Cinderella is dead // Золушка мертва

      Я медленно выхожу из лавки и вижу Люка, стоящего у телеги.       — Все в порядке? — спрашивает он.       — Нет, — отвечаю я, забираясь на сиденье. — Поехали.       Люк оглядывается на лавку и садится рядом. Когда телега трогается, у меня сводит живот.       — Как думаешь, сколько людей, сделавших выбор на церемонии, на самом деле не подходят друг другу? — спрашиваю я, все еще в оцепенении. Я пытаюсь осмыслить то, чему только что стала свидетельницей.       — Ты имеешь в виду — не подходят по характеру? — уточняет Люк.       — Нет. Я о таких случаях, когда мужчина выбирает жену, а потом плохо с ней обращается. Бьет ее.       Люк смотрит на меня краем глаза:       — Ты не знала, что такое иногда случается?       — Это случается постоянно, — говорю я. — Вот и я о том же. Я и представить не могу, как это ужасно — соблюдать все королевские правила, а потом возвращаться домой, где тебя избивает муж.       — Я понимаю, — тихо говорит Люк.       — Как ты можешь понимать? Тебя не бьют на глазах у твоего собственного ребенка. Тебя никто не заставляет идти во дворец на бал. Тебе сколько — двадцать? И ты говоришь, что никогда не был на балу. Мы не можем позволить себе такой роскоши.       Люк молча смотрит на меня. Он переводит лошадь на медленную рысь, и мы направляемся к моему дому.       — Есть причина, по которой ты едешь так медленно? — спрашиваю я.       Он тепло улыбается:       — Просто надеялся узнать тебя получше, прежде чем, ну…       — Перед балом? — перебиваю я. — До того, как какой-нибудь мужчина решит, что я стану прекрасной наградой для него, и все в моей жизни изменится навсегда?       Люк выглядит слегка озадаченным. Его большие карие глаза бегают по сторонам, будто он повторяет про себя то, что собирается сказать.       — Ты удивительный человек, София.       — Я даже не понимаю, что это значит, — говорю я, все еще с сомнением относясь к его намерениям.       Он ведет телегу дальше, мимо нас проезжает другая. Мы направляемся к подъему, но тут Люк резко останавливается.       Мое сердце начинает биться чаще.       — Что ты делаешь? Почему мы остановились?       Люк смотрит на широкую полосу земли на востоке. Солнце уже высоко поднялось, отбрасывая оранжевый отсвет сквозь легкие облака на яблоневые сады. Деревья там переливаются всеми оттенками красновато-коричневого и золотого — земля готовится к зимнему сну.       Он переводит взгляд на меня, хмурится, губы сжаты в тонкую линию.       — Я хотел бы кое-чем с тобой поделиться.       Он спокоен, говорит мягко и выглядит очень серьезным — это пробуждает мое любопытство. Но я настороже. На всякий случай.       — Ладно. Что такое?       Он отвечает не сразу. Смотрит в сторону, покусывая нижнюю губу.       — Я мысленно прикидывала, как буду от тебя убегать, если ты что-нибудь сделаешь, — говорю я. — Но я почти уверена, что ты не причинишь мне вреда, так что я хочу услышать, что ты хочешь сказать.       — Причинить тебе вред? — он выглядит озадаченным. — Зачем мне это делать?       Я показываю, что оглядываюсь по сторонам:       — Потому что это Лилль. Так здесь поступают.       — Я не могу тебя винить за такое отношение. Но не все так делают.       Я сжимаю переносицу и на миг закрываю глаза. Я знаю. Мой отец — хороший человек, как и отец Лив, и даже отец Люка, кажется, тоже. Но не эти хорошие люди устанавливают правила. Эти порядочные мужчины закрывают глаза на чужие злодеяния.       — Если ты не из тех мужчин, которые ухватятся за первую же возможность поставить женщину на место, то я говорю не о тебе.       Он колеблется мгновение, потом вздыхает:       — Справедливо.       Позади раздается пронзительный свист. Я оборачиваюсь и вижу двух молодых людей — они важно приближаются к нам, выпятив грудь и ухмыляясь.       — Черт, — бормочет Люк себе под нос. Он придвигается ближе ко мне.       — Что не так?       — Ничего. Просто парни из школы.       — Люк! — кричит один из них, широко усмехаясь. Люк не улыбается. — Чем это ты занят прекрасным осенним утром?       — Просто выехал прокатиться. — Голос Люка резкий и сердитый.       — Решил прокатиться? С девушкой? — спрашивает тот, что повыше. Нечто в его голосе заставляет меня замереть. Он оглядывает меня с головы до ног. Его маленькие карие глаза-бусинки напоминают мне стеклянные шарики, с которыми играют дети на нашей улице.       — Я вас знаю? — спрашиваю я.       Парень вскидывает голову:       — Пока нет, но, вероятно, мы сможем это исправить.       — Заткнись, Моррис, — говорит Люк.       — Моррис? — переспрашиваю я, поднимая взгляд на Люка. — Какое прекрасное имя. Очень похоже на «мусор».       На этот раз Люк широко улыбается.       — У тебя острый язычок, — говорит Моррис, свирепо глядя на меня.       — Разве тебе не нужно куда-то идти?       Люк придвигается еще ближе ко мне. Его тело напряжено, кулаки сжаты.       Моррис улыбается, но в этой улыбке нет ничего доброго — мне становится не по себе.       — Ты заявишь права на эту дерзкую девчонку на балу? — спрашивает Моррис.       Люк ощетинивается:       — Почему это тебя волнует?       Я скрещиваю руки на груди. Ненавижу такие разговоры, особенно когда я сижу прямо здесь.       — Она, кажется, не в твоем вкусе, — говорит Моррис, ухмыляясь, будто сказал что-то смешное.       Я что-то упускаю. Страх застилает глаза Люка.       Моррис переводит взгляд между нами:       — Ой. О! — Он хлопает другого парня по спине, и они хохочут. — Она ведь не знает, да?       Люк опускает взгляд на поводья, лежащие у него на коленях. Моррис шагает вперед и берет меня за руку. Я пытаюсь вырваться, но он хватает меня за запястье и крепко держит.       — У Люка полно тайн. Тебе стоит как-нибудь расспросить его о них. — Он смотрит на Люка. — Как звали того парня? Лу…       Не успевает он договорить, как кулак Люка врезается в правую щеку Морриса. Изо рта того вылетают слюна и по крайней мере два зуба. Он отпускает меня, отшатывается, схватившись за челюсть. Другой парень стоит неподвижно, ошеломленный.       Люк выпрыгивает из телеги. Моррис держится за лицо.       — Если ты когда-нибудь произнесешь хоть один слог его имени в моем присутствии, я заставлю тебя пожалеть об этом, — говорит Люк. — Считай, что это единственное предупреждение.       Лицо Морриса раскраснелось, с него капает пот, изо рта течет кровь. Он напрягается, будто собирается снова напасть на Люка, хотя я не знаю, почему он думает, будто это хорошая идея.       — Не делай этого, — говорит ему друг, прочитав выражение его лица. — Давай убираться отсюда.       Он хватает Морриса за руку и тянет прочь, пока они не исчезают за поворотом дороги. Люк забирается обратно в телегу.       Сломанные зубы Морриса, словно жемчужины, торчат из трещин в мостовой.       — Может, нам стоит собрать их и вернуть ему? — спрашиваю я. — Или повесить на нитку, чтобы он носил их на шее?       Люк усмехается, потирает руку и поправляет рубашку.       — Мне жаль, что так вышло.       — Тебе не нужно извиняться, — говорю я. Я бы заплатила, чтобы увидеть, как подлец получает по челюсти. — Моррис пытался тебя разозлить. Почему он тебя так не любит?       Люк смотрит на меня и качает головой:       — Это… сложно.       — Моррис сказал, что я не в твоем вкусе. Ничего страшного, я не обижаюсь. Ты тоже не в моем.       Я пытаюсь разрядить обстановку, но Люк хмурится.       — О, я знаю.       У меня бегут мурашки по коже.       Люк вздыхает, откидывается на спинку сиденья. Он с чем-то борется внутри себя, и с каждым мигом мне все страшнее догадываться, с чем именно.       Он задумчиво смотрит вдаль.       — Вся наша жизнь должна пройти так же, как в истории Золушки. Но что, если… ну, скажем… — Он поворачивается, перебирая поводья. — Почему эта история — единственный образец для наших жизней?       — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — говорю я. — Но нам пора. Моя мать…       Люк бросает на меня быстрый взгляд:       — Когда моя сестра в детстве прочитала эту историю, я…       — Люк… — начинаю я.       — …помню, я подумал, что прекрасный принц был бы хорошим мужем. Для меня.       — Что? — Я дышу так часто, а в уголках глаз вспыхивают маленькие искры.       — Ты хотела выйти замуж за принца? Или… может быть, за принцессу? — спрашивает он.       — Почему ты говоришь со мной об этом? — Мой голос едва слышен, сердце колотится как бешеное. — Мне нужно возвращаться.       — Я не хочу ставить тебя в неловкое положение, и я клянусь, что никогда никому не скажу ни слова. — Его лицо напряжено, глаза опущены. Он с трудом подбирает слова, чтобы продолжить. — Просто я… я знаю о тебе и Эрин.       Меня охватывает дурное предчувствие.       — А что насчет меня и Эрин?       — Я подслушал, как твоя мать разговаривала с моей. — Он внимательно следит за мной, изучая выражение моего лица.       — Что она сказала? — Я не могу представить, чтобы моя мать кому-то рассказывала о моих чувствах. Она даже слышать не хочет, чтобы я говорила об этом.       — Она сказала, что боится: ты не сможешь скрыть чувства к Эрин. Что иногда тебе даже не хочется этого делать.       Вокруг внезапно становится неестественно тихо. Мимо проезжают повозки, но я не слышу стука колес по дороге. Я не вижу ничего, кроме лица Люка. Мне никогда не приходило в голову, что мать может довериться кому-то, кроме отца.       — Зачем ей это делать? — спрашиваю я. — Зачем говорить обо мне с твоей матерью?       Он поворачивается ко мне всем телом:       — Значит, это правда?       На его лице появляется выражение, похожее на надежду. Я ничего не говорю, но мое молчание служит для него достаточным подтверждением.       — Я знаю, каково это — чувствовать, что все хотят, чтобы ты был кем-то, кем ты не являешься. — Его взгляд смягчается, он вздыхает. — Когда мне было семнадцать, я влюбился в парня по имени Луи. Вот о ком говорил Моррис. Он был для меня светом в этом темном мире. Таком темном, София. Ты не можешь себе представить…       — Могу, — отвечаю я, не задумываясь. Волнение от встречи с тем, кто способен понять мои чувства, охватывает меня. Я жду, когда он продолжит.       — Он позволил мне мечтать, какой могла бы быть моя жизнь. Когда я был с ним, все остальное не имело значения. Мы задумали сбежать, но когда Моррис и его брат Эдуард узнали о нас, они рассказали одноклассникам, и, конечно, новость дошла до родителей Луи. Они спросили его, правда ли это, а он не стал отрицать. Они отвели его во дворец в наказание. Больше я его никогда не видел. — Его глаза наполняются слезами.       — Они отказались от него? Вот так просто?       Некоторым людям ужасающе легко расстаться со своими детьми. Я видела это десятки раз, но вообразить такое все еще трудно. Я протягиваю руку и накрываю его ладонь своей.       — Мне так жаль.       Он смаргивает слезы:       — Мои родители поступили бы со мной так же, если бы сестра не убедила их, что наши отношения — это временное, что я из этого когда-нибудь вырасту. Она знала, что это ложь, и я думаю, родители тоже понимали, но они предпочли поверить в это, а не отдавать меня во дворец.       Мое сердце разбивается на тысячу осколков из-за того, что он потерял. Из-за того, что мы все потеряли.       — Людей, которые не вписываются в рамки, установленные королями Мерсайля, просто стирают, будто наши жизни не имеют значения. — Люк опускает голову. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы мужчина женился на другом мужчине? А о женщине, влюбленной в другую женщину? А о тех, кто обнаруживает, что их сердца где-то посередине, — или ни на той, ни на другой стороне?       — Только как поучительные истории, которые заканчиваются тюрьмой или смертью. — Я откидываюсь на спинку сиденья, раздавленная безнадежностью, которая, кажется, всегда овладевает мной.       Люк берет поводья, и мы трогаемся.       — Я могу избегать бала сколько захочу, — говорит он. — Люди даже не подумают ничего такого, если я успею состариться и поседеть, прежде чем отправлюсь во дворец. — Он ерзает, будто ему неловко от собственных слов. — У тебя нет такой возможности, и у меня разрывается сердце из-за тебя с Эрин и из-за всех остальных, кому приходится прятаться.       — За всех остальных? — переспрашиваю я.       Люк кивает:       — Короли, правившие Мерсайлем, хотели бы, чтобы вы верили, что одиноки. Но это неправда. Люди носят маски, чтобы притворяться и оставаться в безопасности. Можно ли их за это винить?       — Думаю, нет, — отвечаю я. Разве не это я делаю? Прячусь. Притворяюсь. Просто пытаюсь остаться в безопасности.       Когда мы приближаемся к дому, тяжесть откровений обрушивается на нас — чувство полного отчаяния становится почти осязаемым. Я вылезаю из телеги и беру сверток с лентами.       — Что ты собираешься делать? — спрашивает Люк.       Я пожимаю плечами:       — Похоже, что у меня нет выбора.       — Мы должны искать выход, — говорит Люк. — И при первой же возможности бежать. Как можно дальше отсюда.       — Как думаешь, за башнями все по-другому? — Я думаю о том, что может лежать за пределами столицы, за самыми дальними границами Мерсайля.       — Может быть. А пока просто старайся оставаться в безопасности. Это все, на что мы способны. — Он протягивает руку и кладет мне на ладонь несколько серебряных монет. — Твоя мать чувствует себя лучше, когда платит мне за поездку, но я сказал ей, что это не обязательно. Может, оставишь их себе? Лучше готовься к своему большому побегу.       Я беру монеты, хотя не думаю, что мне удастся спастись. Не нам с Эрин. Не Люку, не Лив, никому. Мы все здесь в ловушке. Наши истории уже написаны.