Жуткая тишина в лавке сбивает меня с толку.       — Я тебя не знаю, — говорит он.       — Да, мы не встречались. Меня зовут София. Швея подготовила для меня платье, я просто зашла забрать вот это. — Я приседаю на корточки и протягиваю ему мешочек с лентами. — Видишь?       Его лицо смягчается.       — Почему ты плачешь? — спрашиваю я.       Он открывает рот, но колеблется. Затем пододвигается ближе, почти вылезая из-под стола.       — Он слишком громкий, — говорит он и зажимает уши ладонями, закрывая глаза.       — Кто слишком громкий? — недоумеваю я.       Мужской голос — резкий, скрипучий — эхом раздается где-то надо мной. Тяжелые шаги грохочут в комнате наверху. Я поднимаю глаза, и в этот миг весь дом сотрясается. Пыль с деревянных балок потолка оседает мелким порошком на столы и стулья в полутьме лавки. Я с трудом сдерживаю желание схватить мальчика и выбежать наружу.       Мальчик опускает руки, глаза его расширяются:       — Мой отец. Он кричит на маму. Он всегда на нее кричит.       Свет, проникающий через витрины, падает на лицо мальчика. Он почти точная копия швеи: та же смуглая кожа, темные глаза, ямочки в уголках рта.       На миг тишину разрывает громкий треск, а следом — женский крик. Я встаю, мальчик поспешно забивается обратно под стол. Я выглядываю на улицу — Люк все еще сидит в телеге.       То, что мужчина делает в своем доме, — его дело. Таков порядок. Мне следовало бы уйти, но я не могу.       — Ты только оставайся здесь, хорошо? — говорю я.       — Хорошо, — отвечает мальчик из-под стола.       Я прокрадываюсь в заднюю часть лавки, где лестница ведет на второй этаж. Кладу руку на перила и слушаю. Тишина почти так же невыносима, как женские крики. Наверху лестницы — дверь, из-под которой струится мягкий свет. На площадке темно, лишь тонкие полоски высвечивают пылинки, парящие в воздухе. Я делаю шаг по лестнице.       Я не знаю, как поступлю, когда доберусь до самого верха. Постучать? Позвать? И смогу ли я вообще остановить то, что происходит?       Снова раздается мужской голос, и на этот раз я отчетливо слышу слова:       — Ты утаила от меня деньги, да? — ревет он.       — Нет! Я бы никогда! — отвечает женщина.       — Каждый цент, который ты зарабатываешь, принадлежит мне.       Громкий удар — будто кто-то налетел на дверь в конце лестницы, — и та со скрипом приоткрывается на несколько дюймов. Я поднимаюсь на площадку и заглядываю внутрь.       — Я знаю… клянусь, я работаю не покладая рук, — говорит швея.       Она прижата к стене маленькой комнаты наверху. Лицо залито слезами. Ее муж стоит над ней, сжав кулаки.       — Тогда в чем дело? В кошельке так мало денег, что я удивляюсь, зачем ты вообще берешься за эту работу. Либо ты ужасная швея, либо оставляешь деньги себе. — Он швыряет в нее кошель, тот раскрывается, и монеты дождем сыплются на пол.       — У всех сейчас тяжелые времена, — говорит женщина. — Король обложил нас такими налогами, что мы едва сводим концы с концами. Другие тоже бедствуют, но им нужно готовить дочерей к балу. Я беру, сколько они могут дать. Это все до последнего цента, клянусь.       — Ты берешь, сколько они могут дать? Мы что — благотворительная лавка?       Он заносит кулак, и женщина вздрагивает, будто он уже ударил ее. Я кладу руку на дверь, половица скрипит под моим весом. Я сжимаюсь, когда мужчина резко поворачивает голову. Он невысок, коренаст, но руки у него огромные.       — Я… я ищу швею, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Кто ты, черт побери, такая? — Он вытягивает шею и свирепо смотрит на меня.       — Моя мама купила ленты, но оставила их здесь. Вы не поможете мне их найти? — Я смотрю прямо на швею, а сама прячу ленты из виду. — Если можно, я была бы очень признательна.       Мужчина заслоняет женщину собой, загораживая мне обзор. Я хмуро смотрю на него.       — Следи за языком, пока я не отправил тебя во дворец, где тебя лишат прав, — огрызается он.       Он может это сделать. Любой глава семьи может. Единственный, кто может возразить, — другой глава семьи. Деньги, власть, происхождение — это все имеет значение, но главный закон таков, что женщины, каково бы ни было их положение, находятся во власти мужских прихотей. Вот как мало я властна над собственной жизнью.       Я все еще пронзаю его взглядом, пока он шаркает в соседнюю комнату. Швея вскакивает и выбегает за дверь, вытирая глаза.       — Ваш сын…       Она хватает меня за локоть и ведет в главную комнату швейной мастерской, не дав закончить.       Наклоняется, вытаскивает мальчика из-под стола и обнимает, все время с тревогой поглядывая на лестницу сзади. Ее сын прижимается к ней, крепко обхватывает мать и всхлипывает. У меня самой слезы наворачиваются на глаза, и я не могу понять, что сильнее: гнев или боль за эту женщину и ее сына.       Швея нежно утыкается носом в его волосы. Замечает в моей руке ленты.       — Я вижу, ты нашла свои ленты. Хорошо, что не забыла зайти. Ты будешь прекрасно выглядеть. — Если бы я не видела того, что случилось минуту назад, и отметины у нее на щеке, ее голос убедил бы меня, что все в порядке.       — Я не хотела мешать… — а может, и хотела, — но я увидела вашего сына и услышала, как ваш муж поднимается по лестнице.       Женщина напрягается всем телом, будто готовясь к тому, что я скажу дальше. Она встает, подтягивает к себе сына, поправляет его одежду. Ему не больше семи-восьми лет, но мешки под глазами — как у ребенка, который слишком много видел.       Она целует его и указывает на комнату напротив мастерской:       — Иди поешь. Завтрак уже на столе.       Она улыбается ему. Он смотрит на лестницу и кивает. Снова обнимает ее. Она глядит на него сверху вниз:       — Папа лучше знает, мой милый. Ты вырастешь таким же хорошим человеком, как он.       Мальчик уходит в соседнюю комнату без улыбки. Швея оправляет платье, избегая моего взгляда.       У меня вырывается вздох. Она оборачивается, поджимает губы:       — Не надо нас жалеть. Пожалуйста. Нам это не нужно.       — Чего бы вы хотели? — спрашиваю я. Делаю шаг к ней. — Вам не обязательно… Я хочу сказать… я могла бы…       — А что ты могла бы сделать? — она тихо смеется. — О, бедняжка. Ты из тех девушек, которые думают, что выход есть, да? Будто что-то обязательно случится и все изменится к лучшему. — Она вздыхает и качает головой, будто сердится. — Хотела бы я, чтобы это было так. Клянусь, хотела бы. Я бы сказала тебе: «Беги, прячься» — но это никогда не сработает. — Ее голос становится таким тихим, что я наклоняюсь ближе. — Ничего нельзя поделать. Совсем ничего.       Мне хочется верить, что выход, возможно, есть, но с каждым днем это чувство угасает. Интересно, когда эта женщина перестала надеяться?       — Ты получила свои ленты, а у меня есть работа. Уходи.       Я колеблюсь.       — Вы заслуживаете большего, чем это. Как и все мы.       Женщина молчит. Я замечаю маленькую царапину над ее глазом. Ее губы приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но она сдерживается.       — Пожалуйста, уходи.